Однажды ты захочешь остаться

      Сегодня у неё плохое настроение. Она распахивает двери – по камере прокатывается дребезг. Её обувь оставляет отпечатки и грязевые комья, в её кулаки сбегает ручьями кровь, раны свербят, гноятся, раздражают, её раздражает грязь, каждая оседающая на поры пылинка, малейший мазок провоцирует вспышку гнева в её воспалённом сознании, давно забывшем о чистоте и порядке.        Хлопковые одежды делают его подобным украшению из старой музыкальной шкатулки. Замеревший, как фигурка, дутая из стекла, он бередит покой монотонно-серого ярким оттенком халата. Ярко-синим оттенком волос, оттенком кожи, без солнечного света побелевшим до слоновой кости. Чёрт побери, он пробуждает желание вспомнить, как приятен запах, заточенный в цветные флаконы, будит ненасытность нищего, получившего абсолютную власть.        Скарамучча, в чьи волосы она запускает пальцы, шипит от боли.        — Смотри на меня.        Смотри, когда она этого хочет. Отворачивайся, когда ей надоедает.        — Катись.        Взгляд, взирающий свысока, для него холоднее льда.        Ей не нравится, насколько он исхудал – задирая голову одной ладонью, второй она впивается в предплечье. Задумчиво вертит. Обсматривает, как куриную тушку, о чем-то размышляет, а потом дёргает что есть силы, будто надеясь вырвать руку с мясом.        — Что привело тебя сюда на этот раз? — едкий вопрос Принцесса считает недостойным ответа. Бьёт наотмашь. — Хах... понятно... что-ж, покончи с этим быстро.        Она толкает – он падает камнем на постель, словно бы принявший это как данность.        Ей не нравится, как тухнет сопротивление в глазах.        До озноба манящий, он ничего не говорит. Линии когда-то сильного тела теперь тонкие, мягкие, плавно обтекаемые, словно перед ней лежит обыкновенный парень.        Хрупкость – то, что в нём возбуждает.        От перелома до пореза заживает всё. Не отпечатается ни единого побоя. Именно это наделяет его дрожью сумерского миража: способный залечивать, он более неспособный убегать.        Миллионы колючек впиваются в ладонь, ещё хранящую чувство удара.        — Хм... — сидя на его коленах, Принцесса не перестаёт думать. В конце концов укладывает подбородок на грудь, ложась медленно, контрастно осторожно. Одежда пахла невыносимо приятно – ему подобрали парфюм с ароматом дожделотосов, растущих у вод Фонтейна. Освежающие, будто на днях Скарамуччу омыла живая вода. — Я не хочу тебя.        Ей интересно, вызовет ли это хоть что-нибудь новенькое.        — В таком случае, что тебя привело сюда, избалованная Принцесса? Раньше ты приходила утолить свою похоть-... — опять удар. Скарамучча сплевывает кровь, зло улыбаясь. — Не удивлен, что ты не можешь отыскать грушу для битья... с твоим-то прогнившим характером.        Этот острый язык хочется окунуть в кипяток.        — Я могу лишить тебя всего, что окружает, — шепчет она, подкладывая руку под подбородок.        — Угрозы, подыскиваемые тобой, смехотворны, — изогнув уголки губ, усмехнулся Сказитель. — С каждой попыткой твоя фантазия всё хуже.        — Правда? А мне казалось, ты любишь чтение, — она поворачивает голову, глядя на полки. — Это единственное, что связывает тебя с внешним миром.        — Твой маленький мозг закостенел от старости. Мне ни к чему эти книги, пустоголовая принцесса. Я помню всё, что когда-либо читал.        — У тебя хорошая память, — тихий смех. — Я в восторге.        — Твой удар был красноречивее.        — Ах, Скарамучча, — прижимаясь к нему, Принцеса вслушивается в место, где должно биться сердце. Прикрывает глаза. Будто бы со скуки, но на самом деле – от гнева. — Что же ты задумал? — она рисует круги на его плече. — Я не хочу, чтобы ты умер.        С уст обязан сорваться привычный ультиматум...        — Тогда удели мне немного внимания.        Но нет.        — Ты затосковал по мне? — палец соскальзывает с плеча. — Или тебе тяжело удовлетворить себя самостоятельно?        Сказителя передёрнуло.        — Нет, — нехотя выдавил он. — Я хочу, чтобы тем, кто умоляет, стала ты, стерва.        На мгновение время замерло. Ровно как и поток реплик, шедших по заранее продуманному сценарию.

