Миссис Аддамс.

— Здравствуй, мой дорогой. Что же ты не сказал о том, что я скоро погуляю на твоей свадьбе? Уэнсдей вмиг замерла, осматривая стол, на котором стояла кружка с явно ещё горячим (судя по пару, что вился поверх напитка) крепким кофе и бутылкой вина. И две пары приборов. Значит, только она и Лариса. Хоть что-то не меняется. Однако, эта хищная улыбка, которая незнающим могла показаться достаточно доброй, заставляла Уэнсдей мыслить, что же её ждёт. — Здравствуйте, миссис Уимс, — присаживаясь, тут же закрывая штору, что отделяло не только их от всего мира, но и мир от них, позволяя быть менее скованными, Уэнсдей всё также оставалась сидеть с ровной спиной, положив руки на колени. Несмотря на запах дорогого и явно вкусного кофе, хотелось знать, не пойдёт ли тот комом, когда она решит сделать глоток, — занятно, что я сам не знаю ни о какой свадьбе. — Как неловко вышло. Но неужели ты хочешь сказать, что твоё письмо было простой жаждой встретиться? Что-то случилось, мой мальчик. И я с нетерпением готова слушать об этой мисс Синклер, которая может довезти нас до плахи или, что хуже, до лечебницы, — а вот и удар. Лариса говорит спокойно. Как всегда. На её губах всё та же мягкая улыбка, а в глазах табунами носятся черти. Уэнсдей дёргает уголком губ и уже спокойнее протягивает руку к кофе, делая глоток. Да, она не ошиблась, это отменный напиток. Ещё бы и беседу менее болезненную, было бы славно. — Проблема решена. Я прекратил общение с ней. А когда будем в колледже, сведу любой шанс к очередному минимуму. Она умная девушка, Лариса. — Я знаю это, Уильям. Знаю побольше тебя. И про её семью я также наслышана, а вот ты — нет. Единственная девочка среди трёх старших братьев. Она всегда боролась за то, чтоб стать кем-то. С самого поступления стремилась дальше. Выше. Чудо — что за такие потуги к знаниям её уже не отправили в лечебницу, — Лариса наливает себе вино, на мгновение прикрывая веки. А вот Уэнсдей наоборот, смотрит во все глаза. Пробегает по новому, не такому уж и вычурному платью, понимая, что стоит оно подороже тех, что некоторые дамы носили лишь на бал. А её прическа всё настолько же неизменна: слегка завитая набок челка, позволяющая увидеть знакомые всем волнистые пряди прошлого десятилетия, из которого Лариса никак не вырвется хотя бы здесь, да собранные сзади в пучок. Всё также красива. И не скажешь, что женщине почти сорок. Она выглядит едва ли к тридцати. С большой натяжкой. — Она продолжит бороться, пока не дойдёт до потолка. — О да. Она-то продолжит, а вот сможешь ли ты? — глаза Ларисы резко распахиваются, напоминая о столь желанной девушке, из-за чего Уэнсдей заметно напрягается, заставляя желваки проявиться на лице, а пальцам побелеть ещё сильнее, сжимая горячую кружку, — как думаешь, как выглядит в обществе юноша, который никогда не танцевал. А после, проведя целый вечер в обществе одной дамы, резко прекращает с ней любой контакт? Что же ты ей сказал, мой дорогой? — Я… Я сказал, что она глупа, — не отвечать на вопросы Уимс было попросту невозможно. Не из-за ссоры, которые у столь разных людей, что пусть и шли к одной цели, были безумно разными, у них случались слишком часто. Нет. Уэнсдей также задумалась, что теперь может произойти. Её могут отправить не к личному доктору, который слишком хорошо закрывает глаза и рот, манимый чеком с крупной суммой, а к какому-нибудь доходяге, что с лёгкостью разрушит мало того, что одну жизнь, так ещё и утянет миссис Уимс. Нет. Такого Уэнсдей точно не допустит. Лариса спасла её. Она не может всё испортить. — Прямо на балу? — Нет. Я пригласил её после в библиотеку. Где преподнёс копию открытия Павлова, что вы прислали неделей ранее. — Для многих девушек «глупая» — это комплимент. Но не для мисс Синклер. Ты знал, куда ударить. Но у тебя нет оправдания для людей, что видели вас. Для тех, кто