Однажды ты захочешь остаться

      Люмин замирает на пороге, не понимая, зачем пришла. В горле стоит ком, но она упрямо держит осанку, двигаясь по инерции. Её отпускает лишь на входе. Здесь, в земляной коробке посреди катакомб. Лишь сейчас она позволяет себе пошатнуться, будто тяжело раненная, ступить навстречу к решеткам, толкнуть их плечом и оказаться рядом.       Она, Принцесса Ордена Бездны, вздыхает, глядя на плавные очертания. Удивляется, что жаждет сегодня чего-то другого.       Вдыхая сырость, любоваться его руками. Заправляя волосы, наблюдать за треугольниками шарниров, заметных при сгибании локтей, рассматривать выпирание вен на белой коже. Любоваться, подобно художнику, без слов и касаний.        — Чего тебе?        Люмин отворачивается, проводя ладонью по лепесткам интейвата. Шероховатая поверхность камня трухой остаётся на подушечках пальцев.        — Ты оглохла-... — затылком ощутимо, как колеблется воздух. Слабое трещание страниц, едва слышимый шорох – и снова тишина. Принцесса обожает вслушиваться в тишину темниц. Здесь, на дне, это то, что принадлежит ей всецело. Её власти подчинена эта комната, этот человек, молчание, которым она позволяет наслаждаться. Ведь она может вытравить крыс, сжечь все книги и вырвать его прелестные уши. Может, пусть и не сделает. — Как интересно... Не думал, что однажды встречу настолько невежественного врага. Ты побила все мои рекорды, будучи глупее Чайльда и надоедливее Путешественника.        Упоминание Итера пошатывает покой.        — Скажи, чего же ты добиваешься, размазывая слёзы? Мне нужно тебя пожалеть? Или, может, ты пришла попросить меня их слизать? — саркастичный тон идёт мимо – занятая подтягиванием ног к коленям, она не тратится на переубеждение. — Ищи для рыданий другое место.        Повернув голову, принцесса натыкается на профиль, словно отлитый из фарфора, невидящим взглядом. Глаза, скользящие по тексту сосредоточенно и зло, красивы до истомы. Что бы в них не таилось, – искры желания или чёрное бешенство, – она посмотрит на них и перед смертью.        — Скарамучча.        Произнося имя, она смакует каждым слогом.        — У тебя когда-нибудь была семья? — страницы потрескивают снова.        — Что? Не твоего ума дела. Эти сентиментальности прибереги для брата.        — У меня нет брата.        — Тогда кто стирает пятки, вынюхивая любые сведения о тебе?        Притупляя в голосе отвращение, Люмин отвечает безразлично.        — ...Уж точно не тот, кто сопровождает его в пути.        Слетевший с её уст каламбур спровоцировал Сказителя на оскорбление.        — Мне нечего противопоставить компаньонам Итера, — Люмин продолжает говорить, как будто не слыша унижений.        — Хах, почему же тогда не бежишь насаживать их на кол? Великая Принцесса Бездны, похоже, боится повторить мою участь, — Сказитель хмыкнул, перелистывая увесистый том.        — Убийства сыграют его союзникам на руку, дорогой. Если он окончательно поверит в сказки про добро и зло, Каэнри'ах падёт, не успев восстать, — Люмин поправляет оборки рукавов, изъясняясь пространно.        Умрет докучливый братец или докопается до случившегося на закате Каэнри'ах... погрязнет в фальшивом прошлом Селестии, приняв ложь за истину... Люмин не скрывает зевка. Бессмысленное не вызывает в ней отклика. Самоистязания для слабых.        Сколько бы правил не перечисляли те, кто их призывал, правда всегда лежала где-то на поверхности. Не усомниться – значит оступиться и быть поверженным.        Однажды оступившись, Принцесса исправляется.        Отказавшийся поглощать будет поглощен первым.        Итер – дурачок, верящий в силу дружбы и любви... нуждающийся в её острие, которое разрежет любого без колебания. Чудовища, союзники, враги – под давлением клинка всё смертно, едино и недолговечно, словно разрубленное пополам масло.        Так было всегда. Пока один режет, другой оплакивает. Пока один ненавидим, другой любим.        Он считал: они неделимы. Люмин считала: от него лучше избавиться.

«Что это такое... почему тронный зал в крови... почему король и королева связаны? И почему все стоят на коленах? А это... неужели ты использовала черную магию?»

«Верно. Я захватила дворец за ночь, не пролив и капли крови. В чем смысл шумного переворота, дорогой брат, если власть можно свергнуть по щелчку пальцев?»

«Но это неправильно!»

«Моралист».

       — Моралист... — Тысячи лет его не волновало, какие испытания выпадали на её плечи и какие оскорбления ей приходилось выносить, а тут вдруг воспылал семейными чувствами? Люмин едва сдерживает смех. Прямо как когда перерезала глотку той девицы. Как там её..? Какое забавное у Итера было выражение лица. Она бы попросила художника сделать из этого портрет и повесила над кроватью, чтобы всякий раз, ложась спать, чувствовать удовлетворение.        О, Итер. Столь невнимательный, ослеплённый вниманием других. Тебе завидно, что Люмин не испытывает человеческих страстей. Они далеки, будто россыпи звёзд на ночном небе. Её не прощупать. Не задеть. Ведь ноги чувствуют землю. Осадить тебя у неё получится, не прилагая усилий – будет достаточно щелчка.        Выпустить кишки – примитивно. Один за другим Принцесса начнёт забирать всё, что так трепетно взращивал Итер. Она бьёт смертоносно, потому первой потеряется богиня, та мерзавка-шпионка Селестии. Затем падут сильнейшие – Архонты, – и без их защиты остальные вымрут сами.        Кем же ты будешь чувствовать себя? Как сложна ноша того, кто возложил на себя роль спасителя. Не способный защитить ни себя, ни близких, рукой, сжимающей клинок, ты сделаешь взмах – и он станет последним.       День, который связывают с твоим рождением, потеряет смысл.       Если только не вмешается он.

