Продавец кошмаров

Очнуться Князю все никак не удавалось — он то приходил в себя на пару мгновений, успевая лишь облизнуть соленые от пота губы, то вновь тонул в темных водах, полных сотен скользких щупалец, хватавших его за лодыжки и остервенело тянувших на дно. Когда, наконец, он все же смог продышаться и открыть глаза, то в первую минуту ему показалось, что щупальца все же утащили его в свое тоскливое обиталище — вокруг было черным-черно, хоть глаз выколи, а по ногам бродило влажным холодком. При наивной попытке двинуться с места Князь выяснил, что сам он привязан к тому, на чем сидит (чем бы это ни было — уж больно неудобно), а руки его заложены назад и перемотаны толстой верёвкой. Кажется, дело приняло совсем уж скверный оборот. «Спокойно. Все не так плохо. И не в таких переплетах бывали. Подумаешь!», — бодро сказал он сам себе, отгоняя назойливую, как навозница жарким полднем, мысль о том, как бессовестно он лукавит, и припомнить подобных переплётов навскидку не может. Он-то, конечно, бежал однажды от самих Мародеров Семи Перекрестков (кому рассказать — не верили, а ведь рассказывал все равно), но ни у одного из тех головорезов, какими жуткими репутациями каждый из них не был прославлен, глаза зловещими огнями не горели, да и зубы так остро не клацали. От липких воспоминаний о широченной улыбке своего нежданного недруга Князь вздрогнул, дернулся разок-другой — эхо лишь слегка подхватило звуки его движений, легонько простонав, после чего во мраке вновь повисла тишина. Парень выждал немного, напряжённо вслушиваясь — ни шагов, ни даже дыхания рядом. Это заметно приободрило. Возможно, хозяина нет дома? «Ушел куда-нибудь. За перцем и куркумой — чтобы сожрать меня повкуснее. Ну да я ему разве дамся, жабьему сыну? С какой-такой радости?». И все же легче бравадисто сказать, чем складно сделать. Князь хоть и продолжал все настырнее дёргаться в попытках снять с себя путы, да без толку — веревки были крепкими и завязаны на славу. «Добраться бы до ножа — и поминай как звали. Ах ты, боги, что за дурость в голову пришла — это же про покойников так говорят, — Князь потряс головой, как будто хотел вытряхнуть глупую мысль прямиком из левого уха, — Доберусь до ножа — только меня и видели…такой вот ловкий трюк, дорогие зрители». Довольный своей рифмованкой, Князь слегка ухмыльнулся, но длилось это самодовольство лишь пару мгновений, тотчас уступив место едкой досаде. В правом сапоге под подкладкой он испокон веков держал маленький ножик — для случаев «крайней нужды». Третий глаз и пятый нюх подсказывали ему, что лучшего случая использовать ножик может судьбой и не представиться вовсе, но вот беда — достать его без рук никак не представлялось возможным. — Хоть бы…чуть-чуть… руку бы…– бормотал Князь в очередной своей тщетной попытке; он уже почти снял сапог с помощью левой ноги, но боялся дергать им слишком сильно, чтобы тот не слетел к дьяволу на рога. Глаза немного пообвыклись во тьме, и парень начал понемногу различать вокруг себя полутени кресел, стульев и табуретов, выстроенных абы как неровными рядами. Комната, в которой он находился, была не так уж и мала, как могло показаться, но заставлена по самую маковку — мыши хвостом махнуть было негде. Р У К У? Э Т О Я М О Г У. Князь почувствовал как что-то остро вцепилось ему в плечо. Он изо всех сил рванулся вперёд, пытаясь это с себя сбросить — но «что-то» ловко перебежало с плеча на грудь, царапнуло его по животу и устроилось прямиком на колене. Яркая вспышка белесого света — парня ослепило до слез в глазах — явила ему, щурому и скривившемуся, такую картину: на его ноге гладкой кошкой расположилась по бедро отрубленная курицына лапа. Синяя, с тонкими, как у лютниста, пальцами и длинными когтями, она замерла, словно чего-то выжидая. На одном из пальцев лапы блестело начищенное серебряное кольцо с мелкой печаткой. Обрубленное бедрышко запеклось у краев рыхлой темной коркой. Князь от подобных зрелищ, даром что слыл человеком находчивым и не из пугливых, ничего не придумал лучше, чем дурниной заорать. Лапа