Старейшина Илин

— Ванцзи?! — удивился Сичэнь, застыв на пороге. — Откуда ты… — Любопытство и настороженность мелькнули в его глазах, но он быстро взял себя в руки. Посторонился, безмолвным жестом приглашая брата войти в свой дом. — Что он тут делает?! — прогремело сверху, с лестницы, ведущей на второй этаж, когда братья устроились вокруг кухонного острова. Цзян Чэн спускался вниз, его лицо было искажено не столько злостью, сколько ледяным, безоговорочным отторжением. — Чэн, — с мягким, но твёрдым упрёком произнёс Сичэнь, глядя на него. — Он всё-таки мой брат. — Да?! — Чэн подошёл вплотную, сверля взглядом младшего Лань, который сидел, выпрямив спину, будто на допросе. — Тебе напомнить, что он сделал с моим братом? Сичэнь вместо ответа просто положил ладонь на спину Цзян Чэна, мягко погладив напряжённые, будто натянутые струны, мышцы между лопатками. Ванцзи с удивлением отметил, как резко, почти физически, спало то электрическое, искрящееся напряжение, что исходило от Чэна секунду назад. Не исчезло, но затихло, укрощённое этим одним простым прикосновением. — Чэн?.. — тихо, с осторожностью человека, оказавшегося рядом с тигром, начал Лань Ванцзи. — Вы… Цзян Чэн? Он едва успел отшатнуться от метнувшего молнии взгляда, который почти физически обжигал. — Я — Вэй Ваньинь, — прошипел Цзян Чэн, отчеканивая каждое слово. — А «Чэн» — это личное имя, которое вам знать не полагается. Как и находиться здесь! — Чэн! — в голове Сичэня промелькнула сталь. — Тебе, может, надо развеяться? Сходи на пробежку. И Ванцзи опять с изумлением отметил, как мужчина, секунду назад готовый взорваться, немедленно стих. Не сдался, но отступил, переведя фокус ярости. — Ладно! — Цзян Чэн резко отвернулся от младшего Лань, словно стряхивая его с себя. Всё его внимание теперь было отдано Сичэню. — Съезжу в мастерскую. Одолжишь машину? — Конечно, — мягко улыбнулся Сичэнь и протянул ему ключи. — Держи. Чэн молча взял их, бросив последний, испепеляющий взгляд на Ванцзи, вышел, громко хлопнув входной дверью. В доме воцарилась тяжёлая тишина. Сичэнь вздохнул, повернулся к плите и через минуту поставил перед братом фарфоровую чашку с зелёным чаем, от которого струился лёгкий пар. — Вряд ли ты пришёл вспоминать наше счастливое совместное прошлое? — заметил он с лёгкой, усталой усмешкой. Ванцзи вцепился в чашку, как в спасительный круг. Тепло обожгло ладони. Он опустил голову, пряча лицо за паром, и пробормотал глухо, почти неслышно: — Да… Мне нужны ответы. Сичэнь неопределённо хмыкнул, заставив брата поднять голову и посмотреть ему прямо в глаза. Взгляд Сичэня был спокойным, но непроницаемым, как поверхность океана в штиль — невозможно угадать, какая глубина и какие течения скрываются внизу. — А ты уверен, что они тебе понравятся? — спросил он мягко, почти сочувственно. Ванцзи кивнул, снова опустив взгляд. Его пальцы сжали чашку так сильно, что костяшки побелели. — Хорошо, — тихо сказал Сичэнь. Он присел на высокий стул напротив брата, положил локти на столешницу и сложил пальцы. Его поза была открытой, но в ней читалась готовность к битве. — Тогда спрашивай. Ванцзи помедлил. Его взгляд скользнул по интерьеру — по аскетичным линиям, пустым без украшений стенам. Панорамное окно было за его спиной. Там, за толстым, идеально беззвучным стеклом, бушевал океан. Хорошая звукоизоляция не пропускала ни рёва волн, ни воя ветра, но Ванцзи отчего-то отчётливо слышал этот гул. Он видел перед внутренним взором, как огромные, свинцовые волны накатывают на скалы у подножия скал. Всё ближе. Всё сильнее. Грозя поглотить его с головой, смыть все его старые убеждения, оставив только голую, невыносимую правду. Он сделал глубокий, прерывистый вдох, будто готовясь нырнуть в эту самую пучину. — То… — начал он, и голос предательски дрогнул. Он заставил себя закончить. — То, что дядя рассказал мне про Вэй Ина тогда… Это… это была неправда? Он спросил и замер, весь превратившись в слух, в ожидание. Боясь услышать. Боясь не услышать. Сичэнь не отвечал несколько секунд, которые показались вечностью. Он просто смотрел на брата, на его напряжённое, побледневшее лицо, на тень надежды и ужаса в его глазах. Потом его губы, до этого кривившиеся в лёгкой усмешке, стали тонкой, строгой линией. — Да, — наконец произнёс Лань Сичэнь.