Старейшина Илин

Чэн, глядя на дверь, закрывшуюся за младшим Лань, повернулся к Сичэню. — Так, с ним всё ясно. Так же не все дома, как и у Вэй Ина. Но я удивлён, что ты так спокойно воспринял весь этот… — Он обвёл рукой помещение, где на полу всё ещё лежали два тела. — …спектакль. — А почему я должен как-то шокироваться? — приподнял бровь Сичэнь. — То, что Старейшина способен на такое, я понял давно. Чэн зло усмехнулся, но в его глазах вспыхнуло отчаяние. — Я сейчас не про него! Я про себя! Ты что, думал, я просто так сюда вас притащил?! Я знал, что здесь будет происходить! Понимаешь, ЗНАЛ! — он перешёл почти на крик, его голос сорвался, ударившись о голые стены. — Я — Вэй Ваньинь! Младший брат Старейшины Илин! И я полностью и безоговорочно поддерживаю всё, понимаешь, ВСЁ, что он делает и будет делать! — Он сделал шаг к Сичэню, его лицо исказила гримаса боли. — Подумай ещё раз! Тебе ЭТО надо?! — и в конце он неожиданно сорвался на надломленный, стыдливый всхлип. — Я… такой тебе нужен? Он не успел ничего добавить, потому что в следующий миг его грубо прижали к ближайшей стене. Спина ударилась о холодный бетон, но боль от удара была ничто по сравнению с яростным давлением тела Сичэня, пригвоздившего его на месте. — Дурак! — спокойно, но с такой силой, что слово прозвучало как клятва, произнёс Сичэнь. — Я давно это понял. И давно принял решение. Ещё до того, как ты сам что-то решил для себя насчёт нас! Вэй, говоришь? Отлично. Я давно хочу поменять фамилию. Вэй Сичэнь. Звучит? Чэн уставился на него широко открытыми глазами, в которых смешались шок, неверие и робкая, почти болезненная надежда. — Это… ты мне сейчас предложение, что ли, делаешь? — Да! — решительно, без тени сомнения, произнёс Сичэнь. И прильнул к его губам в страстном, почти яростном поцелуе, прижимаясь всем телом, вдавливая Чэна в стену, в холод, в смерть, окружавшую их, утверждая жизнь, тепло, выбор. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. — Сичэнь, ёб твою мать… — выдохнул Чэн, и в его голосе прозвучало не столько ругательство, сколько изумлённое открытие. — Да у тебя стоит! — У тебя тоже, — Сичэнь накрыл его пах ладонью, твёрдо и без обиняков, а потом ловко дёрнул пряжку его ремня. Металлический звук прозвучал в тишине неприлично громко. — Но не здесь же! — попытался запротестовать Чэн, бросая взгляд на трупы в центре комнаты. — Здесь! И сейчас! — решительно, почти свирепо, произнёс Сичэнь, стягивая с него джинсы и нижнее бельё одним резким движением. — Чтобы я больше никогда не слышал от тебя даже намёка на то, что я могу тебя не хотеть просто потому, что ты считаешь себя чего-то там недостойным. — Ты псих, — резюмировал Чэн, уже не сопротивляясь, впадая в сладкое, головокружительное подчинение настойчивым, знающим рукам. — Ещё какой, — подтвердил Сичэнь, подхватывая его под ягодицы и прижимая к себе так, что между ними не осталось и миллиметра пространства. Холод стены контрастировал с пылающим жаром их тел. Развратный стон эхом разнёсся по гулким, пустым коридорам морга.

