Однажды ты захочешь остаться

            Запоминает повороты и скользит взглядом по железным теням. Считает. Восемь, двенадцать, шестнадцать... по четыре на коридор. В его состоянии всех не перебить. Вздох – спотыкается на ровном месте, чудом устаивает и сплевывает, язвительно процеживая:        — Не соизволишь объяснить, куда мы направляемся?        Повернувшись, она изучающе смотрит на него. Делает жест рукой – и одна из теней моментально выплывает из синеватого дыма, овевающего углы коридоров. В нос ударяет запах металла – крови в перемешку с источаемой проклятыми скверной.        Замечая, что стражи обвешаны оружием, едва заметно Сказитель пошевеливает пальцами. Бесполезно. Треклятая ведьма. Как ей удалось вытянуть Порчу? Умеет же удивлять.        Вместо человеческой речи рыцарь издал только скрежет. Принцесса недовольно морщится:        — Я отдавала приказ говорить на языке Каэнри'ах? Рядом со мной мой драгоценный... — Скарамучча следит за тем, как девушка запинается, с нескрываемой издёвкой. — Гость. Посмел проявить к моему гостю неуважение?        Из ножен Принцессы сверкает клинок. Хоть в прорезях шлема темным-темно, Сказитель знает, что стража мелко дрожит. Стража боится её. У него слишком острый нюх на страх, – острее, чем у охотничьих псов, – поэтому он ухмыляется, посмеиваясь по привычке.        — Приношу извинения. Вас просили осведомить, что советник искал Ваше Высочество.        — Советник должен знать о моём расписании лучше меня самой, — она раздражённо цокает: — по какому вопросу?        — Прошу простить, этого мне неизвестно.        — Архонты... — Принцесса звенит лезвием, возвращая меч обратно. — Я занята. Посмеет вмешаться – перережу глотку и подвешу за пятки на потеху Селестии. Передай это предупреждение немедленно.        — Как прикажете, — учтиво поклонившись, страж плывет вперёд. Фиолетовые огоньки факелов едва освещают кладку, рассеянными пятнами отражаясь на старых, натертых латах.        Скарамучча перестаёт вслушиваться в приказы, отдаваемые Принцессой, отыскав кое-что занятнее.        Картины. Квадратные, прямоугольные, вытянутые, в тяжёлых деревянных рамах, строгих или резьбленых, писанные глубокими тонами: насыщенно-синими, ярко-фиолетовыми либо кроваво-красными, играющими со зрением потрясающе искусно.        Подобного стиля Сказитель не видел ни в Инадзуме, ни в Сумеру. За все столетия, что существует, не видел ни разу. Это его интригует, поэтому он прищуривается. Ищет смысл в сюжетах, обрисованных плавными, текучими линиями, и сразу ухватывает взглядом картину, которая выделяется.        Это поле. В очертаниях Скарамучча узнаёт цветы. Те самые, что у стервы в волосах. И смотрит уже не на поле, а на того, кто в нём стоит. На маленькую жёлтую точку. Раздражающую, портящую пейзаж.        — Вы подготовили чистую одежду? — не отсыпав разговору и крохи внимания, он разгадывает тайну этой проклятой точки в проклятых бело-голубых тонах: это – единственный портрет, источающий покой. От узкого, продолговатого полотна будто бы исходит свет. К нему хочется прикоснуться. И он прикасается. Чувствует подушками неровные мазки краски. Не понимает, кто мог создать это убожество.

       Жёлтая точка мозолит глаза.

       Среди мебели чёрного цвета, стен чёрного цвета и рам чёрного цвета, золотистые переливы прядей видны издалека. Готические шпили уходят вверх, они острые, а её силуэт предательски округлый, как у лепестков лотоса. Чёртов лоск богатств и дворянский аристократизм ей тоже неведом – тому, что она называет «мечом» и «платьем» дорога в антиквариат.        Словно осколок луны, осевший на дне озера, она сияет. Он не может не подумать, что это всего-лишь эхо. Настоящий свет давно угас.        На её месте Скарамучча бы сжёг всё до пепельной трухи, но она так никогда не поступит. Она не идёт в прошлое, она и есть прошлое, прямое олицетворение греха, совершенного Селестией. Воплощение возмездия.        «А это...»        На остальных картинах раскидывает руки женщина, возвышенная над созданиями ночи. Пронзает смотрящего взглядом; но другим, не таким, как у Принцессы, куда более леденящим. Чья личность настолько почитается в глубинах-..?        Что-то падает на плечи. В полуобороте выхватывая ладонь, Скарамучча сжимает чуть ли не до хруста:        — Что за чертовщина? — Принцесса шипит. На пол падает тряпка. Принцесса сверкает глазами, её ребро ладони замирает у его сонной артерии. Они смотрят друг на друга, как два взъерошенных кота, несколько секунд, пока Скарамучча не повторяет: — Что ты собралась сделать?        Выдернув руку, она молча поднимает ткань, похожую на плед.        — Идиот, — холодный блеск продолжал плескаться на дне радужек. На него снова упало одеяло. Грубыми движениями Принцесса запахнула его. — Почему ты не сказал, что восприимчив к Бездне?        Под влиянием Тьмы люди замерзают насмерть. На Скарамуччу она обваливается лавиной и ослабляет до невероятных масштабов. Как издеваясь, делает так, что по сравнению с Принцессой, идущей прогулочным шагом, он тащится, как фонтейновский водолаз под толщей воды. Кукле не страшны мелкие неудобства. Они могут ранить только самолюбие, которого и так с каждым днём всё меньше.        — Когда задаешь вопросы, попробуй хоть немного пользоваться головой, Принцесса, — съязвил Сказитель, заламливая руки на груди. — От того, что я скажу, разве что-нибудь поменяется? Вне зависимости от того, нравится мне это или нет, ты будешь держать меня здесь.        Девушка, как будто сделав заметку на будущее, отослала стражу.        — Красиво? — останавливается в трёх шагах.        — Недурно, — сухо бросает он, анализируя. Уходит несколько секунд, чтобы предположить, почему женщина нигде не прорисована детально.