тотчас трусливо соскользнула по ноге, прихватив-таки сапог с собой; с тяжелым стуком он свалился с ноги, унося последнюю призрачную надежду на спасение. Белесый свет погас, чтобы через мгновение проявиться круглым пятном на одном из стульев, стоящих неподалеку. Пятно начало бодро скакать со стула на стул, с табуретов на кресла — и, наконец, кажется, нашло себе место. Если бы Князь ещё мог чему-то удивляться, то непременно так бы и сделал, но куда там, оставалось лишь наблюдать: пятно расположилось вовсе не на стене, как показалось поначалу. Приглядевшись, парень понял, что стулья выстроены так, чтобы глядеть вперёд на нечто похожее на кулисы — пятно расплылось по черной бархатной шторе, тяжёлой, заметно вытрепанной, с драной бахромой по низу. Х О Р О Ш О Л И В А М В И Д Н О? Утробный ниоткуда-голос, задавший вопрос, прозвучал, на удивление, участливо. «Маньяк. Хочет поиграть со мной. Чертов… чревовещатель». — Исходя из того, на что именно я буду смотреть, — уклончиво отозвался Князь; он все пытался как можно незаметнее вертеть головой, чтобы понять, прячется ли незнакомец за шторой или наблюдает за ним с высоты. Н А С Ц Е Н У. На этот раз в голосе, словно слеза на сыре, проступило нетерпение. Князь решил с судьбой лишнего не баловать. — Мне видно сцену, господин хороший, — смирно сказал он, — Только вот не могли бы вы объяснить… Возгласы его то ли не услышали, то ли слушать не пожелали. Комнатку затрясло, как каюту на судне — и откуда ни возьмись потек по полу жидкий и до крайности вонючий зелёноватый дымок. Князь не выдержал, чихнул — один раз, второй, третий. А когда чихать перестал, то увидел — у самой сцены, ровнехонько под белесым пятном, из клубов дыма, словно на гончарном круге, вылеплялись сами собой две фигуры. Будто кто-то невидимой рукой прибирал лишнее и добавлял нужное — одному из силуэтов обрисовал пышную юбку и копну длинных, до полу, волос, другому дал кривые ветвистые рога и худой крысиный хвост. Когда фигуры приняли свои чуть корявые, но узнаваемые формы, что-то в них заискрило, меленькие язычки-огонечки побежали по клубам дыма от ног до голов — и силуэты, до того смирно стоявшие, неловко зашевелились, задергались — словно марионетки в старой батлейке. Они вежливо поклонились сначала друг другу, а после и Князю. Д А В Н Ы М Д А В Н О… «Никак это демон развлечь меня хочет, — хмыкнул в мыслях Князь, — Говорят же, что если к телятам приставить барда, чтобы в стойниках играл утром и вечером «Славную ведьмочку», то мясо у них становится нежное что твой творог. Хочет и меня размягчить, свинья такая. Ну да без толку — назло ему буду таким же нежным, как кожаный ремень!». Князь поднапрягся слегка, чтобы ненароком не помягчеть — сжал кулаки, стиснул зубы, а голой ступней все пытался подтянуть упавший сапог. Фигуры, медленно движущиеся навстречу друг другу, вдруг замерли на полпути. Суетливость князевых попыток, кажется, от демона не ускользнула. Н Е О Т В Л Е К А Й С Я С И Д И С М И Р Н О Парень вздрогнул — рявкнуло будто прямо ему на ухо. Да где же он, сукин сын, прячется? «Если это и впрямь демон, то какая разница — сожрёт как есть. Но если полоумный — то вдруг удастся мне его надурить?». «А как же куриная лапа? — сьехидничал выползший отчего-то из желудка голос разума, — Какой же это полоумный? Демоновы проделки, не иначе». Князь тут же отослал голос обратно в желудок (по возможностям можно и дальше) — в нынешние времена каких только механик и шестеренковых забав не придумали. «Всего лишь игрушка. Обманка». «А глаза? Помнишь ли ты, каким диким огнем полыхали его зрачки?» — не унимался голос. «Есть и такие умельцы, которые вставляют себе в глаза цветные пластинки — взгляд становится точь-в-точь как у упыря», — упрямился Князь. «А голос? Почему его голос, словно птица, летает то туда, то сюда?» «Легче легкого — говорю же, чревовещание». «А отчего у тебя по коже бегут мурахи с каштан величиной каждый раз, когда ты слышишь этот голос?». «Потому что живым трусом быть куда приятнее, чем мертвым смельчаком», — огрызнулся сам себе