***

Развязный стон, эхом разнёсшийся по гулким коридорам морга, звучал здесь чужеродно и дико, как призыв живого мира в царство вечного холода. Вэнь Нин поднял голову от секционного стола и прислушался на секунду, затем он вернулся к своему занятию. — Тебе не мешает? — раздался тихий голос сзади. Его игнорировать было сложнее: не многие задерживались надолго в его владениях. — Нет, — спокойно ответил Вэнь Нин, даже не оборачиваясь. Вода с легким плеском стекала в слив. — Это просто звук. Не громче, чем гул холодильников. Сзади раздались мягкие, уверенные шаги по кафельному полу, и человек остановился рядом с секционным столом. — А моё присутствие не мешает? Вэнь Нин безразлично пожал одним плечом, не отрываясь от работы. — Нет. Просто… странно. Долго тут находиться могут не многие. — Меня не пугают мёртвые люди, — ответил Сун Лань. Вэнь Нин наконец оторвался от своего занятия. Он повернул голову и посмотрел на собеседника прямо. Его взгляд через защитные очки был абсолютно прямым, немигающим, лишённым привычных социальных фильтров — смущения, оценки, интереса. Он знал, что такой взгляд выдерживают немногие. Он видел, как от него отводили глаза даже самые чёрствые санитары. Сун Лань не отвёл взгляд. Он не смутился, не нахмурился. Он просто смотрел в ответ, и в его тёмных глазах читалось не вызов, а внимание и интерес. — А я? — спросил Вэнь Нин. — Нет, — ответил Цзычэнь так же лаконично, попадая в его безэмоциональный тон. — Ты интересный. Слова повисли в воздухе, смешавшись с запахом формалина и хлорки. Вэнь Нин медленно вернулся к телу, снова взял губку. — Я не могу ответить на твои чувства, — произнёс он, проводя губкой по разрезу на груди. — Знаю, — сказал Сун Лань. — Я и не прошу. — Он сделал паузу, наблюдая, как ловкие, длинные пальцы Вэнь Нина промывают ещё один разрез с такой же тщательностью, с какой художник промывает кисть. — Можно мне помочь? Вэнь Нин снова безразлично пожал плечами. Не соглашаясь, но и не прогоняя. Сун Лань нашёл на соседнем столике запасной фартук и перчатки. Какое-то время они работали молча. Сун Лань действовал аккуратно, следуя немым указаниям — подавал инструменты, помогал перевернуть тяжёлую конечность. Он больше наблюдал, как Вэнь Нин обращается с мёртвой плотью — не как с отходом или объектом отвращения, а как с чем-то… заслуживающим внимания. Почти уважения. — Что ты чувствовал, когда делал это? — наконец спросил Сун Лань, кивком обозначая не тело на столе, а то, что произошло наверху. Вэнь Нин замер на мгновение. Губка зависла в воздухе. — Не знаю… как назвать, — начал он медленно, подбирая слова, как ребёнок, описывающий новое ощущение. — Было… тихо внутри. Очень тихо и ясно. Все эти шумы… голоса в голове, которые всегда что-то шепчут, просят… они затихали. Я видел всё очень чётко: кожу, мышцы, где лучше резать, чтобы было эффективно и… красиво. Мне было… хорошо. Спокойно. Я чувствовал себя… нормальным. — Он на секунду замолчал, будто проверяя воспоминание на точность. — Сестра говорит, что это называется счастьем. Не знаю. Может быть. — И как надолго тебе хватит воспоминаний об этом? — спросил Сун Лань. Его вопрос не звучал осуждающе. Скорее, как попытка понять механизм. Тут Вэнь Нин наконец улыбнулся. Любой другой отшатнулся бы от этой улыбки — она была искренней, почти радостной, но совершенно лишённой того тепла, которое обычно с ней ассоциируется. — Надолго, — сказал он с лёгкостью. — У меня есть тела. Фотографии. Вэй Ин научил меня, как сохранять эти воспоминания как можно дольше. Он снова погрузился в молчание, а затем, неожиданно, словно делясь самым сокровенным секретом, продолжил: — Я собираю коллекцию. Это тоже посоветовал Вэй Ин. Особенные… экземпляры. Фотографии, отпечатки, иногда… образцы тканей. Это помогает, когда уже невмоготу, и тишина внутри снова начинает заполняться шумом. Я смотрю на них, и шум стихает. Они напоминают мне, что я могу быть спокойным. — Понятно, — просто ответил Сун Лань, без тени отвращения или паники. Он просто принял информацию, как принимает задание. И продолжил молча помогать, вытирая инструмент и складывая его на место. — Странно… — снова подал голос Вэнь Нин, остановившись и глядя на свои руки в перчатках. — До сих пор спокойно об этом я мог говорить только с сестрой и Вэй Ином. Больше… никто меня не понимал. Они или боялись, или злились, или делали вид, что не слышат. — Я не буду врать, что понимаю, — честно ответил Цзычэнь, встречая его взгляд. — Но мне интересен ты. Твоя… тишина. Твоя ясность. Я бы хотел узнать больше. О тебе. О твоей жизни. О том, как ты видишь мир. — Почему? — Вэнь Нин снова остановился, его голос прозвучал искренне недоуменно. Для него не существовало непрактичных, бесцельных действий. Всё должно было иметь причину и функцию. Сун Лань на этот раз задумался дольше. Он смотрел не на Вэнь Нина, а куда-то в пространство перед собой, собирая мысли. — Сестра показала тебе, что такое родственные чувства, — произнёс он наконец, медленно и вдумчиво. — Вэй Ин — что значит дружба и принятие. Они дали тебе инструменты… чтобы жить среди людей. — Он перевёл взгляд обратно на Вэнь Нина, и в его глазах появилась редкая, почти неуловимая мягкость. — Позволь мне показать тебе, что такое любовь. Их руки, занятые одним делом, на секунду соприкоснулись — палец в перчатке Сун Ланя коснулся тыльной стороны ладони Вэнь Нина, обёрнутой в резину. Вэнь Нин не отдёрнул свою руку. Он просто позволил прикосновению быть, наблюдая за ним с тем же научным интересом, с каким смотрел на вену под кожей. Это не вызвало в нём ни трепета, ни отторжения. Но в его вечно шумящем внутреннем мире на миг воцарилась та самая, редкая, драгоценная тишина.