Старейшина Илин

Вэй Ин спускался по лестнице и только на третьем пролете понял, что творит какую-то дичь. Рука горела огнем — он успел забыть, как врезал по бетону, а теперь каждый удар сердца отдавался в разбитых костяшках пульсирующей болью. Хорошо хоть не сломал. Кажется. Он остановился, прижался лбом к холодной стене и выдохнул. Сердце колотилось где-то в горле, в голове все еще крутился голос Ванцзи: «Значит, буду ждать всегда». Идиот. Какой же идиот. Нужно было обработать руку. В приемный покой нельзя — там Цин, увидит, начнет допрос с пристрастием. В процедурной медсестры шум поднимут. Вэй Ин хмыкнул и спустился на цокольный этаж. Он шел и думал о Ванцзи. О том, как тот стоял за спиной: близко, но не касаясь. О том, как сказал «буду ждать всегда». О том, что впервые за много лет Вэй Ин не знал, что делать дальше. Раньше было просто: боль, злость, выживание. А теперь… — А-Нин, ты тут? — крикнул он, толкая дверь в секционную. Свет здесь был другой — холодный, белый, безжалостный. Кафель на стенах отражал его тысячью бликов, стальные столы поблескивали стерильной чистотой. Тихо гудели холодильники, где хранились те, кого уже не спасти. Вэнь Нин стоял у дальнего стола и что-то рассматривал под микроскопом. Услышав голос, он поднял голову и моргнул — медленно, словно просыпаясь. — Вэй Ин, — сказал он ровно. — Чем занят? — Вэй Ин подошел ближе, заглянул через плечо. Под микроскопом лежал какой-то образец ткани — Вэй Ин не стал вникать. Подкатил стул и уселся на него верхом, глядя на Вэнь Нина. — Ты поранился. — Нин глянул на руку Вэй Ина. — Ага, — Вэй Ин поднял кисть, рассматривая разбитые костяшки. Кровь уже запеклась темной коркой, но кое-где еще сочилась. — Дурь в голову ударила. Есть чем обработать? Нин кивнул и отошел к шкафу. Движения у него были плавные, экономные — никаких лишних жестов. Он вообще делал только то, что нужно, и ровно столько, сколько нужно. Вэй Ин привык к этому, но прекрасно понимал, что обычному человеку такое поведение кажется жутковатым. — Давай сюда. — Нин поставил на стол алюминиевый лоток с антисептиком, бинтами и ватой. Сам сел напротив, жестом попросив Вэй Ина протянуть руку. Он обрабатывал раны аккуратно, но без той преувеличенной осторожности, с которой это делают обычные люди, боящиеся сделать больно. Он просто делал то, что нужно: очищал, смазывал, заматывал. Больно было, но Вэй Ин терпел, рассматривая макушку склоненного Нина. — А-Нин, — позвал он, когда молчание затянулось. — Да? — У тебя все хорошо? Нин поднял глаза. В них не было вопроса — только ожидание. — У меня все хорошо, — ответил он. — Еда есть. Работа есть. Сестра рядом. Ты рядом. — Он чуть наклонил голову, будто прислушиваясь к себе. — Да. Все хорошо. — Я не про то, — Вэй Ин усмехнулся. — Я про… Говорят, у тебя появился новый друг. Нин замер на секунду. Руки его продолжали бинтовать — тело не останавливалось, даже когда мысли уходили куда-то вглубь. — Друг? — спросил он. — Цзычэнь, — пояснил Вэй Ин. Вэнь Нин медленно кивнул, одновременно закончив с рукой и отпуская ее. — Он тебе нравится? Нин снова поднял глаза. В этот раз в них появилось что-то — не эмоция, скорее попытка понять вопрос. — Я не знаю, что значит «нравится», — сказал он наконец. — Сестра объясняла. Она говорила: «нравится» — это когда ты хочешь быть рядом с человеком, когда думаешь о нем, когда его присутствие делает… — он запнулся, — делает хорошо внутри. Я не чувствую этого. Вэй Ин вздохнул. — А что ты чувствуешь, когда он рядом? — спросил он мягко. Нин поднял глаза. — Тишину, — ответил он. — Тишину? — Обычно внутри меня шумно, — Нин приложил руку к груди, туда, где сердце. — Много сигналов. Надо делать то, надо делать это. Люди говорят, я должен реагировать. Сестра объясняет, как правильно. Ты объясняешь. Все