Князь, вновь покосившись на едва виднеющийся на темном полу сапог. Какая драма, сейчас бы пьесы писать. Тем временем на сцене вовсю разыгрывался другого рода спектакль. К двум дымчатым фигурам, которые до того минут пять все никак не могли подружиться по причинам, Князем упущенным, присоединилась третья — судя по искристому мечу в руке, изображать она должна была храброго рыцаря. Рыцарь мечом замахивался на чудище с рогами, дама отворачивала голову и клонилась к земле в кокетливом обмороке. Голос замогильным (при этом — весьма самодовольным, надо признать) тоном вещал: Б О Й Ш Е Л Ц Е Л В Е С Ь Д Е Н Ь И В С Ю Н О Ч Ь И Е Щ Е Д Е Н Ь И Е Щ Е Н О Ч Ь И Е Щ Е… — И ещё день и ещё ночь, смею догадаться, — тихонько буркнул Князь. Голос примолк. Парень вжал голову в плечи, слегка подструхнувши — вдруг полоумец обиделся? Помолчав мгновение, голос, однако, заговорил вновь, не меняя интонаций. С Э Р Р О Д А Р К С М О Г О Д О Л Е Т Ь Ч У Д И Щ Е… На этих словах дымчатый рыцарь вонзил меч в грудь чудовища — рана его тотчас заалела, засияла пурпуром и золотом, начала разрастаться, поглощая собой фигуру целиком, превращая ее в пестрый безумный вихрь. Князь, как бы ни был до того озадачен планами своего побега, в этот момент целиком отдался власти… трюка? «Как же он это делает? Волшебные огни Нуволиня? Говорят, что их огни горят даже в воде. Но разве они не взрываются? Эти-то мягко рассеиваются в воздухе, словно лучи в утреннем тумане. Да к чему вообще такой сложный и красивый трюк показывать лишь одному зрителю?». Парень глупо повертел головой, будто рассчитывая увидеть рядом других сидящих — но на стульях и креслах людей не прибавилось. Он, без сомнений, и впрямь был единственной живой душой на этом странном представлении. «Живой? А вдруг остальные зрители здесь — это духи? Ну, так и есть — неупокоенные духи, не видные человеческому…». «Ай, иди ты!» Князь уже почти поддел ногой сапог, но от неловкого движения тот вновь повалился на пол, ещё и отлетел дальше прежнего. С Э Р Р О Д А Р К У В И Д Е Л Д Е В У…Ч Т О Т Ы Т А М Д Е Л А Е Ш Ь Т Ы С Л У Ш А Е Ш Ь? Парень выдохнул. — Влюбился, женился, и жили они долго и счастливо, и умерли в один день! — выпалил он, нетерпеливо прищёлкнув языком, как делал всегда, когда его отвлекали по пустякам, — Это ведь даже дети знают…все эти банальные финалы. И охота только их раз за разом повторять! Театральные фигуры после его слов застыли — и внезапно распались на клубы, растворились в дыму. Лишь кончик левого рога чудовища продолжал парить в воздухе какое-то время полуясным очертанием, напоминая о случившемся спектакле. Порывы ветра резко прошлись по кулисам, взметнув тяжёлый бархат, словно ситец, смыли собой пятно белесого света. Комната погрузилась в непроглядную тьму. А ветер все усиливался — шумело лесным ураганом, стонало морской бурей… «Вот и смерть моя пришла, — думалось Князю, которому что тьма, что свет в комнате — слезящихся глаз он открыть ни так, ни этак не мог, — А ведь что всегда говорила мне матушка — тише будь, сынок. И от чего я погибну? От того что обругал дилетантский спектаклик какого-то головой примятого мужика. Глупее и представить нельзя». Парень сетовал и ругал себя недолго — вдруг ощутил за своей спиной какое-то неясное движение. Жесткие волосы на загривке вздыбились, как у рысака, учуявшего медведя на лесной тропе. — Мое представление не нравится? Этот самый он — кем бы он ни был — стоял ровнехонько позади Князя. Тот и хотел бы встретиться с ним взглядом, не смог бы, но и желаний подобных в голове не пробегало. Парень прилежно пялился вперед, в темноту, благо что ветер вновь слегка поутих. Что за дешёвые фокусы, в самом-то деле? — Мне все весьма понравилось, господин хороший… — Да ты не лги, — раздражённо прервал его то ли демон, то ли полоумник, — Зачем сейчас-то городишь ерунду? Сам выкрикивал только что…ну, финал банальный. — Так это только лишь финал, господин, — Князь льстиво ухмыльнулся в темноту, — Да и тем боле — прости дурака, поперед гриба полезшего в кузовок! Неужели мне и впрямь