Mortui non mordent

Он не помнит свое имя. Не помнит своих родителей. Не помнит ни город, ни страну, ни друзей… Но дело не в их вечном проклятии памяти. Дело в том, что он ничтожно мало видел это все. Что все, что он помнит — это отвратительно белые стены и въедливый запах лекарств, что, кажется, преследует до сих пор. Он помнит белые халаты, что резали глаза своим цветом, одинаковые маски, за которыми не было видно личности, и разноцветные таблетки в своих тонких пальцах. Он болен. Он всегда был болен. — Хэй! Чего грустим? — но если спросить, что он помнит из того мира хорошего, то это звонкий мальчишеский голос, который раскрашивает его бело-голубой мир в яркие краски. — Максим! Он так благодарен судьбе за их встречу… — Лиса. Я выслал новые координаты, — сообщает он, откинувшись на кожаном кресле. — Оу? Отлично! — заливисто смеется ден-ден Муши. — Хм… — спустя секунду. — А почему на точке новый мир? — По пути проверишь Марса, — прикрывает глаза, уже зная следующую реплику девушки. — Боже, Уайт… Может ты уже просто сам будешь к нему бегать? Он твой любовник, а не мой! Мне бы со своими разобраться! — фыркает рыжая, словно шутку сказала, а не очередную мерзость. — Просто сделай это, — и кладет трубку, сжимая бедную улитку до ее писка. Плевать. Плевать как и кем его там считают… Этот позор он стерпит еще миллион раз… Потому что Марс когда-то отдал в миллиард раз больше за него. Это был февраль. Отвратительно скользкий месяц. Отвратительно влажный день. Он помнит, как легкие жгло нестерпимой болью. Он помнит, как Макс сжимал его руку, что-то кричал, просил не закрывать глаза и говорил, что врач скоро будет, а затем… Затем словно все мольбы Уайта за всю жизнь были услышаны. Но не Богом. Они вдвоем оказались в белом, огромном пространстве, так и держась отчаянно за руки. Сзади кто-то пискляво вскрикнул. Кто-то и тихо заплакал. Рука друга вцепилась в его плечо, прижимая ближе, защищая от того на кого были направлены все взгляды. Он тоже… медленно, в полубреду, повернул голову… И увидел его. Если Бог и Дьявол есть, то один точно прямо перед ними. И не ясно кто. Пред ними было… Существо. Существо от одного вида которого крик ужаса застрял в горле. Существо, которое не описать ни одним словом мира. Существо, что человеческий мозг просто не может воспринять, как что-то целостное. Как что-то существующее… Это было что-то на грани хаоса и беспорядка, на грани порядка и условности. Что-то, что ты больше вкушаешь, чем видишь. Больше чувствуешь, чем осознаешь. Существо от одного присутствия которого, ты вспоминаешь не то что все грехи, что совершил… Все грехи о которых даже помыслил. Ты каешься. Ты падаешь ниц и пытаешься содрать с себя кожу, отчистить себя от мирской грязи. Преподнести этому Существу все, чем ты являешься, лишь бы тебя простили. Лишь бы ты хоть на миг перестал чувствовать себя таким ничтожным червем. И к черту то куда тебя утащат твари небесные после покаяния: в Ад или в Рай. Лишь бы. Это. Прекратилось. — Все будет в порядке… Ты только дыши… — лишь сбивчивый шепот друга держал его в сознании. Существо тем временем обратило свой взор на них. Они почувствовали, что оно смотрит именно на них… Они осознали, что оно видит их. А затем поняли, что оно что-то от них хочет. Оно хочет кого-то. Жертву? Главного? Любого? Кого? — Нет… Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет! — истерически закричал тонкий голос где-то за спиной. — Молчи… Молчи, дура, — другой голос и вскрик боли. — Больного. Забирай больного! — еще один женский голос. Дрожащий, но твердый. Совсем молодой. — К-катя? Ч-что ты? — красивый голос. Сбивчивый. Хватка на плече становится сильнее. Максим оборачивается. Сжимает зубы до скрипа. Тяжело дышит. — Я… Возьми меня… — тихий голос его лучшего и единственного друга. «Нет… Только не…» — однако перед глазами лишь белая пелена. «Почему так не повезло только нам?» — лишь один вопрос в голове. — «почему только мы слабые и обычные?» Уайт помнит, как первый раз посмотрел в зеркало в новом мире. Как с ужасом от понимания реальности того, что было, он перебирал пальцами побелевшие волосы. Он помнит, как держал руку друга, который сказал лишь одно в первый день: — Я ничего не помню… — Не надо ничего помнить, Максим… Просто доверь все это мне… — он поклялся его защитить. Так, как защитил его он. Как всегда защищал.

***

— Почему ты уверен, что после конца оригинала все это закончится? — спрашивает Канарейка, стоя у него за спиной в тени вечернего солнца. — Потому что нам нужно во что-то верить… Потому что нам нужно продержаться до кого-то момента, — отвечает он ей правду, сцепляя руки в замок. — Ты сама прекрасно это знаешь. Не факт, что для нас есть спасение… но так для нас будет надежда. — Я знаю… Знаю… — он вздыхает. Ее голос летит по комнате и эхом отражается от стен. Словно во сне он звучит со всех сторон в гипнотическом вальсе. Он облизывает пересохшие губы. — Обещай мне только одно… Ты позаботишься о нем. Он должен выжить, — слова даются тяжело. Слишком тяжело. Он думал что привык, но к страху и боли привыкнуть невозможно. — Я не могу дать тебе такое обещание, — тихо смеется девушка. — Не ври мне, Катя. Можешь… — Уайт слабо улыбается. Она, он уверен, тоже. — У меня тоже есть человек, который должен выжить… И если встанет выбор. Я выберу сестру, — характерный звук снятия курка. — Но я обещаю, что постараюсь. Выстрел. Умирать не больно, если ты всю жизнь жил в боли. Он так думал. Так он ошибся.