Старейшина Илин

— Сложный разговор? — Чэн проводил взглядом такси, на котором уехал младший Лань, и перевёл взгляд на стоящего в дверях дома Сичэня. — Угу, — Сичэнь подался вперёд и уткнулся в плечо обнявшего его Чэна. Чэн аккуратно, подталкивая, завёл его в дом и закрыл дверь, в которую его тут же вдавили, впившись жарким поцелуем. — Хочешь поговорить об этом или… — заглянул в глаза любовнику Чэн, когда они оторвались друг от друга. — Или… — выдохнул Сичэнь и потянул футболку Чэна из джинс. Чэн помог, рванув ткань через голову и швырнув куда-то в сторону. Его ладони тут же прижались к горячей коже Сичэня, впиваясь в напряжённые мышцы, пытаясь размять, растопить ледяную скорлупу, которая образовалась вокруг него после разговора с братом. Он целовал его снова и снова: шею, ключицу, уголок губ, и медленно, неотступно, пятился к лестнице, увлекая Сичэня за собой. Они поднимались, не отрываясь друг от друга. Плотные, жадные поцелуи заглушали тяжёлое дыхание. Чэн сорвал рубашку Сичэня, посыпались пуговицы по лестнице и полу. Сичэнь, в свою очередь, расстегнул его джинсы на ходу, ладонь скользнула внутрь, нащупала уже твёрдое, горячее, и Чэн глухо застонал, вдавив его в стену прямо на лестнице. — Не здесь, — прошептал Сичэнь, но сам не мог оторваться от его рта. — Так веди, — Чэн отстранился, глаза горели тёмным, непоколебимым огнём. Они повалились на широкую, застеленную тёмным бельём кровать. Сичэнь упал на спину, и в следующее мгновение Чэн был уже над ним, на коленях, скидывая с него последние остатки одежды. Его взгляд скользил по телу, будто проверяя, всё ли на месте, всё ли его. Потом он наклонился, и его рот обжёг кожу на животе Сичэня, чуть ниже пупка, вызвав резкий, прерывистый вдох. — Чэн… — Сичэнь выдохнул его имя, запрокинув голову в подушки, пальцы вцепились в простыню. Чэн не отвечал. Он говорил телом, прикосновениями, поцелуями, которые становились всё ниже, всё безжалостнее. Его руки крепко держали бёдра Сичэня, не давая тому вырваться, когда он взял его в рот. Сичэнь ахнул, тело выгнулось дугой. Сознание, ещё минуту назад забитое тяжёлыми образами прошлого и словами брата, взорвалось белым светом чистой, животной страсти. Он не мог думать ни о чём, кроме жара, влажности, нарастающего, нестерпимого напряжения внизу живота. Его бёдра непроизвольно дёрнулись навстречу, а Чэн принял этот жест, этот немой призыв, лишь глубже взяв его, заставив Сичэня крикнуть. Когда напряжение достигло пика и уже начало сотрясать его изнутри, Чэн отпустил его. Сичэнь открыл глаза, затуманенные влагой, и увидел над собой его лицо — сосредоточенное, серьёзное, с тенью той самой, знакомой ярости, теперь направленной не на разрушение, а на обладание. Чэн потянулся к тумбочке, не отрывая от него взгляда, достал флакон. Звук щелчка открывающейся крышки был оглушительно громким в тишине комнаты. — Перевернись, — хрипло сказал Чэн, и в его голосе была не просьба, а команда, от которой по спине Сичэня пробежали мурашки. Он повиновался, уткнувшись лицом в подушку, которая пахла морем, мылом, Чэном. Первое прикосновение смазанных пальцев заставило его вздрогнуть, но не от страха, а от ожидания. Чэн готовил его медленно, тщательно, почти методично, но дыхание его было неровным, горячим, оставляющим почти ощутимые следы на его шее. Сичэнь стонал в подушку, каждый звук растворялся в ткани, становясь частью этого интимного, частного мира, который они создавали здесь и сейчас, за стенами, отгораживаясь от всей внешней жестокости. — Готов? — спросил Чэн, и его голос дрогнул. Сичэнь лишь кивнул, не в силах выговорить ни слова. Чэн вошёл в него одним долгим, плавным движением, заполнив собой не только тело, но и ту пустоту внутри, что образовалась в процессе нелёгкого разговора. Сичэнь вскрикнул, его пальцы впились в матрас. Было тесно, почти больно, но это была боль, которую он жаждал — осязаемая, реальная, заземляющая. Чэн замер, давая ему привыкнуть, его губы прижались к влажной коже между лопатками. — Всё? — прошептал он, и в этом слове была забота, спрятанная под слоем неистовства. — Всё, — выдохнул Сичэнь. — Двигайся. Пожалуйста. И Чэн начал двигаться. Сначала медленно, глубоко, вымеряя каждый толчок. Потом ритм ускорился, стал яростным, неумолимым. Сичэнь отзывался на каждый взмах, каждый толчок, теряя остатки контроля, отдаваясь этому примитивному, очищающему огню. Кровать скрипела в такт, их тела сливались в потном, жарком единоборстве, где не было победителя и побеждённого, а было только взаимное поглощение, попытка вдавиться друг в друга так глубоко, чтобы стать одним целым. Чэн наклонился, прижался грудью к его спине, обвил рукой его торс, пальцы