Старейшина Илин

Короткое слово повисло в воздухе, плотное и давящее. Ванцзи сидел абсолютно неподвижно, только пальцы на чашке задрожали, пустив по поверхности чая волны. — Неправда, — повторил он тихо, не вопросом, а констатацией, будто проверял прочность пола под ногами. — Всё… всё, что он говорил… о халатности, о сокрытии ошибки… о деньгах… — Неправда, — отрезал Сичэнь. Его голос был ровным, без эмоций и попыток сгладить боль. — Не было никакой врачебной ошибки Вэй Усяня. Была… неудобная правда, которую нужно было замять. И он оказался идеальным козлом отпущения. Блестящий, но дерзкий. Талантливый, но не имеющий мощной семьи за спиной. Любимец публики, падение которого было бы громким и поучительным. Ванцзи поднял на него глаза. В них плескалось немое отчаяние. — Замять… что?.. Сичэнь отставил чашку. Звук фарфора о камень столешницы прозвучал неожиданно громко. — Ты действительно хочешь знать? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучала не усмешка, а усталая горечь. Ванцзи решительно кивнул. Сичэнь тяжело вздохнул. — Представь себе человека, для которого репутация, власть и чистота системы — единственные божества. Представь, что в его царстве что-то идёт не так. Не просто ошибка. Системный сбой. Лечение, которое не должно было провалиться. Препарат, который не должен был убивать. Конкуренты, которые знают слишком много. Благотворительные фонды, которые отмывают не те деньги. — Сичэнь говорил ровно, перечисляя, будто пункты в списке. — Когда такие вещи случаются, нужен не виноватый. Нужен громоотвод. Кто-то, на кого можно свалить всё: и ошибку, и гнев, и расследование. Вэй Ин, с его яркостью и независимостью, был идеальной мишенью. Дядя создал целую конструкцию. Документы, показания «очевидцев», даже моральный облик — всё было приведено в идеальное соответствие с нужной версией. Сичэнь ненадолго замолк, вглядываясь в опустившего голову брата: — Ты помнишь те статьи в профильных журналах? Ту внезапную «проверку» его научных работ? Это был не случай. Это была точно выверенная операция на уничтожение. — А я… — голос Ванцзи сорвался. Он сглотнул, пытаясь протолкнуть слова через ком в горле. — Я поверил дяде… Ванцзи умоляюще посмотрел на брата в поисках поддержки, но увидел только холод в ореховых глазах, пальцы сжались на чашке с остывшим чаем еще сильнее: — Что… Что дядя сделал с ним? — Не надо перекладывать всю вину на дядю, — поправил его Сичэнь, звук его голоса был как удар ножом о лёд. — Ты видел, как он умолял. Помнишь, как он молил выслушать его? Он был в отчаянии. Он пытался что-то объяснить, сказать, что это ловушка, что всё подстроено. Он буквально валялся у твоих ног, хватался за твои брюки. — Сичэнь сделал паузу, давая картине запечатлеться в памяти брата. — А ты… ты оттолкнул его. Ты посмотрел на него сверху вниз, с тем самым выражением холодного, праведного отвращения. Ванцзи слушал, и воздух стал густым. Мужчина поднял руку и потел лоб, нахмурился: — Почему… почему я помню это так смутно? — прошептал Ванцзи, рука его сжалась. — Я помню это чувство… как будто я был не в себе. Как будто смотрел на всё из-за толстого стекла. Его голос доходил искажённым, будто под водой. А в голове гудел только один голос — дяди: «Он лжёт. Он пытается манипулировать. Ты должен быть твёрд». Сичэнь внимательно посмотрел на него, и в его взгляде мелькнуло что-то темное: — Ты что-то принимал в тот период? — Чай, — тихо сказал Ванцзи. — Дядя заваривал мне чай каждый вечер в те недели. Особый чай. «Для ясности ума и крепости духа». — его глаза расширились от ужасной догадки. — Он… он говорил, что это древний рецепт семьи. Я пил. Я чувствовал странную пустоту. Спокойствие. Как будто все острые углы сгладились. Даже боль… была далёкой, абстрактной. — Это был не древний рецепт, — голос Сичэня стал низким и опасным. — Это была экспериментальная смесь транквилизаторов и мягких диссоциативов. Разрабатывали в нашем закрытом проекте для управления стрессом. Один из побочных эффектов — повышенная внушаемость и эмоциональная отстранённость. Идеальный коктейль, чтобы сделать из тебя послушного, «безупречного» судью. Ты не просто поверил лжи, Ванцзи. Тебя химически подготовили к тому, чтобы ты в неё поверил. — Сичэнь потрясенно провел рукой по лицу. — Я… Я тогда решил, что дядя все-таки смог воспитать из тебя свою идеальную копию, поэтому ты так легко поверил ему и оттолкнул Вэй Усяня! — он закрыл лицо руками, — Боже, как же я ошибался!!! — он потрясенно посмотрел на брата, — Он вытравил из тебя саму возможность сомнения. Сделал твой гнев — управляемым, а твою память — размытой. Видимо, дядя был настолько ослеплен желанием избавиться от Вэй Усяня, что рискнул опробовать на тебе экспериментальный препарат! Дядя никогда не испытывал сомнений по поводу своих методов, — горько добавил Сичэнь, — и всегда был уверен в успехе, даже когда становилось очевидно, что это не так, он просто убирал все свидетельства своего провала и