Однажды ты захочешь остаться

      Когда Принцесса Ордена похожа на самое уязвимое существо на планете, у Скарамуччи чешутся руки задушить её.       Он не желает принимать истину.       Не желает соглашаться с выводом.       Всё должно быть обманом от первого до последнего слова. Игрой одного актера. До слёз правдоподобной, но всё же – насквозь лживой.        Людишки, едва охваченные чувствами, на глазах тупеют до уровня домашнего скота. Пропитанные слабостью с ног до головы, они ломаются... Скарамучча переступал через тысячи изломанных тел. Ему не нужно было прилагать усилий, чтобы наслаждаться комфортом вымощенной тропы, ведь мимолётное давление уже заставляет их нежные позвоночники хрустеть.        Так о чем же ты думаешь, беззаботно дремая на груди злейшего врага?       За кого принимаешь Шестого Предвестника, бравшего противника не силой, а холодным расчётом? Он притворяется одомашненным, позволяя её рукам бродить по телу, искривляет уголки губ, извиваясь под ней, как рыба на мелководье, и всё равно остаётся неубедительным для человека, помнящего все его имена, хотя сама история успела замести их пылью и выжженной травой.        Как же она злопамятна.        Хватка каменеет, будто в кошмаре Принцесса теряет не Каэнри'ах, а его.        — М-м-м... стой... подожди...        Едва заметно подрагивают ресницы.        — Не оставляй меня...        Скарамучча стискивает зубы.        Хочет отодрать её от себя. Настолько, что с трудом усмиряет бурление в жилах. Он хочет вырвать Принцессу, как корни терновника, выкорчевать и сжечь... из-за страха, что прижавшись ближе, она врастет в него с концами.        Он терпит дыхание, щекочущее кожу. Волосы, разлитые по плечам, их золочение. Невыносимо яркое, как у пшеничных полей на окраине Мондштата. Жар, пронизывающий насквозь, запах проклятия, пота, и тут же – сладковатого аромата камелии.        Недавно отхлеставшая его, она сильно измоталась. Заполучив желаемое, сейчас дрыхнет без задних ног, нежится, пряча где-то под платьем ключ от ошейника. И при всём этом не выглядит победительницей. Потрясающе! Сжимаясь в комок, Принцесса выглядит до того маленько и жалко, что не пригодилась бы молния, чтобы смести её с постели.        Как иронично, что это существо в ангельском обличье короновано Бездной.        От неё нагреваются ладони, замороженные холодом стен. Из-за неё он попал в бесконечный кошмар.        Он твердит и твердит это под нос, пока остатки здравомыслия не рассыпает действие капсулы. Чем дольше – тем хуже своя воля отличима от чужой. Скарамучча медленно сходит с ума. Медлить с задуманным нельзя.        Порой Принцесса начинает блуждать, как привидение. Бредить во сне, кричать, вращать вихрем камни, опрокидывать вещи. Скарамучча чаще всего просто следит за тем, как уверенно она касается ручки двери: в момент, когда белую фигуру проглатывает темнота, замок словно замирает. Стражи, расступаясь перед ней, сливаются со стенами. Никто не осмеливается потревожить королевский сон...        Разве что Сказителю, увидевшему Принцессу напротив открытого окна, стало интересно, спишут ли смерть от падения на несчастный случай... Хах. Не устоял. Немного забыл, что Принцесса владеет Анемо. Немного просчитался, уворачиваясь от хлестких ударов. Потому-то и лежал здесь, чувствуя, как саднило где-то в ногах. Как занятна череда совпадений... Извращённая логика в этот раз сыграла с Принцессой злую шутку.        Скарамучча воспользуется этой досадной оплошностью.        Каждый уголок комнаты, каждая выдвижная полка, каждая тряпочка и пылиночка не ускользает от лёгких пальцев: то, что он ищет, будет последней надеждой. Принцесса, заявляющаяся раз в семь дней, – всегда с таблеткой, с ухмылкой и с «игрушкой», обязательно испытываемой на нём, – скоро затрахает его. Возможно, до смерти.        Впрочем, то, что она с ним делала, кардинально отличалось от ожиданий. Раньше он бы похолодел от мысли, что с ним случится что-то, что невозможно предотвратить. Что-то, что свяжет самого Предвестника по рукам и ногам, сделает слепым, зависимым, как собаку, оголодавшую на привязи. По нему катился бы пот. На него накатывало бы отвращение. Прежде всего, к себе. За то, что пал так низко, дав себя подчинить. Его бы сковало, будто бы он попал в сердце метели, и нутро пожирало бы отвращение, так, как пожирала бы эрозия.        Глагол «испытывать» резал Скарамуччу пополам.        Навевал воспоминания об операционном столе. Проводах. Металлических плоскогубцах, выдирающих мясо вместе с сухожилиями. О тысяче и одном лезвии. Кровавых бинтах, гное, стекавшим вниз. И если раньше, чтобы не происходило, ему бы удалось оправдать это необходимой жертвой, частью великого умысла, залогом достижения мечты, и всех, кто был причастен к экспериментам Дотторе, посчитать всего-лишь инструментами без лиц и имён, – то сейчас он не в силах выбрать хотя бы одну цель, которая стоит подобных затрат.        Он помнит, как пальцы проскользнули к нему в рот, забрасывая сразу две таблетки, потому что ожидал другого. Лежав уже не на холодившем спину металле, а на шелковых простынях, Скарамучча готовился быть вывернутым наизнанку. По его телу, податливо дрожавшему, рассыпались отпечатки. Треклятые отпечатки её треклятых рук, сквозь пелену казавшихся потрясающими.        Они выволакивали наружу то, что Сказитель ненавидел, не используя скальпеля.