       «...воплощение зла, не имеющее рта и сердца...»

       — Мать Ночи, — констатирует Сказитель одними губами. Его смешит и поражает, что Повелительница Теней из детской сказки всё это время правила Бездной. — Как... неожиданно.        Принцесса смотрела на него пристально, сцепив руки за спиной.        — М-м, знаешь, — не отводя взгляда, она прикрывает веки с проникновенным: — ты особенно красив, когда задумчив.        Рассеянное свечение отсверкивает в глубинах янтарей. Снова он чувствует себя главным блюдом. Злится. Приоткрыв рот в порыве колкости... не отвечает. Уже не просто от отвращения: что в нём может быть стоящим?        Милая наружность высечена чужими руками.        Нутро выжжено дотла.        Сошедшая, ты видела сотни миров и миллионы существ, а выбрала заложника черепной коробки. Зачем?        Создаваемое им ничтожно. Его никогда не хватит, чтобы заслужить сердце. Не хватит, чтобы стать тем, кем предначертано. Стать Богом. Или хотя бы человеком. Создаваемое «ошибкой Архонта» далёко от превосходства, зато разрушаемое им никогда не восстанавливается. Ничтожное достоинство. А больше ничего и нет. Всё фальшивка.        Всё искусственное. Унизительная пародия, мимикрия, подражание. Притворство. Им руководит пустота.        Лучше бы била ногами и крошила кости, чем пыталась втереться в доверие.        — Заканчивай с любезностью, — обрубил Сказитель, высокомерно поднимая подбородок. — Подкидывая загадки, ты надеешься развеять мою скуку? Что ж, это и правда любопытно. Что в обители теней забыло упоминание народа, влекомого проклятием? Сомневаюсь, что Мать Ночи решила сжалиться, выделив зазнавшейся кучке фанатиков целый дворец. Что понадобилось принести в жертву, чтобы заполучить эти земли?        Сказитель мрачно ухмыляется:        — Ха-ха-ха. Или, возможно, понадобится?        По Принцессе невозможно считать эмоции – она холодна и отстранена, как кусок камня. Но Скарамучча знает, как ей не нравится, когда её мотивы ставят под сомнения.        — О... Ха-ха-ха! Так ты думаешь, что Прародительнице есть дело до того, кого считают неудачным экспериментом Архонта? Делать тебя центром сделки невыгодно. Ты не представляешь ценности для неё.        Расстояние между ними сокращается.        — Ты нужен мне. Будь всё иначе... — шепчет она, забегая пальцами на его талию. — ...я бы не собирала тебя по частям.        Радужки Принцессы мерцают, словно в переливах меда тонут светлячки.        Её пальцы нащупывают на спине боль. Какую-то странную, ранее не испытываемую. По коже расползаются маленькие, едва заметные линии, слегка продавливаются, расходятся, как побитая яичная скорлупа. Как будто Скарамучча может треснуть от давления. Он может: шрамы после труб и проводов всё ещё заживают.        — Ты сложен по кусочкам мной. Не опирайся.        Скользит по ужасно хрупким трещинкам. Они терпят прикосновения. Осторожные. Ужасно осторожные. Нестерпимо мягкие.        — Хах... тебе не помешало бы помнить, что ты жива исключительно по моей прихоти... — Скарамучча силится сбросить руки, возомнившие себя его хозяевами, но хватка крепнет, сжимает упрямо. Он сглатывает, процеживая: — Тебе давно не пересчитывали зубы? Я в силах это исправить.        — Правда? — хохотнула девушка, играючи дуя на ушко. Сказитель отталкивает её, готовясь к обороне, но она лишь мимолётно улыбается и распахивает двери комнаты. — Заниматься арифметикой следует в укромном месте. Заходи.