писал мне письма, радуясь, что ты наконец-то нашёл ту, что заставит улыбаться. — И что мне делать? Бежать и предлагать свадьбу, чтоб после убить, лишь бы секрет не вскрылся? Переехать? Вскрыть себя самого каким-нибудь скальпелем? — кружка достаточно громко ставится на стол, а у Ларисы пропадает улыбка, когда она серьёзно смотрит на настолько нестабильную девушку, которой сама предоставила такой путь. Это казалось правильным. Это всё ещё кажется самым верным вариантом. Но какой же нужно было быть доверчивой, чтоб поверить восьмилетней девочке, будто бы та никогда не полюбит абсолютно никого. — Выдохни, Уэнс, — прошептав настоящее имя, тут же накрывая ладонь своей названной дочери рукою, сжимая, Лариса попыталась больше не нападать. Всё же, она прекрасно понимала, что ощущает её ребёнок. — Я сглупила. Подставила и тебя, и себя. Что мне делать, Лариса? — Уэнсдей мягко убирает собственную руку от ладони своей названной матери, а после возвращает себе хладнокровие, глядя прямо в понимающие глаза. Одно из их негласных правил — никакой жалости. Уэнсдей с самого детства понимала, что такая игра опасна. Что всегда нужно держать всё под контролем. И что же случилось рядом с мисс Синклер? Всё полетело. Годы обучения и мучений. Годы холода растаяли от одной лишь улыбки и взгляда той юной блондинки, которая радовалась настолько… искренне и заразительно. Как могла Уэнсдей забыть и выбросить всё? — Знаешь… Несмотря на ту гору писем, которые я получила, ты поступила верно. Ни один умный человек не проводит жизнь в одиночестве. Всегда идут вопросы, — Лариса снова улыбается, а вот в голове Уэнсдей информация бегает настолько хаотично, что ей приходится вновь потянуться к кофе, давая себе ещё время, чтоб прийти в себя. — Что вы предлагаете? *** Выспавшись перед последним таким шумным и активным днём в школе, ведь уже завтра большинство уедет на каникулы приуроченные к Рождеству, Энид достаточно быстро привела себя в порядок. Она спокойно, думая лишь о том, чем займётся после обеда, ибо многие учителя уже сегодня уехали, пришла в столовую, где, даже не приступив к еде, притронулась к чаю, вмиг смачивая пересохшее горло, будто утром та настойчиво и уверенно доказывала кому-то, что женщины не просто красивое дополнение к мужчине. И, приступая к еде, не обращая внимания, как многим рядом с кружками падали письма, Энид не сразу заметила белоснежный конверт со знакомым почерком и её именем. «Для мисс Синклер» — Энид, — сдерживаясь, чтоб не набить рот завтраком, девушка тут же проглотила, что смогла, с улыбкой переводя взгляд на Йоко, а после на то, на что та указывала. Письмо. Едва глаза пробежались по почерку, её улыбка исчезла с лица, сменяясь бледностью и лёгкой хмуростью. Аддамс. — Странно. — Если хочешь, можешь выкинуть, даже не открывая, — Дивина чуть склоняется в сторону подруг, делясь этим без зазрения совести. У неё-то точно уже сложился определённый образ этого молодого человека. — Нет. Я хочу прочитать, — и, обтерев руки о полотенце, будто бы те были грязными в перчатках, Энид потянулась к белоснежному конверту, почти сразу раскрывая тот при помощи чистого ножичка для масла. — Как хочешь. Но чтобы он не написал, пусть остаётся только на бумаге, — даря улыбку хмурой Йоко, девушка наконец-то опустила глаза на чернила, что будто бы разрезали бумагу, позволяя услышать сам голос Уильяма. «Доброго Вам дня, мисс Синклер. Я понимаю, что Вы могли и не раскрыть это письмо ввиду нашей последней встречи. Но я хотел бы извиниться. Вы умная девушка. И я уверен, что труд Ивана Павлова оценили настолько же высоко, как на его Родине. Я могу написать много слов с извинениями, но вся бумага мира не сможет отнять у меня чувства вины. Могу я просить Вас о встрече пред Рождеством? Сможете ли Вы вырваться на пару часов ради встречи в той самой библиотеке, где я настолько низко поступил с Вами? Сможете ли Вы простить меня и прийти ради живого диалога, а не пустых писем с этими бесчувственными чернилами? У.