Миссис Аддамс.

Энид, лёжа в постели, вспоминала их прогулку, что началась после короткого диалога в том ресторане. Как трепетно и нежно, без всякого страха, Уэнсдей смотрела на неё. Как, скрываясь за кустами, куда утаскивала сама мисс Синклер, мягко касалась кончиками пальцев её щек, оглаживая ямочки, что возникали от улыбки, которую Энид не могла сдержать. И как блондинка, наплевав на правила (будто они и так не нарушили уже сотню), мягко поцеловала. Приходится накрыть одеялом и голову, лишь бы немного успокоиться и не разбудить однокурсниц своим тихим смехом да яркой улыбкой, которая, казалось, освещала всю комнату. Ей приходится прижать слегка прохладные пальцы к собственным устам, тут же вспоминая жар губ её «жениха». Боже… Энид, понимая, что хочется вдохнуть свежего воздуха, осторожно спускает одеяло, открывая глаза и нос, и тут же глядит на безоблачное голубое небо через распахнутые створки, ощущая, что на душе у неё отнюдь не весна, как за окном, а настоящее знойное лето. Что она счастлива, что у неё всё хорошо, у них. И всё остальное смогут решить, потому что теперь Энид ни за что не позволит этому миру украсть у неё дорогого сердцу человека. Она слишком любила, любит и планирует любить, потому что иначе не выйдет. Потому что рядом с Уэнсдей девушка уверена во взаимных чувствах, потому что рядом с ней она ощущает себя действительно защищенной. Потому что её слышат и слушают, принимая такой, какая есть. С внешними шрамами, с внутренними — их любят. Нежно касаются, не стараясь прогнать, а принимая эту часть, ибо всё это — Энид. С улыбками, смехом, редкими слезами, упрямством и горячим сердцем, в котором Уэнсдей боле никогда не замёрзнет. А «мистер» Аддамс действительно испытывал настоящий жар. Уэнсдей легла спать уже давно. И всё начиналось спокойно, пока у неё от пережитого стресса во сне не начала подниматься температура. Девушка загнанно дышала, сжимала руками своё тонкое одеяло, предпочитая лёгкую прохладу, что не спасло её сегодня. Если бы мы могли увидеть её сон, то… оказались бы в духоте. Жаре. Огонь будто бы вот-вот лизнёт по ногам, утягивая в свои пучины всё тело. Девушка ощущает, как её губы двигаются, но она не слышит, что произносит. Как и в реальности не издаёт ни единого звука. Но сон… сон продолжается, несмотря ни на что. И Уэнсдей, будто бы став ниже ростом, смотрела на неизвестные ей коридоры, тянула руками, кажущимися такими слабыми, какие-то двери. — Уэнсдей… — знакомо-незнакомый голос звучал тихо, что не мешало девушке двигаться на него с точной уверенностью, что всё будет хорошо. Собственные губы снова двигаются. Кажется, слово короткое. Всего букв пять. Может четыре. И две гласные. Но Уэнсдей не осознаёт, что это, не понимает, не может ни во сне, ни в реальности осознать, какое простое и безумно важное слово произнесла. — Уэнсдей… — брюнетка слышит голос громче. Она тянется к очередной, кажется, уже сотой двери, но едва распахивая ту, успевает заметить лишь обеспокоенные карие глаза, а после… После она наконец-то вскакивает в своей постели. Тут же проводит дрожащими руками по лицу, ощущая влагу от жара. Уэнсдей выскальзывает из-под сбившегося одеяла и сразу же распахивает окно, вдыхая прохладу ночи полной грудью. Эти сны часто преследовали её. Как и карие глаза, в которых отражался огонь. Этот голос… Она напрягает каждую извилину в своей голове, пытается осознать, где и когда слышала его, но… не может. Будто бьётся головой о бетонную стену, что скрывала нечто важное. — Кто ты? — задавая свой вопрос звёздам, медленно остывая и отпуская неясный образ в уходящую ночь, Уэнсдей, сходив в ванную, чтобы смыть хотя бы с лица и шеи липкий пот, с некоторой тревогой вернулась в слегка влажную постель. Она старается не думать о том, что