удалось угадать, чем дело закончится в этой твоей увлекательнейшей истории? — Да, угадал, — буркнул голос за спиной спустя пару томительных мгновений. Слышно было, что признание это ему далось не без трудов. «Дьявольщина!». — Да и боги с ним, с этим финалом, чего уж! Финал ведь не так и важен, господин хороший, — заюлил Князь, — Сама история, сам дух ее — вот корень… — Так а какой…какой финал здесь был бы более, ну…подходил бы больше? — вновь перебил голос. «Ещё бы толком знать, о чем там было…». — Да я вот думаю, господин, что здесь бы лучше всего, знаете, если так подумать, хотя… Ну вот, по большому счету… — Князь лихорадочно соображал, что и как ему складно сказать, но в голове, как назло, только и мыслей было, что о голодных огнях в темных глазах незнакомца. Любопытно, он и сейчас пожирает его взглядом, как тогда, в том проулке? Демон он или все же юродивый? — Ну, говори ты уже, деревья да елки, — нетерпеливо подстегнул его голос. — Было бы чуть цепче…не то что бы у вас не цепко, конечно, весьма себе цепко, и даже остроумно, смею признать, но чуточку, самую малость цепче было бы, если…если бы дева в конце полюбила чудовище, вот! — выпалил Князь, которому что на ум в момент прилетело, то уже слава богам. Глухую тишину ножом прорезали дикие, жуткие звуки — Князь тотчас втянул в плечи голову, будто болотная черепаха. Только через пару мгновений до него дошло, что слышит он вовсе не хрипы умирающего в пытке пятью лошадьми — это всего лишь незнакомец заливисто рассмеялся его словам. — Насмешил, парень! — чуть отдышавшись, сипло гаркнул он, — Ну, ты насмешил, да! Не бывает такого. Вот ну зачем деве чудовище? Чудовище, оно же…на то и чудовище, чтоб просто…ну, пугать тебя, да и все. И никому оно не нужно ни в какие мужья. «Ох ты ж какой знаток нежных тем выискался». Вескость тона, с каким ему было проведено ученье о чудовищах, беспрекословная уверенность в сказанном, поблажливая назидательность в голосе — все это в секунду подкипятило князево желание спорить просто так, наперекор услышанному. — Позволю не согласиться, господин, — завел он сердито, уже не стараясь любезничать, — Рыцаря любить может каждая дева, на то он и рыцарь, а Дева — ваша Дева, героиня — она умеет смотреть, как иные не могут. Она видит Чудовище — ваше Чудовище — не так, как видят его другие, без всей этой напускной жути, рогов и клыков. Чудовище найдет благосклонность не у каждой девы, это правда, но обязательно отыщет ее именно у той самой, единственной — это ли не великая история любви? Дева смотрит на Чудовище — и видит в нем нечто прекрасное. То, чего никогда не дано будет увидеть другим — да и шут бы с ними, с другими, на самом деле! Только они вдвоем друг для друга и важны! Распаленный собственной несуразицей, Князь не сразу заметил, что ответа на его пылкую речь никакого не последовало. Тишина обволакивала — даже дыхание свое парень находил оглушающе свистящим. «Ну хоть не помирает со смеху — уже ведь неплохо. А вдруг я его разозлил ненароком? Надо было про Рыцаря…». — Так это никакая не напускная жуть, а всамделишная. Рога и клыки — часть чудовища, никуда ты их не денешь, — проскрипело вдруг над самым его ухом, — Хочешь сказать, что дева может полюбить кого-то жуткого? Вот просто взять и полюбить? Выбрать его, а не рыцаря? — Может, — твердо ответил Князь Незнакомец стоял совсем близко — в затылок дышал, если верить звуку его голоса. Но почему тогда не слышно было ни дыхания, ни единого иного шороха от него? — Да не бывает такого, — вновь поблажливая нотка скользнула по сказанному, — Дева ошибется, если подумает, что за рогами и клыками что-то там есть другое, кроме рогов и клыков. Нет, ну…не так, конечно, — голос вдруг запнулся, и звучать стал куда менее уверенно, ищуще, — Вот есть рога и клыки, да…а ещё другое разное, что дева может…ну, оценить, но оно все вместе, сцеплено, и она тогда должна все вместе любить, а такого как раз не бывает…понимаешь, что я говорю, парень? — Да вроде понимаю, — нетерпеливо отозвался Князь, открывший рот, чтобы возразить, но не