А.» Энид не понимала. Точнее… не могла осознать, что это реальность. Она прочитала письмо уже дважды. Он снова хотел встретиться перед праздником? Зачем? Неужели действительно извиниться? Объясниться? Прекратить их тягу общение более мягким способом? Что-то предложить…? Энид встряхивает головой и, наблюдающие за ней подруги, тут же подсаживаются ещё ближе, чтоб никто не услышал даже при желании. — Энид? — Предо мной стоит выбор. Провести весь день с Вами или поехать к Нему. Девочки, — сворачивая листок и пряча тот обратно в конверт, девушка тянется снова к чаю, делая глоток, пока мысли в голове бегали с невообразимой скоростью. Возможно, даже быстрее скорости света. — Он ставит тебя перед выбором? Откуда ему известно? — Нет, Йоко, пред выбором я ставлю себя самостоятельно. Просто… мне действительно хочется провести с Вами это время, но он… Он. Почему мужчины, которые считают себя лучше нас, ведут себя настолько запутанно? — Энид злилась, поэтому вновь с хмурым выражением лица достаточно ожесточенно приступила к еде. Вчера, проснувшись после предыдущей бессонной ночи, девушка поняла, что отпускает Уильяма. Разумеется, она продолжает думать о нём. Продолжает заполонять разум мыслями. Позволяет себе покой и мечты, представляя, что могло бы произойти если бы не эти грубые слова? Могла бы она отпустить всё и стать его женой? Может быть. Он был единственным мужчиной, с которым та могла бы посоревноваться в знаниях, хотя бы попытаться, без всяких насмешек. Он спокойно слушал. Спокойно дополнял, продолжая кружить её по тому волшебному залу, где они узнали о незримом будущем. — Иди к нему, Энид. Мы будем рядом всегда. Но… Не дай ему снова испортить тебе настроение, — будто бы они могли ответить мужчине и не получить за это негодование общества. Даже обычный диалог могли охарактеризовать иначе. Интерпретировать так, как кому-то было удобно. Лишить почвы под ногами, отправляя в небезызвестное место, где лечили от истерии. — Но… Вы завтра уедете. Почему ты так легко отпускаешь меня? — Потому что мне интересно, что скажет тебе тот, при мыслях о ком ты начинаешь летать. Мы бы ни за что не стали между ним и тобой. Между сердцем и разумом. И ты не ставь себя перед выбором. — Но вы тоже в моём сердце… Намного дольше. Намного увереннее, — Энид отпускает столовые приборы, касаясь рук своих подруг, сжимая их покрепче. Сжимая их любовно и трепетно, — вы мои сёстры. Этого ни один мужчина не отнимет. — О, Энид, — сжимая её руки в ответ, Дивина, понимая, что ощущает Йоко, будучи единственным ребёнком в семье, улыбнулась сестре, — попробуй. А мы заварим к вечеру чаю и достанем спрятанные сладости. На всякий случай. Мы тоже любим тебя. Коротко прижимаясь к близко сидящей Йоко, вынуждая и ту прижаться к Дивине, Энид мягко кивнула им, ещё не представляя, что ждёт её днём. После завтрака и занятий, снова отпросившись в библиотеку, Энид в более тёплой обуви и одежде вышла на улицу, где пар изо рта уже становился более плотным. Пред Рождеством даже город засыпало снегом, позволяя детям вне учебных заведений играть в снежки. Она снова подошла к тому самому усатому извозчику. — Мисс Синклер. Библиотека? — проверяя и поправляя упряжку на лошади, он слегка приподнял в улыбке свои усы, из-за чего девушка кратко улыбнулась ему в ответ, согласно кивая. — Да. Будьте любезны, — она снова садится в карету, позволяя себе в этот раз не витать в мыслях, в которых поселился некто с фамилией Аддамс, а смотреть в окно, изучая, как город преображается к празднику. Люди, которые в начале этого века даже не догадывались о том, что к Рождеству надо как-то готовиться, несли ёлки к своим домам, посмеиваясь, и изредка кидаясь снегом в подобии снежков, в тех, кого любили