объясняют. А внутри — шум. Я устаю от шума. Вэй Ин молчал, боясь спугнуть. Нин редко говорил так много. — А с ним тихо, — продолжил Нин. — Он не ждет, что я что-то почувствую. Не требует. Просто сидит рядом. Смотрит на меня. Иногда трогает. — Нин опустил взгляд на свои руки. — Это не больно. Это… не шумно. — Солнышко, — выдохнул Вэй Ин и вдруг понял, что улыбается. — Ты понимаешь, что это и есть «нравится»? По-твоему? Нин посмотрел на него долгим взглядом. — Тогда почему я не чувствую того, что чувствуют другие? — спросил он. — Сестра говорит, когда ей кто-то нравится, у нее внутри тепло. У меня нет тепла. Только тишина. Вэй Ин протянул здоровую руку и взлохматил Нину волосы. Тот позволил — не отстранился, но и не прильнул к ладони, как сделал бы обычный человек. Просто сидел и принимал. — Слушай сюда, — сказал Вэй Ин. — Ты не обязан чувствовать как все. Ты вообще не обязан ничего чувствовать. Если тебе с ним тихо — это уже подарок. Поверь мне, иногда тишина дороже любого тепла. — Подарок? — Нин наклонил голову, обдумывая слово. — Ну да. То, что дают просто так. Без условий. — Он дает мне тишину? — уточнил Нин. — Похоже на то. Нин задумался. В секционной повисла тишина — настоящая, густая, только холодильники гудели в углу. — А я ему что даю? — спросил Нин вдруг. — В смысле? — Сестра говорит, в отношениях важно, чтобы обе стороны что-то давали. Я не знаю, что я даю Цзычэню. Он не говорит. Просто сидит. Вэй Ин хмыкнул. Вот это поворот. Нин, который не чувствует эмоций, пытается разобраться в этике отношений. — Думаю, ты даешь ему то же самое, — сказал Вэй Ин. — Тишину. С ним ты не пытаешься быть кем-то другим, да? Не имитируешь? — Нет. С ним не надо. Он и так видит. — Вот. Для таких, как Цзычэнь… для людей, которые видели много дерьма, тишина — подарок. Ты не просишь его быть другим. Не ждешь, что он развеселит тебя или согреет. Ты просто есть. И ему этого достаточно. Нин переваривал информацию. Вэй Ин смотрел на него и думал, какой же это странный, нелепый, невозможный союз — патологоанатом с пустотой внутри и наемник, который убивает за деньги. Но если подумать — кто еще поймет Нина, если не человек, привыкший к смерти? — Вэй Ин, — сказал Нин, поднимая глаза. — А ты? — Что я? — Ты тоже ищешь тишину? Вэй Ин замер. Вопрос застал врасплох — простой, прямой, без всякой задней мысли. Нин не умел задавать вопросы с подтекстом. Он просто смотрел фактам в лицо и хотел понять. — С чего ты взял? — У тебя рука разбита, — Нин кивнул на замотанные костяшки. — Ты злишься. Сестра говорит, когда человек злится и бьет стены, значит, внутри слишком шумно. Когда мне шумно, я хочу резать. Но обычным людям это нельзя, они делают по-другому. Вэй Ин открыл рот, закрыл, снова открыл. Возразить было нечего. — Допустим, — сказал он осторожно. — И ты пришел сюда, — продолжил Нин. — Ко мне. Потому что здесь тихо. — Ну… — Ты всегда приходишь, когда шумно, — Нин говорил ровно, без осуждения, просто констатируя наблюдения. — После тяжелых операций. После ночных кошмаров. Когда что-то происходит с А-Юанем. Когда Цзян Чэн кричит. Ты приходишь, садишься в углу и молчишь. Иногда засыпаешь. Я смотрю, чтобы никто не мешал. Вэй Ин сглотнул. Он знал, что Нин наблюдательный, но чтобы настолько… — А сейчас? — спросил Нин. — Сейчас что шумит? — Человек один, — выдохнул Вэй Ин, сдаваясь логике голых фактов. — Лань Ванцзи? Вэй Ин дернулся так, что задел больной рукой край стола. Шикнул, зажимая кисть, уставился на Нина круглыми глазами. — Откуда… — Он часто на тебя смотрит, — пояснил Нин. — В столовой, в коридорах, у операционной. Когда ты не видишь. Я вижу. Я много вижу. — Господи, — выдохнул Вэй Ин. — Ты как камера наблюдения. — Сестра говорит, у меня хорошая память на детали, — кивнул Нин, принимая это как комплимент. — Лань