Песни Феникса (Songs of the Phoenix)

      Ее прибытие в Отдел тайн сопровождалось неким чувством ужаса, и Стефани не могла сказать, что это чувство ослабло, когда она поняла, почему она получила срочную записку, в которой говорилось, что ей нужно "принести свою задницу в Зал Пророчеств, даже если ей придется кого-то убить, чтобы пройти".       Как будто это предвещало что-то хорошее. Тем не менее, она не могла сказать, что весь этот ужас действительно отражает то, что она почувствовала, когда вошла в комнату, которую избегала с момента борьбы с Волдемортом все эти годы назад, и обнаружила Руби, стоящую над Элли и Джеймс и выглядящую так, будто она понятия не имеет, что делать. Стефани тоже не знала, что ей делать. Ей потребовалось полторы минуты, чтобы понять, что она видит, и даже тогда она была уверена, что понятия не имеет, на что она смотрит.       Потому что перед ней была Элли, лежащая на полу, волосы вокруг нее рассыпались золотым ореолом — и они действительно выглядели золотыми, не светлыми, как обычно, а глубоко золотыми, такого цвета больше всего в самых глубоких подземельях Гринготтса, — глаза были закрыты, а рот открыт, и из него исходила самая прекрасная и самая жуткая песня феникса, которую Стефани когда-либо слышала.       Так что нет, она действительно не понимала, что происходит, и не представляла, как ей помочь, потому что даже Джеймс не решалась прикоснуться к ее матери, а Стефани однажды видела, как Джеймс погладила одичавшего тигра, когда ее родители не смотрели.       — Помоги, — умоляла Руби, когда повернулась и увидела Стефани.       — Конечно, — легко ответила она. — Каким хером я должна помочь?       Руби пожала плечами:       — Я не знаю. Ты была ближе всех, и я не могу позвать Гарри, потому что предполагаю, что он начнет выкрикивать песню феникса, как это делает Джеймс, когда пытается до нее дотронуться.       Несмотря на серьезность ситуации, Стефани не могла не быть заинтригованной.       — Это заразно?       — Очевидно, — подтвердила Руби. — Джеймс не могла отпустить ее, мне пришлось физически оттащить ее, но это хотя бы остановило пение - оно чертовски жуткое.       — Что случилось? — Стефани подошла ближе, задавая вопрос, принимая позицию Джеймс за точку, до которой она может дотянуться, прежде чем начнут происходить плохие вещи. Элли, казалось, не испытывала боли, наоборот, она выглядела вполне умиротворенной, просто она совершенно не замечала окружающей обстановки. Стефани провела рукой взад-вперед по закрытым глазам Элли, что обычно заставляло подругу отмахнуться от нее, независимо от того, открыты глаза или закрыты, но в этот раз никакой реакции не последовало.       Ей показалось странным, что не было никакого пламени. Что бы ни происходило в ее голове, что вызывало песню феникса, похоже, это не причиняло ей ни страданий, ни радости, просто общее теплое свечение, такое, какое бывает у человека, а не у феникса.       — Джеймс определила, какое из пророчеств феникса предназначалось Элли, и она взяла его с полки.       Стефани вскинула брови и посмотрела на Джеймс в поисках подтверждения. Младшая Поттер пожала плечами.       — Я вижу разницу в цветах, — объяснила она, как будто это было совершенно нормально. — Я просто знаю, какой из них для мамы, а какой я могу потрогать.       — Но с тобой ничего не случилось?       — Я не трогала его. — Джеймс закатила глаза, как будто даже она не могла поверить в уровень глупости своей собственной матери. — Это достаточно странное чувство — слушать мамино пророчество.       — Делать что? — Руби фыркнула, но Стефани заговорила над ней, прежде чем она смогла сказать что-то еще. — Ты можешь понять, что поет твоя мама?       — Вроде того? — Джеймс заколебалась. Это не похоже на обычный разговор, это больше похоже на попытку интерпретировать чувство, цвет и звук, стоя вверх ногами с мизинцем, привязанным к большому пальцу.       Стефани моргнула. Она повторила слова в голове, но ни на второй, ни на третий раз они уже не имели смысла.       — Прости, что?       — Точно! — Джеймс удовлетворенно кивнула. — Просто пытаться понять это — мучительно!       Стефани посмотрела на Руби, но Руби выглядела еще более растерянной, чем она, так что с этой стороны помощи не последовало.       — Хорошо, — медленно произнесла Стефани, жалея, что в Министерстве не было никого другого, кто мог бы принять вызов о помощи. Почему Рон не мог быть в своем кабинете? Или даже Эбби? Черт возьми, Стефани была бы довольна тем, что бросила это Джорджу и пробежала бы милю, даже если бы это означало, что она не сможет вернуться домой на пару дней, потому что действительно, какого черта она должна была делать?       — Как долго она в таком состоянии?       — Около часа, — призналась Руби.       — Ты ждала целый час, чтобы позвать на помощь?       — Да, — призналась Руби.       — Почему? — потребовала Стефани. — Что если это навсегда?       — Ну, песня не повторяется, — рассудила Руби.       Стефани обдумала это. Конечно, есть смысл не волноваться, если песня, которую пела Элли, еще не повторилась, но достаточно ли они знают о песне феникса, чтобы понять, что это означает, что все в конце концов прекратится? Что, если эта песня будет звучать несколько дней? Недели? Может быть, даже годы?       — Нет, — медленно (и нерешительно) ответила Джеймс на ее вопрос. — Я так не думаю. Это похоже на историю, как будто я уже слышала середину, так что в любой момент я услышу конец.       Руби бросила на нее обиженный взгляд.       — Может быть, если бы ты дала мне всю информацию в начале, мне бы не пришлось начинать всех пугать?       Джеймс бросила на нее такой же взгляд.       — Ну, я не знала этого с самого начала, — защищалась она. — Я даже не знаю, что я здесь делаю. Я всего лишь ребенок!       Руби раздраженно вскинула руки.       — У тебя есть идеи, как вытащить отсюда твою маму или сколько еще будет продолжаться эта песня?       Джеймс наклонила голову в сторону, внимательно слушая песню, которую пела ее мать, и обдумывая вопрос.       — Я думаю, может быть, она уже почти закончилась.       Стефани прослушала песню еще раз, но если в тоне песни и были какие-то изменения, то она их не услышала. Для нее эта песня была похожа на все остальные песни фениксов, которые она когда-либо слышала, она наполняла ее сердце и грудь волной эмоций, которые определенно не были ее собственными, но она могла игнорировать их в пользу того, что ее голова говорила ей о реальности. Она задавалась вопросом, что чувствовала Джеймс, зная, что для молодой ведьмы, которая с каждым днем все больше и больше казалась фениксом, чувства и эмоции, вызванные песней, были слишком реальны, чтобы их игнорировать.       Обо всем этом можно было рассуждать, но только не в данный момент, когда они понятия не имели, как перевезти Элли без того, чтобы бедная Джеймс не стал такой же, как Элли. Стефани предложила:       — Ты можешь вынести нас отсюда, если вы схватитесь за нас, а мы будем держать Элли?       — Мы тоже не можем ее трогать, — сказала Руби, разрушив надежды Стефани простым замечанием. — Это не так плохо, как было для Джеймс, но поверь мне, ты не хочешь, чтобы песня феникса звучала у тебя в голове с такой громкостью.       — Она плакала, — добавила Джеймс, заслужив язвительный взгляд Руби за то, что раскрыла ее секрет. — И она кричала. Я думаю, это было слишком много эмоций, она не выдержала.       Было такое чувство, что если я буду держаться еще дольше, мое сердце разорвется.       — Ты имеешь в виду голову?       — Нет, — заверила ее Руби. — Я имею в виду сердце. Ты можешь слышать песню в своей голове, но поверь мне, ты чувствуешь ее в своем сердце.       — Как долго ты прикасалась к ней? — Конечно, вдвоем они могли продержать ее достаточно долго, чтобы Джеймс с пламенем выпустил их из недр Министерства. Ни она, ни Руби не могли ничего сделать из глубин Отдела Тайн, в Министерстве в наши дни было гораздо больше протоколов, чем тогда, когда они все были детьми, сражающимися с Волдемортом.       — Около трех секунд — ответила Руби.       — Серьезно? — Стефани не хотела показаться недоверчивой, но три секунды — это ничто, она даже не была уверена, что этого времени достаточно, чтобы услышать песню, не говоря уже о том, чтобы мозг зажарился, а сердце разорвалось.       — Это были очень долгие три секунды, — заверила ее Руби, драматически вздрогнув.       Несколько мгновений они молчали, слушая песню Элли и не зная, что еще им делать. Казалось, лучшим вариантом было просто переждать приступ Элли и надеяться, что Джеймс была права, полагая, что песня почти закончилась.       — Может, нам взять с собой остальные пророчества? — неожиданно спросил Джеймс. — Они принадлежат нам.       