имевший до того возможности и буквы вставить, — Но… — Правда, что ли? — воодушевился голос, — Понимаешь, да? — Что? А? Да понимаю я, все понимаю! Одного понять не могу — отчего так уперто говорите, что быть такого не может? Это театр — вы как расскажете, придумаете, так оно и будет, вся суть его в том, чтобы выдумать то, как раньше не бывало. Зачем писать одно настоящее, если столько всего чудного есть в голове? Хочется вам, чтобы Дева полюбила Чудовище — вот и придумайте, чтобы оно случилось! Кто ж запретит! «Особенно тебе попробуй запрети, чокнутый ты человек…или не человек?». И вновь молчание. — Пожалуй что…пожалуй что…ну…может и хочется. Немного только, — признал по итогу голос. Князь ощутил, как в душе сквозь вековые толщи льда пробил тонюсенький, хлипенький, бледный как луна, но упрямый росточек надежды. «Ба! Это он никак колеблется! — ликовал парень, — Смогу уболтать, ей-богу, смогу! Вот только знать бы ещё, о чем мы вообще речь ведём? Чего он хочет от меня с этими спектаклями? А, к дьяволу, тут пан или пропал». — Ну и за чем дело стало? — поддал он пуще жару своим речам, — Вам как поэт поэту говорю — вас ждёт невиданный успех с подобной задумой. Внезапно свет ударил по глазам — Князь чуть прищурился, сморщил нос. Белесое пятно — не иначе как на бис — вернулось на сцену, но не одно пожаловало, ещё и разрослось — в центре его темнела знакомая сутулая фигура, отбрасывая на взбеленный светом бархат длинную паучью тень. «А он не лишен манерности, скажи?" — Так ты, выходит, поэт? — резко спросил мужчина, чуть подавшись вперёд. Княжье ликование слегка поутихло, когда он приметил, что глаза его похитителя сверкают все так же голодно и вовсе не по-человечьи. Мужчина вид имел все тот же диковатый, но сменил свой драный, в полоску, наряд — черная рубаха на нем была поновее и до горла застегнута, на голове красовалась какая-то странная шляпа без полей. — Поэт, — громко ответил Князь, — И драматург, и бард, и хозяин лучшего на всем белом свете театра. Знаю толк в том, о чем говорю. — У тебя свой театр? Лучший на свете? — мужчина со сцены сходить не спешил, все так же стоял в свету, с задумчивым любопытством вглядываясь в парня. «Красуется, что ли? А было бы чем, в самом деле, не этим же горшком, что напялил себе на голову?». — Именно так, господин, — кивнул Князь, — Ещё пару недель мы стоим в вашем городе — станьте почетным гостем на нашем представлении! Лучшие места обещаю. И подмигнул. И улыбнулся так весело, как только сумел. Мужчина в ответ улыбкой не одарил — да и слава богам, с его-то улыбкой. — Как тебя зовут, поэт? — Все называются меня Князем. Я бы отвесил вам поклон, да вот… — Князь поводил плечами, указывая тем самым на веревки, — Если бы вы могли меня… Мужчина, кажется, слегка удивился. — Князь? Не тянешь ты как будто… То бишь…ты князь чего? — Да буквально всего. Всего того, что мое — того и Князь, — уронил парень заученную специально для пьяных посиделок в кабаках фразочку, — А с кем, прошу прощения, я сам имею честь говорить? «Вот только бы не демон. Не будет он демон. Да в самом деле, чем заслужил я демона на свою голову?» Мужчина в ответ громко хмыкнул, кашлянул раз-другой — то ли позабавило, то ли раздражило, не поймёшь. — Будем знакомы, Князь, — прохрипел он, — Перед тобою демон Буфонем, также известный как Продавец Кошмаров Инсанитивенту, Бхут Подворотен, Эшу Темных Уговоров. «И все же это демон, дьявол побери! Ну да, чтоб мне — и не демон! Конечно! Разумеется! Прекрасно! Вос-хи-ти-те-ль-но!». Чуть замешкавшись, будто вспоминая, как правильнее поступить, назвавшийся Буфонемом этсетера-этсетера снял с головы свою нелепую шляпу и отвесил тяжелый поклон. Хорошо помнящий, что бывает после подобных поклонов, Князь весь сжался, но глаза не закрыл, теперь уже готовый натурально ко всему, чем угостит или огреет карга-судьба. — И мне приятно познакомиться, — пробормотал он, с редкостным вниманием вглядываясь в лицо своего похитителя, — Осмелюсь спросить, чем могу быть претемнейшему демону полезен? Буфонем в ответ вольготно повел