видела, считая сны просто игрой её явно не самого здорового разума, даже если видит подобное не впервой. Девушка старается подумать о другом, вспомнить нечто приятное, и в голове вмиг возникает Энид. Её любимый человек, с которым больше можно ни о чём не беспокоиться. Их, разумеется, ждёт ещё много разговоров, один из которых наступит уже на выходных, но эта девушка воистину была её Ангелом. Спасителем и самым настоящим Солнцем, от которого не имелось ни единого желания спрятаться. Отнюдь, Уэнсдей едва ли сдерживалась, чтоб не прижаться крепче, чтоб не коснуться каждого миллиметра этой, кажущейся чистым сахаром, кожи. Наркотиком, который, Уэнсдей уверена, уже ни за что не сможет прекратить употреблять. Энид Синклер (пока ещё Синклер, и как эта мысль приятно греет собственное, некогда чёрное, пропитанное чернилами и пылью, сердце) — её любовь. И пусть Аддамс пока не призналась в ответ, она дождётся подходящего момента для раскрытия абсолютно каждой мысли в сторону этой девушки. Больше никаких секретов. И это заставляет приподнять уголки губ, вспоминая, как нежно та целовала. Поцелуи… Получится ли у них диалог, когда окажутся в Доме? В любом случае, Уэнсдей всё же засыпает снова, и в этот раз ей ничего не снится, что в любом случае было привычнее, пусть на устах и покоится улыбка. Жизнь продолжает идти своим чередом. Тайлер, что получил письмо, видимо, от Ксавье, улыбался, а, поглядывая на друга, улыбался ещё ярче. Заболел что ли… В любом случае, написав письмо Ларисе ещё вечером, сказав, что брак остаётся в силе, девушка просто жила. Не думала о странном сне, старалась не размышлять о выходных, ибо в голове волей не волей возникали сцены чересчур интимного характера, от которого привычная бледность кожи сменялась более живым оттенком. Уэнсдей просто жила, приближая неминуемые выходные, которые проведёт рядом с Энид. Энид… От одного воспоминания имени этой девушки губы приподнимались в улыбке, а в душе, которую Уэнсдей считала самым настоящим кладбищем, неожиданно начинали распускаться цветы, показывая отнюдь не мертвую землю, а весь мир, засаженный бутонами разных растений. Деревьев. И этого безграничного неба с где-то бегущей где-то с горы рекою. Резвой, шумной, но в то же время успокаивающей. Энид была жизнью. И стала её смыслом для Аддамс. Поэтому, несколько торопливо оказавшись в карете, Уэнсдей едва заметно постукивала пальцами по колену от нетерпения, направляясь к своей любимой. Да, теперь Энид Синклер полноправно была членом их странной семьи, учитывая, что секрет обычно (не считая Ксавье) был между ними тремя. И пусть кольцо на пальце символизирует лишь будущее, для двух девушек всё ясно и без него. Они принадлежат друг другу. Как бы банально это не звучало. И вот, выглянув в окно, замечая знакомое здание, Аддамс уже готова была выскочить на ходу лишь бы оказаться рядом. Попросту заглянуть в эти бездонные омуты, позволяя тонуть в океане, которого пока не видела. Но она сдерживается. Берёт себя в руки, как полагается, как всегда и было, да медленно покидает нагретую своим несколько частым дыханием карету. И чтобы не расплыться в глупой улыбке, срываясь с места, дабы заключить возлюбленную в объятия, приходится даже до боли прикусить щёку. Пусть Энид была в обычном платье без всяких изысков, пусть в её волосах была лишь одна явно не особо дорогая заколка, а восхитительные руки скрыты перчатками — она была для Уэнсдей самой прекрасной девушкой. Восхитительной. Очаровательной. — Уильям, — пусть и ложное, но вынужденное имя звучит всё так же нежно, Уэнсдей чуть выше приподнимает уголки губ. — Мисс Синклер, — губы снова прижимаются к перчатке, которую хотелось снять и засунуть в горло тем, кто вынудил их носить, но Уэнсдей сдерживается, пусть и сжимает