«Я присягаю в верности вам и народу Каэнри'ах».

       Ха-а... Сколько столетий прошло с того залитого светом дня?

«Я никогда не оставлю вас».

       А его голос до сих пор звучит в голове.

«Вот как. Вы снова поранились?».

       Всепроникающий, словно шум прибоя в портах Инадзумы.

«Как Принцесса, вы обязаны беречь себя. Ваши руки – не исключение».

       Его прикосновения.

«Я наложил повязку. Затылок не будет кровоточить».

       Его нежная забота.

«Бегите, Принцесса».

       Его предательство.

«Значит, у нас с вами разные пути».

       Время подобно дороге из раскаленных углей, по которой Люмин шагает босиком, стирая ноги до костей.        За тканью подсушиваются кровавые раны, но она уже привыкла, что верный рыцарь не придёт. Идти тяжело. Но она знает, что он сделает всё, лишь бы стало ещё тяжелее. Ноют синяки, и Принцесса до сих пор не уверена, способна ли взаимно наставить на него меч.        Она не препятствует.        А он принимает это как должное.        Нагло пользуется...        — О какой правде ты толкуешь?        Люмин выныривает из мыслей, отвечая слегка рассеянно:        — О правде, неизвестной никому, кроме Бездны, Каэнри'ах и Селестии.        — Ах, о фальшивом небе... — надменно протягивает Сказитель, заламывая руки на груди. — Это не новость. Я понял это ещё давно.        — Фальшиво не одно небо, — одаривая Предвестника улыбкой, Принцесса щурится.        — Твой брат переворачивает с ног на голову регионы, а тебе всё мало. Хах, как он сосуществовал рядом с такой избалованной принцесской? Я бы заставил тебя поплатиться за то, что ты родилась на свет, в первые же секунды.        — Ха-ха-ха. С «подарками», оставленными мною на его чудесной спине, стоило бы порадоваться, что я исчезла, — Люмин смеётся сухо, механически.        — Что бы не делал Путешественник, это вытекающее из душещипательной доброты, — Скарамучча перелистнул страницу, заметно раздражаясь. — Слепо полагаясь на благодетелей, ведущие становятся ведомыми.        — Он выберет их, — мрачно процедила Люмин. — И надежды на мир во всём мире.        — Хах, этим детским лепетом он хочет кого-то удивить? — Принцесса хмурит брови, постно кивая. — Твой фанатичный братец похож на тот тип людей, которые оправдают весомой причиной что угодно, в том числе и уничтожение мира. При условии, что это совершит член семьи.        — Если семья – значит оправдывать виноватого на потеху публики, я в ней не нуждаюсь.        Он искоса задерживает на ней взгляд. Этого мимолётного пересечения было достаточно, чтобы ладонь прошлась по его волосам.        — Я тебе не домашнее животное. Отвали от меня.        Сказителя нельзя брать без цинь-травы. Но ей хочется чувствовать Сказителя.        Постоянно. Ежесекундно.        Как будто, не почувствовав, она умрёт. Как будто, не почувствовав, умрёт от глубины своих сожалений.        — Что на тебя нашло, стерва? Отвяжись...        Принцесса придвигается, чтобы ощутить тепло предплечья. Придвигается, пока не загоняет Скарамуччу в угол темницы.        — Не хочу, — прижимаясь щекой к ключицам, мешает читать. Уже не получает сопротивления, поэтому позволяет себе быть терпеливее. Движение, обнажающее шрамы под рукавом, получается жёстким. — Как твои трещины? Не болят?        — К твоему сожалению.        Скарамучча другой.        Разгоняя обещания, которым не суждено сбыться, Люмин чувствует облегчение.        Скарамучче незачем спасать мир. Он убьёт её просто так.        — Почему ты вмешалась так поздно?        — Что?        — Где ты была, когда у меня отбирали Сердце?        — Ах, это... — вздыхая, Принцесса чувствует, как Сказитель цепенеет. Очаровательно. — Едва у тебя появилась оболочка, ты причислил себя в Боги. Мне не хотелось оскорблять тебя предложением о помощи.        — Жалкое оправдание, — цокая, он закатил глаза.        — Кроме того... я надеялась прийти, когда ты станешь Архонтом, с надлежащим подарком, — она слабо усмехнулась. — Механический Бог подошёл бы народу, уничтоженному Селестией.        — Что... ты только что заявила, что мой потолок – править кучкой трупов? Я запомню эти мерзкие слова-...        — М-м-м, — сложно удержаться, когда его лицо так близко. — Как вкусно. Ты пил горький чай, а стал только слаще. В чём твой секрет?        Сказитель, перекошенный от злости, размахнулся и врезал Люмин книгой.