начинал все заново. — Он снова зарылся руками в ладони. — Но я никогда не думал… Ох… Прости, брат. Ванцзи смотрел в пространство, и в его глазах отражалось крушение целой вселенной. Вся его «твёрдость», всё его «праведное отвращение»… оказались не его. Это был чужой сценарий, введённый ему в кровь. — Он отравил меня, — выдохнул он, и это звучало как приговор самому себе. — Чтобы я оттолкнул того, кого любил. Чтобы я стал его оружием. — Да, — Сичэнь встал, подошёл к панорамному окну. — Но ты был не единственной его жертвой. Ты был… особым проектом. Для тебя построили отдельную реальность, Ванцзи. Хрустальный кокон. Тебе показывали отфильтрованные отчёты, подставных «благодарных пациентов». Тебя держали подальше от «грязных» отделов. Тебя кормили сказкой о безупречном служении. А когда случился скандал, тебе сказали: «Вот видишь, мир жесток. Но ты — наш, ты — чистый. Мы защитим тебя». И ты проглотил это. Потому что боль была невыносимой, а эта сказка давала оправдание. Она превращала хаос в порядок. Предательство — в справедливость. Ты был живым трофеем. Идеальным доказательством правильности системы. Смотрите, — говорило твоё существование, — вот Лань Ванцзи — честен, чист, успешен. Значит, система, отторгнувшая Вэй Усяня, была права. Сичэнь повернулся, и его голос звучал виновато, но твердо: — Но незнание не снимает вины, Ванцзи, — Химия или нет, кокон или нет, но ты оттолкнул его. Вольно или нет, ты оказался тем самым орудием в руках дяди, которое растоптало Вэй Усяня. Это тот факт, который знает он, и не думаю, что сейчас, по прошествии времени, он захочет слышать твои оправдания. Вынцзи судорожно вдохнул. Сичэнь опустил голову, голос стал совсем тихим: — Я тоже виноват. Я предпочел бегство борьбе. Ушёл. Сбежал, когда понял, во что превратился наш дом. Оставил тебя одного в этой… машине по перемалыванию душ, решив, что ты ее часть. Я должен был разобраться, вытащить тебя тогда. Не вытащил. Просить прощения, думаю, уже давно поздно, я и не ищу прощения. Но и ты пойми, что и тебе не стоит искать прощения у Вэй Усяня, поставь себя на его место и посмотри на себя его глазами, что бы ты сделал сам с собой, будучи на его месте сейчас? Он помолчал, давая брату вдохнуть эту двойную вину. Ванцзи молчал. Слёз не было. Было понимание: он был не просто жертвой обмана. Он был ключевым элементом чудовищной конструкции. — Где он был все эти годы? — спросил он наконец, голосом, лишённым всего. — Выживал, пробивал себе новую дорогу в жизни, — Сичэнь сел обратно. — Скрывался. Выстроил жизнь с нуля. Из обломков. Стал другим человеком. Жёстким. Циничным. Опасным. Таким, каким ему нужно было быть, чтобы выжить. И, — Сичэнь посмотрел брату прямо в глаза, — таким, каким ты, выросший в хрустальном коконе и отравленный ложью, возможно, никогда не сможешь его принять. — Это из-за меня, — прошептал Ванцзи. — Из-за многих. Ты лишь часть системы, которая его сломала. Важная, но всего лишь часть. Ванцзи резко поднялся, прошёлся к окну. Его плечи были неестественно прямыми, будто он держал на них невидимую тяжесть всей лжи и всего яда. — Я… я должен всё исправить. — Ничего исправить нельзя, — устало, но твёрдо сказал Сичэнь. — Можно только нанести новые раны. У него есть сын. Есть жизнь. Хрупкая, но своя. Еще раз повторяю: посмотри на это его глазами, твоё появление — это бомба под всем тем, что он построил. Оставь его в покое. Это будет единственным достойным поступком. Ванцзи обернулся. Его лицо было бледным, но в глазах горел странный огонь — фанатичной, выстраданной решимости. Огонь человека, который увидел, что его жизнь была красивой, отравленной клеткой. — Нет. — Ванцзи… — Нет, — повторил он твёрже. — Я не буду мешать. Я не буду лезть. Но я и не уйду. Я видел его глаза. Там только пепел. И… и его сына. — Голос дрогнул. — Я не имею права претендовать ни на что. Но я имею право… быть рядом. Держать эту бомбу. Или принять взрыв на себя. Я увезу дядю отсюда, он ничего не узнает, а потом вернусь. Если Вэй Ин захочет меня пристрелить — пусть, значит, это будет моим искуплением! Это… это единственное, что осталось от моей «безупречности». Способность быть мишенью. Пусть хотя бы это будет честно. Сичэнь долго смотрел на брата. Видел в нём не того юношу, которого покинул, а незнакомого, израненного мужчину, который впервые сделал собственный, неправильный, безумный выбор. Выбор не системы, не дяди — а своей собственной, теперь уже настоящей совести. — Ты идиот, — тихо произнёс Сичэнь, но в его голосе была усталая горечь и… что-то вроде призрачного уважения. — Он тебя сожрёт заживо. Ванцзи кивнул, принимая приговор. — Пусть. По крайней мере, это будет настоящее. Не та ложь, в которой я жил. В комнате снова воцарилась тишина. На этот раз в ней не было ожидания. Было принятое решение и неизбежность грядущей бури. И два брата, наконец увидевшие друг друга не через призму лжи, долга и яда, а через разбитое стекло одной и той же, чудовищной правды