крепче, показывая, что не отпустит до самого вечера воскресенья. Она помогает Энид оказаться в карете, а после, запирая дверь, едва успевает сделать вдох, когда блондинка обнимает, прижимаясь к щеке своими обжигающими губами. — Ох, простите, просто я… Я соскучилась по Вам, Уэнсдей, — Энид, явно переживая из-за своего порыва, виновато опускает лицо на уже начавшие оглаживать друг друга ладони, поэтому, чуть недовольно вдохнув, Аддамс собирается всё решить здесь и сейчас. Показать, пусть и с малым количеством слов. — Энид, — имя благоверной звучит как всегда нежно, без единого упрёка, а собственная ладонь оказывается на её подбородке, вынуждая заглянуть в собственные глаза. А после, также не давая времени среагировать, пока эмоции бьют ключом, прижимается к её губам. Мягко. Трепетно. Нежно. Пусть коротко, пусть не так, как желает. Но всё временно. Всё идёт в нужном темпе. — Вы почти всё сделали верно. Кроме одного… — Я… И в чём моя ошибка? — эти прекрасные глаза с уже меньшим волнением смотрят на Уэнсдей, и та, продолжая находиться столь близко, продолжая ощущать жар её дыхания, лишь беззлобно усмехается. — Вы назвали меня по имени. Будьте с этим осторожны, ангел мой, — отпуская подбородок, чтобы сразу же приласкать щеку, убирая пару тонких прядей, что выбились от ветра снаружи, Уэнсдей мягко возвращается на место, наблюдая за своей невестой. Всё же… Это приятно. Иметь любовь и испытывать ту в том же объёме. — Но… Почему нельзя? Мы же наедине, — Энид явно не понимает. Хмурится, пусть на устах тоже осталась улыбка от их близости, пусть больше руки не тревожатся по пустякам. — В этом и проблема. Мы наедине, Энид. И мне становится невыносимо сложно сдержаться и не целовать Вас каждую секунду, покуда воздух не покинет моё тело, — пусть собственные ладони вмиг становятся теплее от подобной истины, наблюдать за ярко покрасневшей Энид слишком приятно. Слишком льстит, что та явно не подозревала о подобном. Однако, эта блондинка точно с характером, ибо не отворачивается, а лишь с известным уже лукавством смотрит в глаза Уэнсдей, вынуждая уже брюнетку задержать дыхание. Точно ли ангел пред ней, а не личный демон? — Так значит, мне следует называть почаще Ваше настоящее имя, если я захочу поцелуев каждую секунду? — Уэнсдей приходится сжать ладони до хруста в костяшках. Ей приходится вспоминать не просто латынь, но и итальянские названия нот, что-то на французском, что-то на греческом, лишь бы не вскочить с места, накидываясь подобно оголодавшему зверю. Она бы показала, как желает поцеловать. О, она бы точно не просто прижалась, держа руки в приличных местах. Потому и тяжело сглатывает, самолично отводя взгляд от Энид. Точно демон. — Бойтесь своих желаний, мисс Синклер. Ибо Вы не представляете, что сделали со мной за эти пять месяцев, и как велико моё желание любить Вас каждым из некогда запретных способов, — Уэнсдей всё же находит слова, дабы не оставлять Энид совсем уж победителем, хотя… Тут бесспорное первое место. Но стоит отдать смущенной девушке должное — она не стала возвращаться к теме, а мягко перевела ту, рассказывая о своих днях. О том, как обсуждала с девочками свадьбу и о старом стихотворение, что нашла: «Женитесь в понедельник для здоровья, Во вторник — для богатства, Среда — день самый лучший, Четверг — для досады, Пятница — для потери, Суббота — для полной неудачи.» Это забавляло Уэнсдей, потому что… Кажется, Энид действительно настроена жениться в среду и это вызывало не отторжение, как могло бы, а лишь ещё бо́льшую нежность. Наверное, именно поэтому Аддамс, более не в силах сдерживаться, оставляет поцелуй на её щеке, когда карета уже свернула к дому. — Я согласна на среду, Энид, — вновь смутив свою невесту, отчего чувствовала себя более