Однажды ты захочешь остаться

             Вязкими языками на дно завлекала трясина. Опускаясь всё ниже, волнуя падением ил и болотную тину, отголоски сознания изредка пропускали ток. Самые разные воспоминания полуразмытыми очерками мелькали в темноте.        Не люди – призраки прошлого проговаривали то, что хотелось стереть.

       «Ты чужой»

       Они глумились – все как один. Над безуспешностью попыток и наивностью ожиданий того, на ком клеймо поставлено с самого начала.        Ты думаешь, что можешь им верить, что их улыбки идут от души и никогда не солгут. Ты думаешь – и забываешь заглянуть за спины.        Среди них жить гаже, чем среди волков. Выстраивая вокруг себя лабиринт и приправляя его припятствиями, люди усложняют то, что изначально очевидно.        В животной иерархии правит сила и закон, не обременённый тщеславием. Люди – другие.        Им мало просто существовать. Они алчны в намерениях и падки по натуре. Им мало победить – им важно унизить и размазать. Создавая обстоятельства, вынуждающие «переступать через мораль», эти глупцы оправдывают себя тем, что не могли поступить иначе, но на деле им просто мало обладать: им нужно уничтожить всё, что посягнет на их суверенитет.        Поражает, что нося на голове корону величиной с дворец Ли Юэ, они раболепствуют перед Архонтами и боятся Селестии.        Сколько раз ему приходилось с непониманием хмуриться? Вплоть до становления Предвестником мир вращался водоворотом, где в каждом выводе таился подвох. То, что сегодня кажется правильным, завтра выворачивается наизнанку. То, что похоже на истину, в которую веруют все и просят уверовать тебя, разбивается о скалы. Оказывается хрупче дутого стекла.        «Нужно помогать другим». А что помощь другим даст, кроме потраченного времени и набитых синяков? Благородство – спектакль без зрителей.        «Нужно быть честным». Можно сгнить в канаве, если вовремя не соврать.        «Нужно ценить любовь». Если это так, почему же он остался один? Слышать от продажных проповедников высокие слова так забавно.        Межличностные отношения – контракт за пределами Ли Юэ. Воспринимать правила за чистую монету станут только стороны, обречённые на провал. Пожимая друг другу руки, победители понимают, что предадут при первой же возможности.        Так для кого созданы эти условности? Скарамучча мог бы притвориться, что не знает, но ответ до банального прост – для «совести». Её же нужно чем-то подкармливать. Тешиться надеждой, что человек себе не враг, а социальная петля не закольцована.        Напридумывать нагромождение лжи для себя и будущих поколений только ради того, чтобы держать своё имя обеленным – так по-человечески.        И Скарамучча пришёл к подражанию осознанно. В отличие от них, заложников природы, он – творение сухих фактов и столетних наблюдений. Мозг куклы, не отягощенный переживаниями, умело расставляет причину и следствие по местам.        Ему не раз хрипели в агонических конвульсиях: «ты – абсолютное зло». Но Скарамучча разводит руками: у него хорошие учителя.        Скарамучча нынешний – череда чужих поступков.        Однажды, уже занявшему место Предвестника, ему поручили убить ученицу колдуньи – будущую предсказательницу. Проникнув под покровом ночи в её перекошенную халупу, он планировал оборвать жизнь одним ударом, но... увидел ребёнка и заколебался. Он вырезал взрослых, но детей – ещё никогда. В ту дождливую ночь, воскрешавшую воздухом ушедшее время, ему показалось, что где-то в тенях мелькнул силуэт Нивы. «Они одного роста», – подумал он, глядя то на неё, то на Глаз Порчи, мерцающий в темноте.        И эта заминка чуть не стоила ему жизни. После быстрого обмена воды и молнии Скарамучча уложил девчонку на лопатки с трудом, шепнув, что она должна жить тихо, словно её нет, и желательно подальше отсюда. Получил ли он благодарность за то, что воспротивился приказу?        «Монстр», — выплюнула она, захлебываясь кровью.        Мона Мегистус прислушалась, не став прославляться знаниями астрологии... Это было счастливой случайностью. А сколько проблем могло возникнуть, не прояви она благоразумие? Представлять страшно.        В их последнюю встречу она испугалась, как пустынник при встрече с унут Сетеха. После этого Скарамучча убедился: героизм – не его амплуа.        А как отчаянно когда-то он этого хотел.        «Дружба», «любовь», «привязанность» – вырвать эти блюда, пускай из чьих-то рук, чтобы распробовать чувства, одни из немногих заставляющие созидать. Дающие шанс слепить себя самому, а не только искривляться глиной на гончарном круге под влиянием других.        Ничего из этого не угодило в рот. Слизистую по-прежнему сушила жажда. Бок о бок выступало желание разрушить все кухни мира и высушить все океаны, чтобы голодал хотя бы не он один.        Но и это не получилось. Ни одно из изощрённых путей к мести не встретило финала.        Фарс, под названием «жизнь», наконец закончен?        Этот мир, прогнивший до основания, наконец рассеется с лучами закатных сумерек?        Накатившее блаженство прервал голос.        Скарамучча принял всхлип за предсмертный мираж.        От его смерти никто бы не заплакал.        «Скарамучча».        Шепчущее придыхание, закрадывающееся под кожу.        «Скарамучча».        Каждый сантиметр, расколотый падением с Сёки но ками, изнывает по прохладе, принесённой на пальцах с полусладким ароматом кровоцвета.        «Скарамучча».        Словно срывая плод облачной травы, пальцы не боялись напряжения. Его прикладывали к уху, чтобы услышать, как внутри трещит концентрированный ток.        Кабукимоно. Куникудзуси. Сказитель. Шестой Предвестник. Вечный владыка сокровенной мудрости. Скарамучча.        Сколько ипостасей не сменял он, герой собственной Одиссеи, ему не удавалось заполнить дыру, в которой должно было биться его сердце, по-настоящему.        Пока с травяной мазью туда не впиталась Принцесса.       