снова нашли его возбуждение, сжимая и двигаясь в том же неистовом ритме. Двойная стимуляция была слишком интенсивной, слишком совершенной. Сичэнь чувствовал, как его сознание сужается до точки здесь и сейчас, до этого тела, этого веса, этого голоса, хрипло шепчущего что-то нечленораздельное ему на ухо. Он проваливался в ощущения, как в пучину, и уже не пытался выплыть. Оргазм настиг его внезапно, волной сокрушительного белого света, вырвав из груди глухой, сдавленный крик. Его тело сжалось вокруг Чэна, и это стало последним толчком. Чэн с рычанием, похожим на стон, вогнал в него себя в последний раз и замер, трясясь всем телом в тихих конвульсиях наслаждения. Тишина, наступившая после, была густой, наполненной только звуком их неровного, совместного дыхания. Чэн осторожно вышел из него и рухнул рядом, на спину. Через мгновение его рука потянулась, нащупала руку Сичэня и сцепила их пальцы — крепко, молча, без слов. Тишина в спальне была тёплой, живой, наполненной биением двух сердец, постепенно возвращавшихся к обычному ритму. Пальцы Чэна всё ещё были переплетены с пальцами Сичэня, лежащего рядом с закрытыми глазами. Но напряжение, сброшенное телом, теперь вернулось в мысли. Чэн повернулся и провёл рукой по скуле Сичэня: — Очень тяжёлый разговор был? — Да, — тихо, почти беззвучно, сказал Сичэнь в потолок. — Я… многое открылось с новой стороны. И боюсь, это сломало Ванцзи. Чэн повернул голову на подушке, изучая профиль любовника. — Расскажешь? Сичэнь тоже развернулся к нему лицом и начал тихий, полный боли пересказ разговора с братом. — Он теперь не отступит, — почти неслышным шепотом закончил Сичэнь. — Сказал… что увезёт дядю и вернётся. Что будет рядом. Что готов быть мишенью, если понадобится. — Идиот, — отозвался Чэн, но в его голосе не было прежней ярости, только усталая констатация факта. — Но кажется, наконец-то начал что-то понимать. Хоть и с десятилетним опозданием. Сичэнь тяжело вздохнул: — Ты не понял. Он не «начал понимать». Он получил информацию, которая перевернула его мир с ног на голову. И на этих развалинах он строит новую реальность — с миссией, с искуплением. Такие конструкции… они хрупкие и фанатичные. Он полезет на рожон. И Вэй Усянь его сломает. Не фигурально. Буквально. Он ему пообещал, что пристрелит, если он к ним с сыном ещё раз сунется, и я склонен верить этому… Чэн неопределённо хмыкнул: — Вряд ли. Несмотря на его грозную репутацию, несмотря на то, что ему пришлось стать таким, какой он есть сейчас, он всё-таки врач. Его призвание — спасать жизни, а не забирать их. Он ничего не сделает твоему брату, если не будет чувствовать реальной угрозы себе или своему окружению. Если только… — Чэн неожиданно замолк. — Если только?.. — обеспокоенно переспросил Сичэнь. Чэн вернулся в реальность из далёких мыслей, в которые внезапно улетел, и посмотрел внимательным взглядом на Сичэня: — А с чего вы взяли, что дядя так просто отпустит его?!!! Глаза Сичэня округлились в понимании. — Вот именно, — кивнул Чэн, как будто они вели мысленный диалог. — Ванцзи вернётся, и на хвосте притащит сюда дядю… — Надо срочно связаться с ним! — подорвался Сичэнь и тут же осел обратно. — Но я даже не взял его контактов… Какое-то время они смотрели друг на друга в поисках вариантов. Чэн вдруг щёлкнул пальцами: — Цин! — Что? — не понял Сичэнь. — Выписывая дядю, ему всё равно придётся общаться с Вэнь Цин, — пояснил Чэн. — Вот она с ним и поговорит. Заодно, может быть, как независимый голос разума, сможет убедить отказаться от идеи мозолить тут Вэй Ину глаза! Сичэнь скептически фыркнул на это предложение. — Ну, хотя бы донесёт степень опасности его возвращения после разрыва с дядей! — пожал плечами Чэн. — Он волен уходить от дяди, строить свою новую жизнь, но уж точно я ему не позволю опять подставить под удар брата и племянника!!! — решительно закончил Цзян Чэн. — Хорошо, — согласно кивнул Сичэнь. — Но Вэнь Цин-то зачем в это лезть? — Ну, во-первых, Вэй Ин ей друг, и, что ещё важнее, друг, и даже кумир её психованного братца. А во-вторых, — впервые за этот разговор Чэн лукаво улыбнулся, — у меня есть кое-что предложить взамен, перед чем она не устоит. Взгляд Сичэня ощутимо потемнел, а из горла раздался приглушённый рык: — Чэн! Мне пора начать ревновать? — А? — опешил Чэн от такого поведения, но всё-таки пояснил. — Нет и нет. Просто у меня есть интересующая её информация. — Хорошо, — выдохнул Сичэнь, подавшись вперёд и нависнув над любовником. — Потому что ты мой. И ничей больше! — Сичэнь! — притворно возмутился Чэн, впрочем, не особо сопротивляясь. — Что за ненасытность?! — Тебя мне всегда мало, — прошептал уже на ухо Сичэнь, накрывая его тело своим.