Однажды ты захочешь остаться

      Он становится хрупким под действием цинь-травы. Люмин захлебывается слюной, видя его среди черных простыней, и не может сдержаться. Она собиралась заставить его раздеться самому, но сейчас отчётливо понимает, что не может терпеть. Она не сможет терпеть перед тем, как Сказитель растерянно прислушивается к ощущениям, так изумительно невинно, несвойственно себе начинает глубоко дышать, и словно бы плавится, словно бы почти не сопротивляется, сжимая покрывало в кулаке.        Люмин знает, что убойная доза лишает выбора, поэтому наслаждается тем, как кровь приливает к его щекам. Вместо тысячи проклятий она слышит слабый, приглушённый стон, и то, как он пытается держаться, как сцеживает зубы и закрывает глаза ладонью, несмотря на то, что эффект с каждой минутой бьёт все сильнее. Это пробирает до возбужденного вдоха. Склоняясь над ним, она мечется между желанием быть нежной и желанием рвать его, драть на меленькие куски, пока не развеется афродизиак.        — О Бездна, почему от тебя пахнет морем, — в бреду распахивая кимоно, Люмин срывает знак Электро и утыкается носом в неровно вздымающуюся грудь. От неё веет прохладой. Веет, как от мощного напора ледяной воды, но несмотря на это Люмин постоянно обжигается.        От низа до кончиков волос накатывает тягучее вожделение. Поймав эту его сторону один раз, хочется делать это постоянно. Вытаскивать её любыми средствами из закутков его испорченного сердца и наблюдать, как в глазах будет плескаться то, что подвластно только ей.        — Давай... уже... — шепчет он, пока с него слетают сапоги, и от этого шёпота Люмин одним движением срывает рубашку. Вещи соскальзывают на пол, но взгляд, помутненный предвкушением, становится невидящим. Мир Люмин сошёлся на белых изгибах ног и дрожи где-то на дне живота, которую ничем не унять – только подхлестывать, скользя по изгибам пальцами. Она подкрадывается всё ближе, и замечая, как через пелену цинь-травы у него всё ещё просачивается страх, решается не вставлять сразу. Но он об этом не знает, поэтому закрывается ладонями и цедит:        — Лучше... без фокусов...        Он уже задыхается, как в припадке, хотя все, что Люмин сделала – аккуратно коснулась члена. Это умиляет, поэтому она начинает с малого: облизывая, небрежно прощупывает. Почти не нажимает, просто чтобы показать, что умеет и так. Не знает, как быть нежной, но ради него научится не причинять боль. И он это, кажется, оценивает, потому что зажмуривается.        Оглядываясь на такое лицо, становится невыносимо приятно. Гораздо приятнее, чем когда его передергивает от отвращения. Она бы отдала всё, лишь бы он рвано дышал от одного её голоса и в здравом уме.        Эта мысль укалывает. Злясь слишком сильно, случайно задевает кожу зубами. Сказитель вздрагивает, цедя что-то нечленораздельное.        — Тише... я не специально, — Принцесса не узнает своего тона, излишне шелковистого, чересчур оправдывающегося. Откуда в ней это? Тяжело припомнить, когда в последний раз из Люмин сочилось что-то гуще яда.        Это он виноват. Это он будит в ней слабость.       