***

       Перед глазами рисуется фарфор бульонной чаши, пять шариков рыхлого, ещё дымящегося риса, залитые чаем и присыпанные зеленью с унаги. Когда-то Нива ставил это блюдо на праздничный стол. Скарамучча избегал его на званых ужинах Предвестников, в тавернах и ресторанах. С веками убеждение, что его стошнит от одного аромата, только крепло. И вот уже он был всецело уверен, что те ощущения выветрились из его головы...        Тягучее сладкое послевкусие скапливается слюной на языке, словно унаги тядзукэ испробовано им взаправду. Желудок не укалывает голод, – это удел людей, — но шпилькой задевает осознание: неужели я жив?        Стоило допустить эту кощунственную мысль, как он нервным импульсом послал сигнал. Оледенелая ладонь шевельнулась. В неё тут же врезались сотни меленьких иголочек – от долгого сна конечности полностью онемели.        Чувствуя грудь, ноги и голову, Скарамучча приоткрыл веки.        В глаза ударил яркий свет.        Голосом восставшего мертвеца Сказитель выдавил «где я?..», но место, в котором лежало его тело, ответило тишиной.        Может, всё-таки умер?        В окрашенной темно-фиолетовым Бездне не может быть настолько светло.        Какое-то время спустя зрение привыкало к переменам. Постепенно становились различимы сначала очертания, потом предметы, и только после них цвета.        Перед ним – деревянный потолок, под ним – слой упругого матраса и пара одеял. Раскаленным блюдцем на фоне вырвиглазной голубизны обжигало солнце. Скарамучча смотрел на него, пока резь не спровоцировала слёзы. На подоконнике цвели ветряные астры – их листья-флюгеры раскручивал сквозняк. Качалась форточка.        Что за чёрт?        Скарамучча со злостью зажмурился, ожидая увидеть кладку кирпича и вдохнуть носом смрад темницы.        Открыл – но подоконник, форточка и солнце остались на месте.        Это шутка?        Первая мысль: его воскресил Дотторе и он сошел с ума.        Вторая мысль: его воскресила Принцесса, умудряясь войти в одну реку сумасшествия дважды.        Приказывая телу, слитому монолитом, отделиться от постели, Сказитель провёл рукой по волосам. Мягкие и шелковистые, они оставили налёт жира между пальцами. С какой стати им быть такими здоровыми?        Тяжело приняв вертикальную позу, он случайно задевает рукой ткань. Не без удивления видит свою одежду: чёрно-красный крой Инадзумы сверкает как новенький.        И правда: перешитые, постиранные и аккуратно выглаженные.        Он надел шорты и перетянул водолазку поясом. Заметив шляпу, оставленную у изножья, Скарамучча пригладил сложенную рядом вуаль. Когда кто-то трогает его вещи, в нём просыпается педант, нетерпимый к промашкам, но здесь не к чему придраться. Чтобы вуаль не касалась пола, кто-то предусмотрительно поставил поднос. Полированная поверхность матово переливалась. А лежавший на краю глаз Глаз Порчи по-прежнему походил на кусок камня.        