покатыми плечами, натянул шляпу на голову. — Полезен, Князь? Вопрос другой — чем это я тебе могу помочь, — он вдруг весело улыбнулся, отчего суровое его лицо на миг посветлело, приобретя черты несуразной, какой-то смешливой ребячливости. Ещё чуть-чуть — и он, казалось, шмыгнет картошным носом и понесется играть в «выдувай-трубу» с деревенскими мальцами, –Тут, понимаешь, в чем дело — я ведь продаю кошмары… — И что, много покупателей на такой товар? — не удержавшись, усмехнулся Князь. И секунды не прошло, как он понял, что совершил ошибку, поведясь на мнимое добродушие — демон нахмурил кустистые брови, скорчил рожу, и всю ребячливость его будто корова языком слизала. — Хватает! — гаркнул он сердито, — Дай мне сказать, парень, не перебивай больше — иначе вырву язык и найдешь его…там, где искать и не думал, да. Так вот…о чем я… — сбившись, он почесал костяшками лоб, отчего глупая шляпа-горшок съехала ему на самый затылок, — Ну, значит… То представление, что ты видел — это так, балаганчик…развлекаю себя и тебя перед главным. А главное такое — я продаю кошмары. Приглашаю людей, пугаю так, что на голове у иных ни единого темного волоса не остаётся, а потом…потом вот предлагаю выкупить кошмар в обмен на душу. Иначе — буду повторять его тебе снова, и снова, и снова… Гул его голоса все нарастал, заполняя собой невысоких стен залу. Глаза Буфонема заалели, тень черным флагом затрепетала в свету, словно подхваченная ветром, вокруг заискрили, затрещали изумрудами искры и блики. –…и снова, и снова, и снова, — голос демона улетел, кажется, куда-то под потолок, чтобы внезапно утихнуть, вернуться к хозяину. Искры и блики тотчас исчезли, тень унялась, глаза притухли, — Но с тобой, Князь, я хочу сделать другое, — продолжил он куда спокойнее, — Хочу заключить с тобой один уговор. «Что угодно, болотная ты тварь! На все согласен! Какой-такой уговор — разве могу я тебе отказать, чтобы ты не оттяпал мне половину лица? Демона без охотника не одолеть, и уж вряд ли я настолько баловень судьбы, что прямо сейчас сюда вбежит свеженький охотник гильдии с арбалетом и всадит тебе стрелу промеж глаз. С моим везением, пожалуй, промеж глаз только я один и получу сегодня». — О каком уговоре идёт речь? Демон кашлянул раз-другой, прежде чем сказать: — Уговор простой — отдай мне свой театр, а я тебя…оставлю тебе жизнь. Князь моргнул. Один раз, другой, третий. И четвертый — на всякий разный. — Чего? — протянул он недоуменно, — Да ни за что на свете! Буфонем недобро оскалился. — Хочешь поспорить, парень? — рявкнул он, отчего стулья и кресла затрясло лихорадкой. В секунду он оказался перед Князем — тот и вздрогнуть не успел, испугаться не подумал. Демон схватил его за светлые лохмы и чуть приподнял голову, все так же гадко склабясь. Князь приметил, что зубы у Буфонема куда острее человечьих, а длинный, словно у гадюки язык, мелькавший раз через раз тонким кончиком, цветом был темным, как струя молодого вина. — Не хочу я с вами спорить, претемнейший демон, — сказал Князь, изо всех стараясь выглядеть достойно, что с задранной башкой, которую ухватила неделикатная лапища, делать было не так уж просто, — Только вот не могу понять, зачем вам вдруг сдался мой театр! — А не твое это дело, — буркнул Буфонем, сощурившись, — Отдаешь или нет? Отдавай лучше, Князь, иначе такого насмотришься — рад не будешь, что жив остался. Тебе несказанно повезло, на самом деле. Отсюда со своей собственной душой уже лет двести никто не уходил. А ты уйдешь. Обещаю. Князь ищуще вгляделся в черные демоновы глаза. Матушка говорила, что глаза зеркалом души считают лишь наивные дети, а вот окошком настроений их назвать вполне возможно. Взгляд у Буфонема был яростным, пугающим, но в то же время среди углей-огней плескалась в темноте неясная ему, по-детски наивная надежда. Демону, судя по всему, и впрямь хотелось бы иметь лучший на свете театр, а если правильно разыграть колоду, то Князю вовсе не придется театр свой отдавать. Мудрой женщиной была его матушка, мир ее праху. В голове у парня, наконец, начало выстраиваться