       Как блестит огонь, впервые высеченный ударами камня?

       — М-м-м, — словно слыша полную нелепицу, Принцесса смеётся. — И поэтому ты выкрал афродизиак?

       Предупредительно.

       Синева, переливающаяся в радужках, густеет. Ему нечего ответить.

       Ведь искра порождает огонь.

       — Как занимательно. Менять маски тебе не составляет труда, так почему же в этот раз ты не способен солгать? Неужели цинь-трава притупила твои навыки? — насмешливо поинтересовалась она. — Ты очарователен… однако сегодня я не в духе.        — Я ответил на твой глупый вопрос.        Хлопок – след алеет на второй щеке.        — Ты ответил. Неправильно, — улыбка Принцессы расплывается полумесяцем, пока лицевая мышца подводит Сказителя подрагиванием. — Подумай лучше.        По запястьям разрастается лёд, хватающий намертво.        — Ты наконец-то прикончишь меня? — холод металлического ошейника сопротивляется теплу его тела. Пальцы всё отчётливее прощупывают под кожей тугое переплетение мышц, и Принцесса, жадная до ощущений, продавливает их до кровоизлияния. — Кх...        Сжимая шею с упорством жгута, Принцесса слушает, как сопение перерастает в кашель. Он задыхается – и она испытывает внеземной восторг, бегущий мурашками по спине.        О Архонты, он задыхается!        Оставаясь здесь, – договаривает голос с дальнего угла, и эта констатация, брошенная мимолётно, сработала катализатором.        В отличие от всех, кто умирал, уходил или пропадал без вести, Скарамучча перед ней.        В отличие от времён, когда она могла смотреть на других лишь издалека, Скарамучча в зоне вытянутой руки. Тех, кого она боготворила, кого обожала, с кем мечтала разделить радости и печали, эти проблески не достигали. Она наблюдала за ними, словно стоящая на берегу Ли Юэ за мельканием Инадзумы в урывках тумана: в лицо бил ветер, как на крутом обрыве посреди равнин, змеился сквозняк, глаза выжигало, а звон тишины заполняло что-то ещё.        Что-то, из-за чего терпеть становилось невыносимо.        Скарамучча лежит, будто пациент на операционном столе: обнажённый больше, чем просто «телесно». Как любимый домашний пазл, он изучен вдоль и поперек. На его теле нет ни единого пробела, в душе – ни единого прочерка. В его списке сорванных встреч – ни единого опоздания. И Люмин кажется, кто-то окатывает её ведром ледяной воды от малейшего признака того, что он способен исчезнуть.        — Время истекает, — наваливаясь на него, она осознает, как легко может треснуть фарфор под тяжестью металла. На белизну наползает синий налет. — Говори: почему ты украл афродизиак?        — Хах... я понятия... не имею, о чём ты... чокнутая... — хрип учащается, затухая и рассыпаясь на окончаниях. Глядя на него, тающего, словно снег, Принцесса сузила веки.        — Посмеешь пренебречь правилами снова, — пальцы, скрюченные на его шее, предупредительно дрогнули, — и я отсеку тебе ноги, чтобы ни одно твоё движение не случилось без моего ведома.        Она понижает тон:        — Ты больше никогда не покинешь темницу и все оставшиеся тысячелетия будешь чувствовать на своей прелестной шее вес свинцового ошейника.        В глазах Сказителя, алевших от удушья, чернела злоба.        — Тебе же это не нужно, верно?        — Сумасшедшая, — выплюнул он. — А ты бы дала мне его в той дозе, которую я бы попросил?        — Хм... — сделав вид, что задумалась, Принцесса небрежно ответила: — Конечно, нет. Что ж, ты не расскажешь мне, куда её спрятал, верно?        — Я... принял половину.        — Ах, очередная ложь... Или некогда угрюмый Предвестник захотел попрактиковать юмор?        — Иди к чёрту.        — Хах... Что? — от удивления она вскинула брови. — Ты не шутишь? Но... зачем?        — Ты тупая или глухая? — потирая шею, кашлянул Сказитель. — Заявляешься, когда вздумается, а мне, чтобы позвать тебя, нужно идти на крайние меры. Либо мне нужно было разбудить тебя посреди ночи, как раз когда ты без конца повторяла имя какого-то смертного?        Это было лишним.        — О... неужели моего Скарамуччу уколола ревность? — прищурилась она с кривой улыбкой. Рассмотрев это прекрасное личико, искаженное раздражением, Принцесса положила на него ладони. — Я терпеть не могу, когда мне заговаривают зубы, но ты делаешь это так приятно.        А потом приливает, словно инадзумский прибой о скалы. Она врывается в него широкими взмахами губ, зверея настолько, что вот-вот будто проглотит заживо. Этот настойчивый поцелуй захлёстывает, с каждым толчком всё сильнее вплетаясь в его язык, и выдох за выдохом, всё более неровным, она крадёт у Сказителя самообладание. Остервенело, так, словно тысячелетиями держала свою страсть в узде.        Смещая руки на халат и дёргая за воротник, она притягивает Скарамуччу к себе, прощупывая талию, горячую и липкую от пота. И пока халат спадает, оголяя один белоснежный участок за другим, он оттягивает её нижнюю губу и нещадно прикусывает зубами. По подбородку Принцессы сбегает кровь. Бегущая по коже струйка, обжигая, словно бы возвращает Люмин в сознание.        — ...Хах? — Сказитель, от которого резко отстранились, сводит брови к переносице. Принцесса Бездны собирается сбежать, но не успевает – уже его пальцы впиваются до черных отметин, опаляя предплечья пламенем. — Куда собралась?        Резво повалив её на спину, он нависает над ней.        — Я не дам тебе уйти.        — Неужели? — по-прежнему не верящая в смену ролей, Принцесса расслабленно смиряет его взглядом. — У тебя нет ни сил, ни Порчи. Удачи.        — Сила? Порча? — смех Скарамуччи сыпучий, словно пески, текущие сквозь пальцы. — Мне известен другой способ.        Он пышет уверенностью, отвечая вызовом. Склонившись так низко, что невольно соприкасает её кончик носа со своим, обдает правую грудь холодом, а затем с наслаждением сминает. Люмин искоса следит, не говоря ни слова. Она чувствует, как невзирая на механическую скупость движений, соски под пальцами затвердевают. — А ты забавная. Парадоксально... за все те десятки надругательств ты ни разу не разделась догола. Мне даже стало интересно, почему?        Юбка с треском задралась. Его рука, пробежав по колену вверх, замирает на бедре. Дёрнув ближе, Скарамучча выбил у Принцессы сдавленный «ох».        — Неужели старуха, пережившая исчезновение древнейшей расы, стесняется как девочка?        Видя, как она сглатывает, держась перед искушением, Сказитель хитро усмехается. Выдох щекочет ухо – и от него лавиной прокатывается жар.