и считали семьёй. Энид улыбалась, понимая, что дома сейчас царит совершенно такая же атмосфера. Однако, она даже не написала письма, прекрасно понимая, что её, кроме отца, мало кто ждёт именно для приятного времяпровождения, а не скорой продажи выдачи замуж. И сейчас, неторопливо направляясь в библиотеку, Энид просто надеялась, что её разбитое сердце не будут бить ещё сильнее. С лёгкой тревожностью войдя в тёплую и всегда кажущуюся безопасным местом библиотеку, мисс Синклер сразу заметила два тёмных омута, что смотрели на неё. Уильям Аддамс уже был здесь. Однако, вместо привычной улыбки, которую та всегда дарила тем, с кем была знакома, Энид лишь отвела взгляд и подошла к стойке с библиотекарем, заказывая себе пару томов ботаники на каникулы. — А Вы всё также не изменяете себе, мисс Синклер. — А Вы всё также подкрадываясь к леди, мистер Аддамс, — надеясь, что её голос не выдаст чувств дрожью, Энид даже нахмурилась, когда юноша взял её книги и кивнул в сторону стола, за которым расположился. Самый дальний. Где можно будет обсудить разные вопросы. Почти интимно, не считая уймы гостей в этом храме знаний. — Прошу меня простить за столь тихие шаги. Вы составите мне компанию? — Я же пришла, — и, направляясь чуть впереди, вынуждая Аддамса следовать за ней, Энид вскоре присела, ещё не зная, нужно ли ей снять верхнюю одежду, или спустя десять минут она снова окажется здесь одна? Брошенная, как то открытие? — Вы не представляете, как я рад, — он оставляет литературу на столе, а после присаживается напротив, осматривая слегка уставшим взглядом книги, которые выбрала Энид. И на губах появляется слабый намёк на улыбку, — я хотел объясниться. — Вы плохо себя чувствовали и решили, что оскорбив меня Вам станет легче. Ради чего Вы пригласили меня? — Ради того, чтоб узнать, простите ли Вы меня, мисс Синклер. Я поступил низко. — Я умею читать. Вы уже писали мне эти строки. А насчет прощения, — Энид отвела взгляд от юноши, не зная, а стоит ли говорить, что простила ещё в первый вечер, едва свет свечи коснулся открытия, которое тот переписал для неё, создавая копию, ещё дороже, нежели оригинал? Однако, Уильям не перебивал. Он терпеливо ждал, открывая одну из своих достаточно плотных книг. Будто бы они просто решили почитать за одним столом. Будто ничего, что тревожило молодые сердца, здесь не происходило. Аддамс умел ждать. И готовился слушать не только тишину, которая, что удивительно, не была такой же напряженной, как сидящие в ней. — Я простила Вас ещё в первый вечер, — Энид говорит правду, несмотря на то, насколько открыто и вызывающе это может показаться. Её голубые глаза вновь встречаются с тёмно-карими, почти чёрными, и сердце сжимается в груди, а воздуха становится недостаточно. — Вы восхитительная девушка. Но… — мисс Синклер, которая в этот момент взяла одну из своих книг, сжала обложку, надеясь, что это не было сильно заметно. Сейчас её снова оттолкнут. Сейчас всё решится и она вновь останется одна. Её ранят прямо в открытую душу. Сбросят со скалы, совершая никому не понятное жертвоприношение. — Я бы хотел предложить нам стать друзьями. — Что? — вмиг отрываясь от книги, глядя на задумчиво читающего Уильяма, Энид ненароком даже повысила голос, не зная, что и думать, — я правильно Вас услышала? — Я болен. И предлагать Вам брак, даже фиктивный, в виду того, чтоб сейчас уберечь нас от слухов — было бы крайне мучительно с моей стороны. Её догадка подтвердилась. Но чем же болен этот бледный, такой прекрасный и умный юноша, что украл её сердце и, кажется, душу? Он осторожно поднимает взгляд и в самой глубине заметно волнение, которое то держал чересчур хорошо под контролем. — Так… Вы станете моим другом, мисс Синклер? У Энид, казалось, остановилось сердце. Почему это вызывало такой трепет, будто тот действительно предлагает стать его женой? Что происходит?