подобие какого-то плана. Больно чванливым показался ему демон, чтобы на чванстве этом, как на лире, не сыграть. — Заманчиво, господин Буфонем, весьма себе заманчиво. И все же не могу отдать, — вздохнул Князь, — Это жизнь моя, да и люди… Ноздри Буфонема мгновенно раздулись от ярости. — Тогда готовься к самым жутким кошмарам, какие только… «Терпения у тебя, друг, столько же, сколько у горшка с молоком в горячей печке. Мне на руку!». — Так разве я уже не видел ваших кошмаров? — беспардонно перебил Князь, — Дева с Рыцарем. Натуральный ведь кошмар. Взмок холодным потом, пока смотрел. Вы настоящий мастер ужаса, господин демон. Не могу поапплодировать, все ещё связаны руки, вы уж простите… — Что?! — взревел Буфонем, — Это не кош…это не то…это спектакль, его не надо…что ты несёшь такое, сучий сын! Демонова рука сжимала князевы вихры теперь куда более ощутимо — Князь все усилия прилагал, чтобы по-бабьи не заойкать. И все же не сдержался — ойкнул разок-другой, совсем уж невтерпёж оказалось. — Да послу-ой…да подождите, я же…охххх…я дело сказать хочу! Буфонем наклонился к нему так близко, что они едва не столкнулись лбами. Лицо Князю обдало горячим паром — не зря, стало быть, говорили, что демоны рождены были из первых мировых огней, бивших из недр земли. — Если твое дело…если не отдашь театр, я…да я сожру тебя, я мороки напущу на тебя, понимаешь, да?! Знаешь, что такое мороки? Они приходят по ночам и… — И ты не можешь осознать, где сон, где явь, и после натурально сходишь с ума, — затараторил тщетно пытающийся отвернуться Князь, которому знатно начало подпекать лицо, да и затылок горячила ладонь, — Все это я знаю, господин претемнейший демон. Я о другом сказать бы хотел. Вот зачем вам мой театр, если нет у вас хорошей пьесы для него? Уж простите, говорю как автор — не-ту! Но в чем суть — у меня, в свою очередь, нет таких великолепных актеров, как вы! Посему предлагаю — идите вы лучше ко мне в труппу! Разве не хотели бы вы сами сыграть на сцене? С хорошим материалом вы смогли бы напугать…то бишь, поразить не одного меня — десятки, сотни, тысячи людей! Ай-яй, горячо-то как!.. Буфонем нехотя отпустил князевы вихры и сделал мелкий шаг назад. — Не такой уже гордый, да, парень? — хмыкнул он, по-медвежьи качая головой, — Ты соображаешь, кому и что ты предлагаешь, Князь? Мне и десяти минут не понадобится, как ты на коленях молить меня будешь, чтобы я тебя отсюда отпустил — с душой, без души, уже не важно. А ты мне говоришь — иди ко мне в театр, будешь там кривляться… — Зачем же кривляться, — возмутился Князь, — Не кривляться, а именно что играть! Кривляетесь вы здесь, уважаемый господин демон, пытаясь в одного человека играть трагедию. Хотите вечность смотреть на пустые стулья? Он обвел глазами унылую, знававшую лучшие времена залу, украдкой поглядел на явно задумавшегося Буфонема, увиденным удовлетворился, и пылко продолжил: — Я щедро предлагаю вам отменную историю! Вам не театр нужен мой, театр вы и сами создавать умеете прекрасно — вам нужно то, чем будете делиться с людьми, раз уж так желается. Хотите…ну вот хотите я напишу для вас про то, как Дева полюбила Чудовище? Чудесная история! Увидите — с вашей…кхм, харизмой, такая роль вам точно будет по зубам! Это будет прекрасная пьеса, мы сделаем по ней отменный спектакль. И у вас будет главная роль — глубокая, серьезная, не просто так! А когда вы чуть подучитесь, то сможете и сами написать пьесу ничуть не хуже. — Ну…выдумывать, положим, я и сам умею, — крякнул вдруг Буфонем, стрельнув в него глазами. — Бесспорно, господин, — согласился Князь, — Только зачем вам это, когда вы созданы именно что для сцены? Позвольте мне показать вам, что такое большая сцена — чтобы ваши истинные таланты видели не только заблудшие путники, навроде меня, но и все другие… счастливчики. На этот раз Буфонем задумался не на шутку, о Князе позабыл — челюсть его ходила ходуном, будто он спорил о чем-то сам с собой; руками что-то рисовал в воздухе, чесал нос, подбородок, поправлял шляпу; смотрел на Князя то подозрительно, то чуть