воодушевленной, зная, что мисс Синклер не оставит победу в руках Уэнсдей надолго, они наконец-то оказываются не просто в карете, а в своём личном Доме. Их мире, где можно не скрываться и не бояться осуждения. — Бьянка, — но едва оказавшись внутри, Энид, заметившая уже знакомую ей афроамериканку, сразу же ей улыбнулась, пока не заметила её недовольный взгляд, вмиг решив спрятаться за плечом будущего «мужа». — Нет-нет, Энид. Не думай, что сможешь спрятаться от меня. Я и восхищена, что ты смогла обмануть эту идиотку, — брови Уэнсдей вмиг сдвинулись к переносице, ведь она явно не понимала, почему оскорбления летят в её сторону. — И в тот же момент очень зла, что ты дала ей прочувствовать свой страх, — Бьянка уже почти подошла, пока неожиданно Уэнсдей не сделала шаг вперёд, наставляя на «сестру»… зонт, который стоял у входа. — Мы уже всё обсудили. И ты сама сказала, что восхищена её планом. Не заставляй меня прерывать спокойные выходные нашей тренировкой. — Тренировкой? Кажется, секреты ещё остались, да? — видя, как Бьянка закатила глаза, уводя раскрытой ладонью кончик абсолютно не острого зонта, девушка сложила руки на груди, выжидающе глядя на Уэнсдей, пока Энид осторожно вышла из-за её спины. Зря. — Можем обсудить всё вместе прямо здесь или за столом, как нормальные люди. Или ты спрячешь свою благоверную, и мы с Ларисой будем обходить одну из комнат за два крыла, — обе девушки вмиг покраснели, во все глаза наблюдая за явно довольной собой Бьянкой. Но Уэнсдей окончательно опустила зонт, шумно выдыхая. — Энид, — прочищая горло, которое схватил лёгкий спазм, Аддамс чуть повернула голову к девушке, кивая на Бьянку. — Знакомься, моя названная сестра, Бьянка Барклай, которая весьма успешно командует почти всеми в этом доме. Также неплохо владеет шпагой, держа мой навык в тонусе. — Неплохо? Напомнить, сколько раз ты была на лопатках последние полгода? — замечая, как Уэнсдей от недовольства сжимает губы, явно не готовая настолько искренне показывать, что в голове были не всякие… приёмы, Энид, чуть хихикнув, мягко положила руку на её ладонь, окончательно убирая зонт на место и вынуждая расслабиться. — Это… Многое объясняет. Так что насчёт диалога за столом? — с ухмылкой кивая девушке, что решала проблемы словами через рот, Бьянка направилась в сторону столовой, чуть покачивая головой в такт какой-то мелодии, решив оставить влюблённых идиоток наедине. — Я прошу прощения за данное представление, — так и не глянув полноценно на Энид, всё ещё смотря на место, где была Бьянка, Уэнсдей заметно смущалась. Поэтому, решив отвлечь девушку от дум о проигрышах и всей лжи, которая ничуть не тревожила блондинку, та мягко обошла свою избранницу, проводя кончиками пальцев по её щеке. — Ваша семья дорога для меня. И я рада стать её частью, Уэнсдей, — с робкой улыбкой шепча настоящее имя, теперь зная, как то влияет на «жениха», Энид чуть вздрогнула, когда заметила взгляд карих глаз. — Я кажется говорила, чтобы Вы были осторожны в своих желаниях, Энид, — тут же кивая, ощутив, как в голове постепенно исчезают все мысли, мисс Синклер прикрыла глаза, чувствуя горячую ладонь на своей щеке. — Мне сложно сдержаться. Как и Вам, Уэнсдей, — явно дразня Аддамс, что не могло закончиться хорошо, девушка осторожно потёрлась об её ладонь. Мягко коснулась губами, тут же распахивая свои глаза, чтоб заметить, насколько тёмными стали омуты любимого человека. А после, так и не дождавшись ответа, она получила поцелуй. Менее осторожный, более пылкий, нежели то невинное касание в карете. Вторая ладонь вмиг нашла талию Энид, прижимая к себе ближе, будто так всегда и должно было быть. Будто иного места для неё не найти на всём белом свете. Будто Энид была рождена, чтоб ощущать касания этой девушки. Тем более… Собственные