Все повернулись к полке, уставленной пророчествами, и задумались над вопросом. Стоит ли им брать их? Если предположить, что они смогут найти способ перевезти их, не заставляя каждого из Поттеров впадать в кому от пения феникса, то должны ли они перенести их из Министерства туда, где к ним будет более легкий доступ?       — Нет, — твердо заявила Руби после минутного раздумья. — Они в большей безопасности здесь, глубоко внизу, где никто их не тронет.       — Но они наши, — запротестовала Джеймс.       — Ты собираешься схватить ту, которая, как ты думаешь, предназначена для тебя? — спросила Руби.       — Нет, — призналась Джеймс, в кои-то веки звуча на свой возраст. Ее тон был немного угрюмым, чего Стефани никогда не слышала от младшей Поттер.       — Тогда они останутся там, где есть.       — Как они вообще их сюда доставляют? — задалась вопросом Стефани.       Руби пренебрежительно отмахнулась от вопроса:       — Они накладывают чары на после. Я хочу знать, кто собрал эти пророчества. Они в песне феникса, как они узнали, что это пророчества, а не просто песня?       Все снова обратили внимание на полки и прищурились, чтобы увидеть, есть ли там какие-нибудь этикетки, которые могли бы указать, кто произнес пророчество или даже когда. Ничего не было, только выцветшая и облупившаяся записка, прикрепленная к самому краю полки с надписью "Пророчества Феникса".       — Где-то должна быть запись, — сказала Стефани. — Кто-то здесь должен был когда-то знать, откуда они пришли, должна быть запись.       — Не было записи пророчества о Гарри и Волдеморте, — напомнила ей Руби. — Дамблдор был единственным, кто знал об этом.       — Нет, — медленно произнесла Стефани, глубоко задумавшись. — Он был единственным, кто знал, о чем говорится в пророчестве, но другие люди знали, что было пророчество. Помнишь? Кто-то должен был спуститься, чтобы изменить метку после смерти родителей Гарри. Кто-то, кто знал, о чем говорится в пророчестве, потому что иначе как бы они узнали, о ком было пророчество?       Руби сузила глаза:       — Разве не Дамблдор изменил его?       — Зачем ему это? — задалась вопросом Стефани. — Это было в его интересах, чтобы Волдеморт — чтобы все — не узнали правду.       — Верно, — согласилась Руби. — Тогда где-то должна быть другая запись этих пророчеств, кто-то должен знать, что говорится в каждом из них.       — Ну, ты же Невыразимец, разве ты не знаешь, как это место работает?       Руби бросила на нее презрительный взгляд:       — Я знаю, как работает моя часть этого места. Я занимаюсь экспериментальной магией, а не пророчествами — я ненавижу пророчества.       — А кто же здесь работает?       — Я не знаю, — сказала Руби, — но я могу узнать.       — Хорошо, — сказала Стефани, — потому что…       Но ее оборвал Джеймс, который прервал их криком: — Здесь тихо!       И Стефани, и Руби замерли. В зале стало тихо; единственным звуком было их дыхание. Они медленно повернулись, чтобы посмотреть, и обнаружили, что Элли замолчала. Ее глаза были по-прежнему закрыты, но волосы больше не светились ярким золотым светом, а рот был плотно закрыт. Чувства, которые вызывала песня феникса, больше не давили на грудь Стефани, и она заметила, что Джеймс дышит легче, ее плечи уже не напряжены, а расслаблены.       — К ней можно прикасаться?       Все трое сделали осторожный шаг ближе к Элли и посмотрели на нее сверху вниз. Затем Стефани и Руби посмотрели на Джеймс. Как единственная, кто мог выдержать песню феникса в ее голове, она казалась самым безопасным кандидатом, чтобы попытаться дотронуться до Элли. Было бы проще оттащить ее от матери, чем бороться с разрывом сердца Руби.       То, что она перестала проявлять внешние признаки песни, не означало, что она все еще не находится под влиянием пророчества, поэтому рука Джеймс медленно потянулась к матери. Когда она все же осторожно положила руку на плечо Элли, ничего не произошло. На всякий случай, если это просто Джеймс была суперпоттером, каким она и была, Стефани протянула свою нерешительную руку и приложила один палец к щеке Элли.       Ничего не произошло.       — Слава Мерлину, — простонала Руби. — Давай уйдем отсюда, пока кто-нибудь не начал меня искать.       