Однажды ты захочешь остаться

      Бездна, какой же он сладкий. Она вылизывала каждый сантиметр так, будто завтра собиралась умереть. Она хотела не оставлять на нём ни одного сухого места, она хотела изучить его со всех сторон, пройтись по каждому изгибу, каждой трещинке, впадинке, сосчитать каждую родинку, твою мать, въесться ему в кожу! Оставить на нём неизгладимый след, чтобы больше никто, нигде и никогда не сделал этого снова.        Люмин жаждала. Жаждала до того, что, оказавшись вблизи, с трудом не вонзила руку в грудь – на секунду голову вскружила мысль проглотить его целиком. Последние крохи самообладания горели в огне, едва она осознавала, что могла прикусить любой его палец, – Архонты, любой! Она никогда не была одержима кем-то настолько сильно.        Она никогда не была одержима.        Но он всё меняет. Он – подарок. Долгожданный, долгожданнее пробуждения Итера, это огромная мечта, которая казалась несбыточной. И в итоге сама упавшая в руки. Ох, она бы ловила её хоть каждый день. Как она злилась, когда не успела поймать Сказителя вовремя и ему пришлось провалиться в кому на несколько недель.        Ради его сохранности Люмин проникла в Ли Юэ. Незаметно для информаторов Нин Гуан ради контракта с сумерскими лекарями. Она, принцесса Ордена Бездны, искала честной сделки. Ей плевали в лицо, но она продолжала идти – всё для сохранности того, кому желали смерти. Всё, чтобы знать, что врач не отравит его под предлогом первой помощи. Результат оправдывал средства.        Ведь иногда Люмин приказывает развеять по темнице особый эфир, выращенный в джунглях. Мягкий, терпкий аромат мятных листьев погружает Сказителя в сон, и с первым звоном оков она вплывает в камеру. Садится рядом, проводит рукой по волосам, будто вобравшим в себя красоту магических кристаллов – камней, не поддающихся лёгкой обработке. Свечение факела заботливо перебирает вплетенные в пряди искорки синевы, и тогда оборудование отключается.        Мышью по замшелому полу рыщет целитель, двери покачиваются от сквозняка, тело дремлет у неё на коленах – Люмин следит за ним неотрывно, боясь допустить оплошность. Она опрометчиво бросает все свои дела, когда нужно дать ему поспать. Наверное, не может забыть, как однажды пустила ситуацию на самотёк.        То, что он выглядит заключенным, ещё не значит, что он – её раб, которого можно избивать от её имени, клеветать или упрекать в неподчинении. То, что она выходит покалеченная – закономерно. Но подчинённые не понимают, даже когда приходится говорить, что это всего-лишь развлечение, как игра с котёнком. Принцесса ненавидит непонятливых. Народу Каэнри'ах не нужны глупцы, поэтому все, кто задавали лишние вопросы, бесследно исчезали.        Красиво. Погруженный в сон, Шестой Предвестник напоминал пучок цветов. Скарамучча, что не мог состариться и умереть, словно бутоны, мерцающие под сиянием луны: они распускаются только в середине ночи, по легенде, ожидая кого-то покинувшего, но обещавшего вернуться.        — В отличие от них, ты блуждаешь в вечном поиске... — утирая большим пальцем каплю пота, катившуюся по его лбу, произнесла Люмин. — Хотела бы я знать, кого ты ищешь.        Касание губами. Она старалась сделать это невесомо, без вызова. Вложив ласку.

***

       Ему снилась Снежная. Треск сугробов, серебрение белого, словно россыпи нефрита, на свету; дым топлёных изб, разбросанных по холмам, и дворец, возведенный изо льда. Как будто взаправду обжигал мороз, а перепонки рвал протяжный вой гончих. О да, наконец-то в сознание Сказителя просочилась тоска за километрами пустырей, заметаемых метелью. Даже за фальшивым солнцем: этот каменный мешок был унылее той дыры, в которую его вышвырнула сёгун Райден.        Зарываясь в воспоминания, как в картотечные стопки, он перебирал их очень старательно. Возможно, снова от тоски, смахивал с углов мох и проступающую плесень. Старался назло использовать время продуктивно, хоть единственное, что крутилось в уме – мысли, рождённые под свист муссона. Наблюдая за суетой приближавшегося порта, Сказитель размышлял, каким же приятным бонусом оказывалась власть. Как удивительно послушно мир становился не более, чем стеклянным шариком. Диковинным. Бессмысленным. От того – манящим.        Скарамучча любил парадоксы, потому изучал мир с особой скрупулёзностью. Изучал, чтобы повелевать. И, казалось, сделал это: Сказитель убивал скуку, заставляя шарик кататься в руке, и простота, с которой он подчинялся, тешила эго. Огненные земли, поля, нечесанные ветрами, луга, коридоры пещер, голубизна подводных городов и рябь водопадов... пейзажи вращались калейдоскопом. И одновременно разливалась кровь. Кровь, кровь, кровь всюду, и всего от какого-то там взмаха ладоней... его ладоней – властных, ничем не отяжеленных.        Ох, сколько же удовольствия она получала, оплетая их пальцами. Скарамучча чувствовал бедра, дрожавшие в неведомом томлении, тазом. Лучше бы «принцесса» доказывала своё треклятое превосходство, выбивая зубы или окуная в лужу... но ей, конечно, хотелось сыграть грязнее. Стать первопроходчицей, – ох, как же уничижительно он проговаривал эти слова! – первой, кто решит поиметь его во всех смыслах.        Самое омерзительное: она заражала собой.        Своим присутствием, запахом, температурой раскаленного тела. «Принцесса» отмечала каждый сантиметр, будто с минуту на минуту собиралась вгрызться в него зубами. Сказитель прикрывал глаза, представляя, как однажды вырвет этот скользящий по коже язык с корнем. А сколько же пробивающих до оскомины слов он шептал:

       «Ты потрясающий».

       «Ты невероятен».

       «Скарамучча, ты – мой Архонт».

       Повторял, повторял и повторял, фанатично, как мантру, обжигая жаром уши, прикусывая края, рисуя на раковине мокрые спирали. «Принцесса» будто убеждала его. Пока он лежал наперекор нерушимо, убеждала в его собственной значимости, неповторимости, достойности, будто не себе, а ему проговаривала, как невероятны труды, которые он писал, достижения, разбитые вдребезги, надежды, которые не оправдались. Хах, как будто он не знал... хотел притвориться, что нет. Хотел издеваться над этим восхищением, назвать всё притворством, но он ощущал зашевелившимися на затылке волосами, как они похожи. Самый чёрный сгусток его души зарезонировал – он понял, как ей противостоять, потому что не настолько сильно уступал её логике своей.        Когда «принцесса» соскользнула подушками с торса, ушла секунда оцепенения, чтобы осознать, что рука обвила член. У неё получилось напомнить ему о самоуважении: это было равноценно пролитому на пах кипятку.        Поэтому Скарамучча нанёс удар.        Сокрушительный, выигранный внезапностью. Скарамучча врезался костяшками в твердую поверхность челюсти так, что владелица влетела в стену. Скарамучча оживлял тот приятный хруст вместо колыбельной. «Принцесса» открылась, придавая янтарям, блестевшим во мраке, растерянное выражение.        Хах, ты все же смертна.       Улыбался он, любуясь тем, как ручьи бежали по губам и скапливались на подбородке. Багровые пятна на её белой фигуре – самое прекрасное зрелище на свете. Сказитель не пожалел, когда лезвие поделило горло пополам. Угрожать бывшему Предвестнику подобным – абсурд. Оба это знали. И он откровенно насмехался, задирая голову: «И что это? Зубочистка? Или дамская бритва? Ах, так ты хочешь меня зарезать... Тебе разве не слабо?»        Чем накажешь в следующий раз?

***

       Занятно было проснуться, вдыхая терпкий запах трав. Выйти из забытья от того, как что-то стягивало грудь. Непривычно ярким казался цвет бинтов – новых, свежих, впитавших кровь. Ладонь, которой он прошёлся по шелковистому меху, тоже была чистой. Как странно.        Ощущая себя пронизанным свежестью, будто после трёхчасовой ванны, он пробовал ткань на ощупь в ожидании розыгрыша. Сухо усмехнулся, узнав шкуру снежной лисы. Редкий вид, живущий исключительно на Драконьем хребте. Забить такого неглупого зверя ради какой-то простыни... У автора гнилое чувство юмора.        На материализовавшейся прикроватной тумбе стояла кружка. Потянувшись за ней, Скарамучча заметил, что одет в халат, и на углу, притаившись, лежала аккуратная стопка вещей. От такой заботы его чуть не вывернуло наизнанку. Ха-ха-ха-ха..! Никогда ещё заключенных не поощряли за попытки бегства!        — Поехавшая стерва! — выплескивая неизвестную жидкость на крысу, пробежавшую под ногами, он подбросил персик зайтун в руке. Хотел прицелиться и швырнуть в дверь, но обнаружил нововведение: снаружи появилась ещё одна решетка, создававшая между волей и камерой узенький коридор. — Хах... Времени даром не теряла, я смотрю.        Лучше бы принесла часы. Скарамучча понятия не имел, сколько прошло с момента их встречи: три часа или три недели. Месяц? А может, «там» прошло уже полгода? Только факелы, перегоравшие раз в десять минут, помогали ориентироваться, если их не забывали менять.        В таком случае он сутками сидел в чёрной комнате и был готов поклясться, что слышал, как за тысячи вёрст по крышам Татарасуны хлестала молния, а дымка тянулась по островам беленой. Где-то волны бились о скалы, полумесяц освещал морскую пену, ломала голову Дендро Архонт, наверно, желая привлечь Предвестника к ответственности...        но Скарамучча был здесь.        Ждал, когда «принцесса» решится на следующий шаг.