«Ничтожество».

«Мусор».

«Сплошное разочарование».

       Как выброшенный котёнок, где-то в глубине прятался Кабукимоно.        «Не смотри...»        Выброшенный, потому что неумелый.        «ненавижу...»        Выброшенный, потому что бесполезный.       До скрипа зубов наивный, потому так бестолково одураченный.        «я себя ненавижу...»        Посмешище, с которого она не смеётся.        «За что?»        Сам себе противен, вспоминая, чему именно позволил слететь с языка.        «Мой милый Сказитель... незачем усложнять простые вещи. Тебе ведь нравится. Я чувствую-...»        «Мх...»        «...чувствую, как тебе приятно. Даже я слушаю тебя. Почему ты не слушаешь себя?»        «Я... я... мх... не хочу слушать то, что мне навязывают твои прихоти...»        «Пока ты будешь игнорировать вторую половину себя, первая никогда не будет счастлива».        Сумасшедшие иногда правы.        Скарамучча перебирает колбочки парфюма, стопки вещей, ряды обуви. Скрипит вешалками, раздвигая платья в поисках желаемого, натыкается на что-то, похожее на портрет в кармане какой-то сумки и рассматривает незнакомое лицо. С маленького листа на него уставился светловолосый мужчина с иссиня-черными глазами.        Кто это?        С какого-то момента он стал принимать от неё лекарства, воду, одежду. Машинально ладонь тянется к поясу кимоно, чтобы затянуть потуже – купленное в Ли Юэ, оно украшено золотыми узорами на рукавах, а на спине, раскрывая пасть, пылает вышитый оттенками кора ляписа дракон.        Ей ничего не стоит пропитать это кимоно ядом или подмешать в стакан воды снотворное.        Без сомнений, в её действиях сокрыто коварство, и что страшнее – чёткая логика.        Но, вглядываясь в серьёзное выражение мужчины, – очевидно, жителя Каэнриа'х, – Сказитель задал себе вопрос.        А что он о ней знает?        Треск.        Он оборачивается на дверь, засыпая жменю капсул в носок. Белое пятно, возникающее в проёме, неустойчиво шатается навстречу.        Что на этот раз?        — Предатель... предатель...        Ах, это.        Когда скелеты в шкафу Принцессы начинают бесноваться, следом вырываются его собственные.        — Предатель... как ты мог... бросить меня... — ледяной голос надламывается. — бросить одну...        Открывая рот в порыве едкости, Сказитель замирает от промелькнувшего воспоминания.

«Ты продолжаешь чувствовать, хочешь того или нет».

       — Хах... Что за бред.        Тогда что он чувствует?        От слова «предатель», подобно раскалённым ножам, грудь прорезает гнев? Или это ничтожное, режущее ощущение – обида?        — Ты обещал...        Скарамучча столбенеет.        Колеблется, протягивая руку.        — Обещал...        Принцесса Ордена становится невыносимо маленькой, впиваясь пальцами в предплечья.        — Ха...        Ощущая, как по спальне разливается горечь, Сказитель проводит костяшками по золотистым волосам. Надеется, что беспокойство утихнет, что её пыл остудит его касание, похожее на прикосновение мороза, и ему больше не придется выносить это жалостливый скулёж.        — Дрожишь хуже побитой собаки.        Надеется – и всё утихает.        — Как послушно... — задевая кончик уха, он надменно усмехается. — Я приручил тебя первым.