***

              Когда она прикасается, по нему разливается жар. Становится сложно думать, сложно ненавидеть, сложно дышать. Она проникает мастерски. Овладевает Скарамуччей настолько хорошо, что тяжело контролировать таз. Он беспокойно приподнимается навстречу, с трудом вынося этот зуд. Это нестерпимое, свербящее покалывание опьяняет, оно подчиняет, разрастаясь изнутри, и Скарамучча страшно представить, что бы было, брось она его в таком состоянии на произвол судьбы.        — Мх... — он прикрывает ребром ладони рот, ненавидя себя за то, что меняется в лице. Этого тепла, скользкого и мерзкого, ему мало. — Ещё... ха-а... хочу ещё... это всё, что ты можешь?..        Ощутив, как палец нащупывает впадинку, Сказитель сжимает ноги:        — Я же сказал... не трогать...        — Почему? — выдыхает она. — Тебе страшно?        — Не твоё... дело... — попытки огрызаться кажутся жалкими, особенно когда Принцесса пожирает его голодными глазами.        — Кто-то уже делал это с тобой? — она спрашивает тише, вкрадчивее.        — Со мной... многое делали, — теперь он прячет ладонью глаза. Он не в той форме, чтобы кричать или нарываться на драку. — Если ты правда что-то ко мне чувствуешь, не совершай этого... Прошу.        — ...Прости, — вдруг произносит она, касаясь его щеки. Мягко. Слишком мягко. — Расскажи... кто эти люди?        Приобнимая его, Принцесса будто забывает обо всём.        — Шавки Дотторе.        — Даже так... они до сих пор живы? — она, похоже, хмурится, слыша «да». — Почему?        — Это было его желанием. Частью экспериментов, — он кривит губы в ухмылке. — Они изучали меня... мою реакцию на боль, опасность, удовольствие... всё, до чего могли докопаться... я согласился из-за того, что нуждался во власти Предвестника. На самом же деле в моих планах было вырезать Фатуи подчистую после становления Богом... хах... но, как видишь, я облажался...        Он не понимает, почему выставляет себя посмешищем, рассказывая о днях, которые всегда мечтает забыть.        Знает только, что объятия обогревают замёрзшие плечи.        И что его никто никогда не гладил по голове, когда ему было грустно.        — Ты шёл к цели, соглашаясь с любыми препятствиями. Я понимаю, что означает долгий путь, когда вокруг никого нет, — её губы коснулись виска. Обжигающе нежно. — Ты молодец.        — Молодец..? Я столько натворил, пока слепо бежал к этой цели... мнимой иллюзии цели...        — Всё равно молодец, — Принцесса заправляет прядь его челки за ухо. Скарамучча машинально отворачивается и тут же жалеет об этом – ему захотелось, чтобы она продолжила. — Обещаю, я поставлю Фатуи на колени.        — Ты... Тебе следует думать о Каэнри'ах.        — Да плевала я на Каэнри'ах, — бросает она, — я отрублю этим ублюдкам ноги, чтобы они не сумели сбежать... отсеку руки, начиная с фаланг... а потом тупой пилой перережу им члены.        — Пхах...        — Или лучше привести их тебе, чтобы ты разобрался с ними за закрытыми дверями?        — Не хочу признавать... но мне нравятся твои идеи, — он вздрагивает от того, как Принцесса, опаляя шею, опускается ниже. — Скажи... ты тоже видишь во мне... куклу?        Будто недовольная тем, что его тревожат подобные мысли, девушка ведёт бровью:        — Хочешь моё мнение? Чтобы отыскать ответ, я искала встречи с оболочкой Электро Архонта.        Где-то там, где-то на углу сознания какая-то частичка Сказителя боится того, что он может услышать.        — Обычные куклы ничего не чувствуют, — она заглядывает в его глаза – и щурится в улыбке. — Ничего из того, что чувствуешь ты.        — Я отрёкся от человечности, о которой ты говоришь.        — Нет. Ты продолжаешь чувствовать, хочешь того или нет. Твои поступки закономерны, потому что ведомы эмоциями. Ими и только ими. Мой милый Скарамучча... Будь ты куклой, тебе бы не было сейчас приятно, — целуя в уголок губ, произносит она. — Тебе не было бы больно вспоминать о цели. У тебя бы её не было. Внутри тебя не существовало бы ничего, в том числе самосознания, если бы ты был, как сёгун Райден. Ты бы не хотел узнать, можешь ли стать чем-то большим.        — Я не-...        — Ты уже большее. Гораздо большее... чем я, — поднимая его ладонь, Принцесса ласково пересчитывает шарниры. На каждом остаётся невидимый след поцелуев. Ему никто никогда не целовал руки.        — Разве? И чем-.. — она возвращается к тому, на чём закончила, облизывая член от основания. — Ха-а...        — В другой раз, — погружает головку в рот – и сразу грубеет, становясь настойчивой, резкой, сжимающей до тока, бегущего по позвоночнику. Пришедшей забрать своё стервой, доводящей до нетерпеливого стона. — Я закончу... если попросишь довести до конца. Разлепив губы, сухие, как наждачная бумага, он сдавленно просит: — Пожалуйста...