ладони вмиг обвили шею, позволяя этому краткому мигу уносить их в более тихий мир. Личный. Абсолютно интимный, несмотря на место, где решили разделить подобный момент. Неизбежный. Несмотря на жар губ Уэнсдей, те ничуть не обжигали, не опаляли обещанными пытками ада, а… Наполняли теплом. Вынуждали улыбаться и нежно водить швом перчатки по чувствительной шее, совершенно не торопясь разорвать столь долгожданный поцелуй, который наконец-то наполнен не страхом, а любовью и нежностью. Желанием не обладать, а делить каждое мгновение вместе. Каждый вдох, стон и всхлип, рождённый не только во время любви и ласки. Это громче, чем клятва, которую ещё следует произнести у алтаря. Однако, всё хорошее рано или поздно должно закончиться. Вот и кислород в их лёгких решил прервать данный миг. — Вам стало легче? — тут же нежно пробегаясь кончиками пальцев одной руки по несколько алым щекам своей любимой, Энид мечтала собрать каждую едва заметную веснушку без перчатки. Или вовсе губами… — Отнюдь, Энид. Ради Вас я бы воистину могла забыть о науке, предаваясь… Нежности, — и в этой фразе нет никакого иного подтекста. Энид видит, она прекрасно понимает и ощущает то же самое, поэтому и улыбается, оставляя ещё один поцелуй на лбу своей возлюбленной. — У нас впереди будет вся жизнь. Но без науки мы бы не познакомились. Поэтому… Пройдёмте к Бьянке, я не выдержу ещё одной шутки, — посмеиваясь, из-за чего даже губы Уэнсдей приподнялись до привычной всем людям улыбки, та чуть кивнула, так и не отпуская девушку из своих рук. Удивительно. Несмотря на нелюбимое тепло, от которого часто преследуют кошмары, Уэнсдей ощущала покой и желание никогда не прекращать данной близости. — А Вы уверены, что то было шуткой, а не предсказанием? — тут же отмечая широко раскрытые глаза Энид, которая вмиг скрыла краснеющее лицо в её плече, Аддамс заботливо провела по её спине, вдыхая аромат волос, что немного щекотали нос. — Будущему суждено меняться. Вот поставлю ультиматум, что без правды мы будем на расстоянии пяти метров, что тогда? — чуть щуря глаза, явно думая, что это хорошая идея, Уэнсдей лишь приподняла с усмешкой бровь, разглаживая кончиками пальцев едва заметную морщинку между чужих бровей. — Тогда я слишком быстро расскажу всё, что мне известно. И пройду все четыре метра, ожидая, когда Вы не сдержитесь и пройдёте оставшийся. — Вы… Хорошо, это выглядит более реалистично, — всё же отпуская Энид из своих рук, поправляя её одежду, дабы Бьянка осмотрела их с менее широкой ухмылкой, Уэнсдей по возникшей привычке подставила своё предплечье. — Чай остывает, Энид. Не забывайте дышать.

***

После чая (и кофе для Уэнсдей), во время которого Бьянка всё равно широко ухмылялась, вскоре к детям подошла и Лариса, полноценно признавая Энид членом их странной семейки, однако… — Раз уж вы выложили все карты, следует поделиться и мне. Уэнсдей, помнишь наш диалог о твоей семье? — Лариса начинает уже ближе к вечеру, достаточно долго наблюдая за этой странной, но действительно сладкой, подобно эклерам, парочкой. — Разумеется. Явно же где-то какие-то Аддамсы потеряли дочь, — Уэнсдей, пусть и говорит спокойно, размышляя, где её настоящие родители и почему она не помнит собственного детства, заметно напрягается, отмечая взгляд Ларисы. — Я могу говорить при мисс Синклер? — тут же хмурясь, переводя взгляд с Энид на ту, кого считала матерью, лишь кратко кивает, не понимая, что за новости спустя столько лет нашла Лариса. — Если только Вам всем комфортно. Я понимаю, что есть вещи, о которых можно утаить, — Энид всё же дополняет, давая понять, что не оскорбится, если секретничать будут без неё. Однако Уэнсдей попросту накрывает её ладонь, что наконец-то была без перчаток, и нежно проводит по костяшкам, не обращая