Не торопясь, Сказитель обошёл комнатку по периметру. В интерьере чувствовался почерк Мондштата – дощатый пол, кремовые стены, обитые панелями, резьблёная мебель, сбитая из дуба. Этой безвкусицей дизайнер будто бы рассчитывал вылить на зрителя домашний уют. К сожалению, он забыл узнать значение «уюта» в словаре.        Дверь, как и все последующие, была не заперта. Скарамучча быстро обнаружил ещё один этаж, и вскоре насчитал по четыре комнаты на каждом, не считая гостиную. По запасу продуктов, забитым шкафам и стопкам фолиантов, брошенных на столе, можно предположить, что дом кем-то обжит. Ошибочно. По нему невозможно создать представление о владельце.        Вернувшись, он замер в пороге: унаге тядзукэ. Бульонница, сошедшая с полотна фантазий, стояла на журнальном столике возле кресла.        Так тот запах был не бредом.        Подходит. Заглядывает: рисовые зерна набухли, пропитавшись чаем.        Лучше вылить эту чёртову отраву.        Рука Скарамуччи цепенеет. Выглядит неплохо. Выбрасывать такой потенциал, не попробовав... ужасное расточительство.        Он берет палочки и снимает с верхушки хвост угря. Потом отрывает от комка кусочек. Потом ещё. Ещё, ещё и ещё... С жадностью стервятника Скарамуча глотает остатки угря, заедает рисом, забывая жевать, и подхватывая тарелку, слизывает ускользающие крупинки с белизны фарфора.        — Сносно, — снисходительно кивает он, а сам облизывается. Того, кто это приготовил, Скарамучча пощадил бы, даже будь они по разные стороны баррикад. — Пора идти.        Предвкушение внутри него дрожит желудочным спазмом.        Поверить в смерть проще, чем в мысль, что он увидит Солнце.        Скрип входной двери. Ступает с ковра на крылечко. Выжидает несколько секунд. Не находя подвоха, сбегает по ступеням – с каждой секундой навес всё дальше, – сбрасывает на ходу сандали... и чувствует под ногами землю.        Стопы щекочут острые кончики травы.        Окружённый листвой и водной гладью, отделенной от неба горизонтом, Скарамучча делает вдох. Втягивает в себя бриз, соленый привкус моря, позволяет ветру обдувать себя, как мельницу среди мондштатских равнин. С плеч что-то спадает, и ноги несут его к волнам. Всколачивая пену, они мерно приливают к берегу. Пятна ракушек торчат из-под мокрого песка. Нежно обволакивая, на свету, прогретая зноем, серебрится вода.        Любуясь дорожкой белой ряби, Скарамучча на миг ощутил себя живее всех живых. В нём скользнуло какое-то потрясающе уверенное настроение, похожее на чирканутую кремнием искру.        «Это иллюзия», – сказал бы кто-то, но фальшиво не только небо. Их мир – одно больше заблуждение, так чем эта иллюзия отлична от другой? Пропащему цинику вроде Сказителя плевать на фатализм – пусть этим увлекаются учёные, – ему приятно думать, что здесь и сейчас в его распоряжении целый мир.       Что же ты придумала на этот раз?        Скарамучча не вышвырнул обед, но образ Принцессы не заслужил столько милосердия. Мысленно выбросив его со скалы, он безмятежно зарылся в песок ногами.        Ни стен, ни пластин, ни кандалов, ни афродизиака – только он, шум прибоя и тень ивы, заставляющая отблески света танцевать.