Джеймс, не теряя времени, крепче прижалась к матери, а Стефани и Руби схватились за плечи Джеймса. Путешествие на пламени всегда было странным ощущением, а путешествие с Джеймсом или Алексом было еще хуже. Не потому, что они не были высококвалифицированными специалистами в этом деле или не оставляли кого-то позади, а просто потому, что всегда оставалась та часть сознания Стефани, которая любила повторять, что ее временно поджигает ребенок, который еще не прошел никакого формального магического обучения.       Но действительно, кто мог научить детей двух человеческих фениксов путешествовать с помощью пламени? Формальное обучение не было важным фактором для такого дара, и обычно к тому времени, когда Стефани заканчивала спорить сама с собой, они благополучно оказывались там, где и должны были быть.       Сегодня все было иначе. К тому моменту, когда рациональная часть ее мозга начала работать над обеспечением комфорта, они уже благополучно вернулись в поместье Мартин, совершенно целые и с легким дымком на рукаве куртки - той, что была ближе всего к Джеймс.       — Почему она не просыпается? — спросила Джеймс, снова показавшись ей ребёнком и не похожей на того, кто мог бы соперничать с Гермионой в сообразительности.       Джеймс действительно хорошо разбиралась в путешествиях с пламенем, она приземлила их в гостиной, умудрившись усадить мать на диван. Теперь они втроем стояли и смотрели на Элли, как будто она вот-вот откроет глаза, сядет и спросит их, какого черта они все делают, наблюдая за ее сном.       Если бы она так и сделала, это бы ее успокоило, но минуты шли, а она все не просыпалась. Впрочем, они мало чем могли ей помочь: она удобно устроилась на диване и, похоже, не испытывала боли. Оставалось надеяться, что раз она перестала петь песню феникса, то в конце концов проснется. Похоже, что она просто спит, а не находится в коме, вызванной пророчеством, но так как ни она, ни Руби не имели соответствующей подготовки целителя, им оставалось только гадать.       — Как долго нам ждать, прежде чем послать за целителем? — Стефани тихо спросила Руби, пока они были на кухне и готовили перекус для Джеймс. Джеймс взяла пергамент и несколько магловских карандашей и рисовала за кофейным столиком, откуда она могла видеть свою мать, не отходя далеко. Это был единственный реальный признак беспокойства, который Стефани видела, и это не давало ей покоя.       Возможно, она пришла только для того, чтобы увидеть последствия, но она чувствовала себя виноватой в том, что то, что произошло в этом зале, могло быть вызвано той информацией, которую она дала. Она чувствовала вину за то, что, возможно, разлучила Джеймс с матерью. Джеймс не казалась особенно взволнованной, но Стефани достаточно хорошо знала Элли и Гарри, чтобы видеть их упрямство в её нарочитом спокойствии.       Она была слишком мала, чтобы так хорошо контролировать свои эмоции. Стефани чувствовала бы себя гораздо лучше, если бы ребенок случайно поджег мебель, по крайней мере, тогда ей не пришлось бы так переживать за нее.       Когда она вернулась из кухни с тарелкой печенья, а Руби принесла молоко, она заметила родимое пятно на запястье Джеймс, и это вызвало вопрос, о котором она даже не подумала раньше.       — Ты чувствовала то, что чувствовала твоя мама, через свою связь или потому, что слышала ее песню? спросила Стефани, помахав печеньем на запястье Джеймс.       Джеймс отложила карандаш, чтобы взять печенье, и посмотрела на ее запястье.       — Не думаю, что я почувствовала ее через связь, но она была очень громкой в моей голове и груди, так что я не уверена, что заметила бы это.       — Ты задаешься вопросом, почему Гарри и Алекс не появились внезапно в Зале Пророчеств, — поняла Руби.       Стефани кивнула:       — Если они не появились, то, возможно, Джеймс почувствовала это, потому что она слышала песню. Элли не было больно; не похоже, что она была расстроена. Возможно, раз Гарри и Алекс не заметили, значит, она скоро проснется и будет чувствовать себя хорошо.       — Надеюсь, у нее очень сильно будет болеть голова, — ответила Руби. — Если это так.       Сбитая с толку, Джеймс посмотрела на Руби.       — Почему ты хочешь, чтобы маме было больно?       — Потому что, — ответила Руби, протягивая руку, чтобы погладить волосы Джеймс, — Она напугала меня до смерти.       Джеймс это показалось вполне разумным объяснением, потому что она откусила огромный кусок печенья, взяла карандаш и вернулась к рисованию.       Стефани могла только покачать головой. Дети были стойкими, а дети Поттера — безумно стойкими.