внимания на остальных членов своей семьи. — Я больше не хочу никаких тайн хотя бы касательно нас, Энид. Вас устроит? — и у Энид нет ни единого варианта, кроме как кивнуть, обращая внимание на терпеливо ожидающую Ларису, что грустно кивнула влюблённым. — Я уточнила не из-за желания скрыть какой-либо аспект твоей жизни, Уэнсдей. А по теме, которую мы поднимаем, — видя ещё большую напряжённость на лице Аддамс, та, делая глоток своего кофе с явным ароматом алкоголя, внимательно осматривает двух девушек, что совсем скоро станут семьёй. — Но раз решение принято, то... Твоя семья погибла, Уэнс. По достоверным источникам, причиной был пожар. Поджигатель также погиб, запутавшись в многочисленных комнатах, — и Бьянка, которая ожидала чего поприятнее, вмиг теряет приподнятые уголки губ, шокировано глядя то на Ларису, то на Уэнсдей, которая замерла от полученной информации. — Господи, — Энид крепче переплетает их ладони, видя, что Аддамс даже перестала дышать, всё также держа брови опущенными. — Если есть поджигатель — есть и причина. Я хочу знать всё, Лариса. Мисс Синклер? Вы желаете послушать далее? — пусть её голос и звучит крайне сухо, заставляя у Энид даже пойти мурашки, девушка кивает, пусть атмосфера покоя была нарушена. Пусть спокойный, такой домашний вечер был прерван столь болезненной темой. И Синклер старается не расплакаться, потому что... правда не должна была быть настолько шокирующе болезненной, но... вечер стал опаснее, тревожнее. Видимо, миссис Уимс долго искала информацию по просьбе своей младшей дочери. И не видела причин скрывать ту от требовательной Уэнсдей. — Поджигатель — местный наркоман, употребляющий всё, что плохо лежит или находится в его руках. Поговаривали, будто Аддамсы были связаны с самим дьяволом. И он, решив стать местным героем, думая, что ему что-то перепадёт, задумал устроить "святую" инквизицию, — Уэнсдей тяжело сглатывает, наконец-то делая вдох и играя желваками. Она отпускает взгляд на свою кружку с наполовину выпитым ранее кофе, безумно благодарная, что Энид рядом. Что она здесь. Что она всё так же держит её ладонь, потому что... Оказывается, знать правду может быть неприятно. И что-то в груди болезненно сжимается, когда её мозг технично складывает весь пазл в единую картину: каждый раз ей снится гибель её семьи. Она, маленькая девочка, ищет свою маму, зовёт её, дёргает двери. Так значит... Именно глаза матери возникают при жаре и духоте. Именно этот карий, казавшийся незнакомым, взгляд принадлежал женщине, что привела её на свет. Именно её французский, как в бреду, иногда слышала Аддамс. Так почему же выбралась она одна? — Я знаю, о чём ты думаешь, Уэнс, — тут же встречаясь с обеспокоенными глазами Ларисы, Уэнсдей молчит, позволяя женщине попробовать угадать, попробовать... успокоить... — Почему выжила лишь ты, маленькая девочка. Как оказалась столь далеко от дома. — У тебя есть ответы? Сколько вообще прошло времени? Как быстро ты нашла меня, Лариса? — женщина лишь вздыхает, поджимая губы, то ли думая, говорить дальше, то ли действительно не зная ответов. Но она, скрепя сердце, продолжает, недовольно поджимая губы. Эта тема оказалась болезненной для всех. И даже Бьянка не знает, насколько сильно сочувствует или всё же слегка радуется, что сама Уэнсдей ничего не помнит. Что это не давило на неё грузом все прожитые годы, как её собственное прошлое. — Прошло четырнадцать лет. Ты была совсем маленькой. Я не знаю, как ты выживала почти два года без меня. Не знаю, как ты выжила, но... Тела всей семьи были найдены в разных местах. Почти всей. Они настолько обгорели, что едва получилось опознать, но... — Лариса замолкает, переводя взгляд в окно и поджимая губы, будто бы ощущая слишком высокий уровень боли. Уэнсдей же... Не чувствует