Ванцзи смотрит так же, как Цзычэнь смотрит на меня. Вэй Ин поперхнулся воздухом. — В смысле? — голос предательски дрогнул. — Цзычэнь смотрит и ничего не требует, — объяснил Нин. — Просто смотрит. Ждет. Лань Ванцзи тоже смотрит и ждет. Я вижу. — Он не… мы не… — Вэй Ин запутался в словах. — Это другое, А-Нин. — Почему другое? — Потому что… — Вэй Ин замялся. Как объяснить Нину то, в чем сам не мог разобраться? — Потому что между нами было плохое. Очень плохое. Он… его семья… они… — Он сделал тебе больно? — спросил Нин прямо. — Да. Нет. Не он. То есть и он тоже, но… — Вэй Ин схватился за голову. — Блядь. Это сложно. Нин ждал. Терпеливо, не перебивая. У него хорошо получалось ждать. — Понимаешь, — начал Вэй Ин медленно, — я думал, что он предал меня. Смотрел, как меня уничтожают, и молчал. Годы я жил с этой мыслью. Ненавидел его. Хотел убить. — А теперь? — А теперь оказалось, что он не молчал. Его заставили. Отравили наркотиком, использовали… Нин наклонил голову, обдумывая. — Как будто связали, — сказал он наконец. — Вроде того. Наверное. — Вэй Ин ожесточенно потер лицо здоровой рукой. — Я пока не могу понять, насколько это был он, а насколько… не он. — И ты злишься, что не знал? — Я злюсь, что не могу теперь злиться на него, — выдохнул Вэй Ин. — Понимаешь? Я привык злиться. Это было удобно. Просто. Понятно. А теперь… — Теперь шумно, — закончил Нин. — Именно. Нин помолчал, потом спросил: — Он тебе дорог? Вэй Ин дернулся. — Что? — Ты говоришь про него так, как сестра говорит про людей, которые ей дороги. Когда она волнуется, но не хочет показывать. У тебя голос меняется так же. — Ничего у меня не меняется, — буркнул Вэй Ин, отворачиваясь. — Меняется. Я слышу. Вэй Ин уставился в стену. Кафель отражал его собственное растерянное лицо, искажая в гротескную маску. — Допустим, — сказал он глухо. — Допустим, дорог. И что? — Ничего, — ответил Нин. — Я просто спросил. Чтобы понять. — Понять что? — Почему ты отталкиваешь его? Вэй Ин резко обернулся. — Я не… — он затих. — Потому что я не знаю, что ему сказать. — Скажи правду, — пожал плечами Нин. — Я всегда говорю правду. Это проще. — Не всем можно говорить правду, А-Нин. — Ему можно. — С чего ты взял? Нин посмотрел на него долгим, немигающим взглядом. — Он смотрит на тебя и ничего не требует. Просто ждет. Такие люди не предают. Цзычэнь тоже не предаст. Я знаю. Вэй Ин прикрыл глаза. В груди жгло — то ли от слов Нина, то ли от того, что в них была правда, то ли от того, что эту правду он не хотел принимать. — Ты слишком хорошо научился читать людей, — сказал он устало. — Но сейчас ты ошибаешься. Это человек уже однажды предал меня. И даже если это не полностью его вина, я не могу теперь просто так взять и снова довериться ему. — Сестра учила, чтобы я понимал, кому можно верить, а кому нет, — уверенно возразил Вэнь Нин. — Лань Ванцзи можно верить. — Откуда такая уверенность? — Он приносит тебе кофе, — ответил Нин просто. — Каждый день. Даже когда ты не берешь. Даже когда огрызаешься. Он все равно приносит. Я вижу. Человек, который делает что-то каждый день без гарантии, что это примут, — он не враг. Вэй Ин молчал. Потому что возразить было нечего. — Не отталкивай его, Вэй Ин, — сказал Нин. — Тишина сама не придет. — Откуда ты знаешь? — Я жду тишину много лет, — ответил Нин. — Иногда она приходит. Иногда нет. Но если не идти туда, где она может быть, — не придет никогда. Вэй Ин смотрел на Нина и видел перед собой не того странного парня, которому объясняли, как надо чувствовать, а кого-то… мудрого. По-своему. — Ты вырос, солнышко, — сказал он тихо. — Я всегда был большим, — Нин нахмурился, не понимая. — Я не про рост. Нин подумал, потом кивнул, принимая, понимая, что смысл от него ускользает, но это нормально, он привык верить словам Вэй Ина.