***

       — Принцесса... Или будет лучше называть тебя Люмин? — посчитав, что имя, данное отцом, а не Бездной, сильнее уязвит гордость, Сказитель разрывает шарф, намотанный на шее. Две бретели спадают, и вот уже свечение гравированной вставки, вшитой в область сплетения, меркнет, а грудь, разлившаяся перед ним, тут же полосуется ногтями.        Люмин пытается взбрыкнуться, но кулак прилетает в ногу. Приложенной силы оказывается недостаточно, и лишь на третий раз по камере разносится хруст коленных чашечек. Орудуя её же кинжалом, мимолётно стянутым с ножен на бедре, он молниеносно вонзает его. Принцесса вскрикивает. Слетевшая маска безразличия пробуждает в нём охотничий азарт.        — Я пригвоздил тебя к земле и сломал обе ноги. Как ощущения? — чёрные глаза Скарамуччи зловеще поблескивают при виде крови, струящейся по белоснежным рукам. — Я получу тебя в том виде, в каком захочу.        Заигрывая с рукоятью и изредка расшатывая лезвие, чтобы раскрыть Принцессе весь спектр незабываемых впечатлений, он пересчитывает каждую мимическую складочку, возникающую на самодовольном лице. Она ёжится, извивается, совсем как он когда-то, но правда, не умоляет остановиться... пока: стоит едва уловимому скулежу достигнуть его ушей, как Сказитель без промедлений затыкает её поцелуем.        Отдых – непозволительная роскошь для таких, как она.        — Потрясающе... — пытаясь улыбнуться, Принцесса выжимает кривой оскал. — Мой милый Скарамучча наконец хочет поиграть? Я бы не советовала снимать с меня платье... ах, впрочем, если сиюминутный интерес ценнее риска потерять всё, что ты так старательно добивался покладистым поведением, я не в силах тебя остановить...        Это Сказитель сидит на ней, нагло слизывая с губы кровь. Это Сказитель заставляет подбородок мелко дрожать, а взгляд – блуждать по стенам. Сказитель – спаситель и палач в одном лице.        И его, как палача, бесит небрежный тон.        Разорванная пополам юбка летит в угол. Он отмечает, что мог бы смотреть на эту картину вечность: на каменном полу, грязном и пыльном, фигура словно бы излучает белёсый свет, пока на разливающихся лужах крови слабо дрожит отражение факела. Скарамучча задерживает взгляд на бедрах, обращая внимание не на то, как плавно они перетекают в талию, а на то, как неровно на них простираются рубцы. Казалось, в кожу впивались чьи-то когти, и впивались до того часто, что вскоре раны перестали зарастать.        — А это что? — проворчал Скарамучча под нос, заметив на внутренней стороне ссадины. Заметно невооружённым глазом, что их тоже оставил не человек. — Не желаешь объясниться?        — А должна?        Недовольно придвинувшись, он раздвинул ей ноги. Не для того, чтобы осуществить задуманное.        — А я не говорил? Видимо, забыл упомянуть.        — Почему ты остановился? — проверяя увечья, бывший Предвестник быстро осознал, что надругательство не принесет Принцессе ожидаемых страданий. Чувствуя себя опереженным, он поклялся свернуть ублюдку шею.        — Одним насилием больше, одним меньше... в таком контексте оно не имеет смысла.        — Это следы отлично проведенной ночи.        — Я бы с этим поспорил, — вслух рассуждал он, проводя последние этапы осмотра. — Эксцентричные особы, вроде тебя, требуют полного подчинения. Проще говоря, ты слишком эгоистична, чтобы терпеть боль, и чересчур одержима, чтобы позволять кому-то, кроме меня, прикасаться к тебе, ведь в твоём больном воображении я никогда не буду принадлежать тебе, если не буду уверен, что ты тоже принадлежишь мне всецело-...        Поднимая голову, Сказитель остолбенел. Договорить он не смог: увиденное перехватило дух.        Белки Принцессы переливались.        Ожидая чего угодно, но не проявления человечности от чудовища, чья тяжесть преступлений превышает его в три, а то и в четыре тысячи раз, Скарамучча усмехнулся... слегка растерянно.        — Чем же я довёл тебя до слёз?        Тому виной трещины в костях? Пробитые насквозь ладони? Острота лезвия? Волосы, растрёпанные и придавленные спиной? Невозможность сбежать? Порой это существо сравнимо с механизмами на руинах пирамид Дешрета – сколько не бейся, какой шириной кругозора не обладай, ответ до последнего непредсказуем.        — ... — она поджала губы, не отвечая.        Наблюдая за тем, как поспешно её зрачки метаются по углам, в надежде сбежать от пристального взгляда, его посетило то, что в Фонтейне называют «дежавю».        — А-а-а, — как кот, поймавший мышь в капкан, Скарамучча довольно усмехнулся. — Так ты стыдишься своего тела?        — Я не знаю... — мотнув головой, она закрыла глаза. — Я должна гордиться... это мой долг...        — Долг?        — Но я не хочу, чтобы ты видел меня такой... не смотри на меня...        Глядя на влажные следы слёз на щеках, Скарамучча словил себя на том, что потерял азарт. Он представлял миллион и один способов разделаться с ней, смаковал ожиданием, прокручивал фантазии вместо воспоминаний, грезил мигом, когда претворит их в жизнь, и в планы не входила ни жалость, ни пощада: Сказителю они неведомы...        но ведома ли ему ярость, ослепляющая рассудок?        Черта человека не присуща кукле.        Стоит воздать должное напоследок.       С этой мыслью Скарамучча симитировал движение, принимаемое людьми за жест заботы.        — Мне плевать, что тебя такой сделало, — её пряди были мягкими, почти полупрозрачными, как лепестки циньсинь. — Красота тела всё равно не в силах утаить мерзкий нрав, вроде твоего.        — Ха-ха... — она сдавленно смеётся и, вырвав с трудом кинжал, кладет кровоточащую ладонь на щеку.        Неожиданный наклон – Сказитель поддаётся. Глухая к просьбам и наглая в заявлениях, импульсивная, выплескивающаяся, как магма в сердце Натлана, Принцесса коснулась его губ своими до того нежно, что кончики ресниц задрожали.        В другое время он бы отшатнулся, крикнув, что презирает грязь... но не сегодня. Возможно, в нём всколыхнулась забытая жажда тепла... а возможно, всё, что им движет – желание причинить боль.        В последний раз.