ничего, кроме пустоты. Ей не больно. Ей не обидно. Просто... Интересно, как так вышло. Что ещё знает миссис Уимс. — Но? — поэтому она копается. Боль явно догонит её ночью, заставит расплакаться во второй раз в жизни, крепче сжимая одеяло и надеясь, что однажды станет легче. А пока... Пока она лишь хотела знать всё. — Тело Мортиши, так звали твою маму, нашли очень близко к одному из выходов. На неё упала балка. Смерть была мгновенной, — у Уэнсдей дёрнулся глаз. Она тяжело вздыхает, ощущая странный спазм в груди, что мешал нормально вдыхать кислород. И если бы не крепкая рука Энид, держащая её, казалось, Аддамс бы провалилась в тёмное небытие. Попросту потеряла бы сознание, отключаясь от этой новости. Её едва заметный шрам на плече мог быть как раз оттуда. А она пыталась придумать ему что-то более... Героическое. — Ещё не всё, Уэнсдей, — тут же встречая две пары таких напряжённых глаз: очень недовольных и шокированных голубых, да хмурых карих, Лариса лишь продолжает. — Я знала твою маму. Едва узнав имя, я вспомнила о девушке, которую знала в своей юности. Но мы потеряли связь, когда она переехала. Прости меня. Я должна была догадаться раньше. Ты... Ты похожа на неё. — Хватит. Вы же видите, что ей больно! — Энид, не выдерживая накала неприятных новостей, даже повышает голос, продолжая едва ли не до синяков сжимать ладонь Уэнсдей. Она злится, и Лариса лишь кивает, поджимая губы, пока Бьянка сидит молча с широко распахнутыми глазами. — Всё в порядке. Я должна была знать всё. И... Лариса, — вновь отнимая голову, что опустила, наблюдая за ладонью Энид, та чуть кивнула. — Спасибо. И не вини себя. Ты и без того сделала очень многое для меня. А теперь... Я бы хотела уйти. Так и не разорвав касание с Энид, что вцепилась в неё мёртвой хваткой, Уэнсдей медленно встала из-за стола, направляясь в сторону своей комнаты. — Уэнсдей... — осторожно подзывая свою возлюбленную, на плечи которой выпало слишком многое, Энид едва успевает осознать, как неожиданно её прижимают к тонкому телу посреди одного из коридоров. Объятия. — Дайте мне минуту, Энид. И я... Я покажу Вам свою комнату, — но блондинка уже не слушала. Её руки вмиг обвили тело любимого человека, нежно и заботливо начиная водить по плечам. По спине. Чуть поглаживать по волосам, ощущая, что чужая боль через эти объятия просачивается и в её грудную клетку. — Неужели Вы правда желали знать всю правду? — Энид шепчет, продолжая ласкать и успокаивать внешне всё ещё спокойную Уэнсдей. Она не торопит, поэтому пусть будет не одна минутка такой близости; пусть дорогому её сердцу человеку станет легче. — Да. Мне редко снятся сны. Но иногда... Я видела странный дом. Звала кого-то. Чаще всего это происходит в жару. Я не люблю лето, Энид. Не люблю Солнце, что опаляет весь мир своими лучами, но я правда наслаждаюсь Вашими касаниями, — у Энид схватывает в горле, что даже после такого момента, когда собственную душу омрачила ужасная картина прошлого, Уэнсдей находит силы признаться ей снова. Сказать, как дорожит. Пусть и не прямыми словами, помимо объятий, но... — Я Ваша, Уэнсдей. Навеки. Что мне сделать для Вас? Как помочь? — Уэнсдей всё же мягко отстраняется, замечая влажные глаза Энид, под которыми вмиг провела кончиками пальцев, обхватывая её лицо. — Мне хватает смотреть на Вас. Просто будьте рядом. Прошлое в прошлом. Я не буду думать о нём после сегодняшнего вечера и печалиться. Так было, так случилось. Я хочу смотреть в будущее с Вами, Энид. И после Ваших слов — иного я не потерплю, — Уэнсдей отпускает её лицо, чтоб обхватить руки и запечатлеть там долгий поцелуй, в котором она действительно нуждалась. Нежно ласкает шрамы кончиком носа, чуть приподнимая уголки губ. — Я хочу сыграть на виолончели. Составите компанию? — Всегда.