ли не с благодарностью. Вдруг какая-то непрошеная мысль омрачила и без того непростой ворох его рассуждений — он почернел лицом и скривился так, словно учуял вонь у ворот свинарника. — Мне нельзя в город днём, — наконец, прогундил он, даже не пытаясь скрыть досаду, — Днём меня люди на вилы поднимут. Вид у меня на солнце не такой, как в тени, они сразу поймут, кто таков, эти твои зрители. «Что же там за вид такой? Семь ног, десять глаз…два члена? Была же эта... песенка о служке, повстречавшей демона, и тот ее оприходовал «семнадцать раз подряд двумя членами в ряд, лялялюля-лялялюля, Кто ее пел-то, Весенний бард? Или Остолопочник?». Князь улыбнулся собственным мыслишкам. От взгляда Буфонема мелкая эта улыбочка не ускользнула. — Чего ты ржешь там? Что смешного? — И вовсе я не смеюсь, как можно! Лишь подумал о том, что все чудно для нас складывается — мы представления даем исключительно вечером. После заката — добро пожаловать. Соглашайтесь, господин демон, право, ну! Лучший уговор, который мы можем с вами заключить. А Буфонем все хмурился и корчил рожи. — Я ведь могу заставить написать тебя эту пьесу силком, знаешь… Князь глубоко вздохнул. Мыло-мочала — начинай сначала. — Вы — демон, господин Буфонем, вы можете примерно все, но кое-что все же не в вашей власти. Вы хоть представляете, скольких трудов стоит заставить этих остолопов-актеров работать? Да им хоть кожу снимай с рук и ног поочередно — все одно будут гудеть о том, как им не хочется репетировать… — Я-то могу заставить, ты уж мне поверь, — издал каркающий смешок невесть с чего развеселившийся Буфонем. Князя от этого смешка морозцом пробрало по коже. — Я верю, — собравшись с мыслями, вновь заговорил он, — Но время и силы, которые вы потеряете, несоразмеримы с тем комфортом, который предлагаю вам я. Все беру на себя — и пьесу, и актеров. Вам только приди да играй. Все довольны. Вот увидите, публика вас обязательно полюбит! На этих простеньких словах демон, кажется, все же дал слабину. Во взгляде промелькнула неуверенность, сделав черты его мягкими, высеченными уже не из мрамора, а вылепленными из глины. Он дважды щёлкнул пальцами — веревки с Князя спали, позволив тому, наконец, двигаться. — Иди, — махнул Буфонем рукой, — Скоро свидимся с тобой. И не вздумай даже пытаться убежать, понял? Найду. И накажу. — И не подумаю, господин демон, — Князь разминал затёкшие руки и все пытался скрыть широченную лыбу, саму собой растекающуюся по лицу. Обдурил эшу всяких разных там. Ух, сколько баек он сможет рассказать завтра в «Ноже и Двух Пиках»… — Буфонем. Парень непонимающе уставился на демона. — Господ… — Да нет, не надо этих… просто — Буфонем, — демон исподлобья глянул на него, — Остались у меня кое-какие дела, так что сегодня ты, парень, свободен. Завтра на закате я сам тебя найду. Глаза у Князя округлились. Торопливость демона ломала все его надуманные планы — он-то хотел недельку ещё потоптаться в Инсанитивенту, насобирать монет побольше — и покатиться своими кибитками вдоль моря, раз и навсегда забыв о Продавце кошмаров и дурацком уговоре. — Завтра? А зачем же завтра? Гос… Буфонем, пьесу я напишу не раньше следующего месяца — тогда и приходи, сердечно будем ждать всей труппой! — Я приду завтра, — с напором ответил Буфонем, — Мне много чему нужно учиться, раз твой театр и впрямь самый лучший в мире. — Ну это не совсем самый лучший...да твои таланты настолько обширны, что вовсе и не… — Приду завтра! — гаркнул Буфонем, глаза которого — недобрый знак — вновь начали алеть, — А если попытаешься удрать, то твой трескучий язык намотаю тебе же на шею! Не шути со мной, Князь. Не советую. Сапог свой забирай и проваливай. — И не думал шутить, — буркнул мигом скуксившийся Князь, прыгая на одной ноги к заветной своей обуви, — Завтра на закате жду, все я понял. Где тут выход? Куда идти? «Жабий ты сын — удирать всем нам галопом теперь из-за твоей нетерпеливости! Скотина Порпор поедом меня сожрёт за такую спешку!». Буфонем указал Князю, куда идти — у кулис притаилась небольшая деревянная дверка — и щелчком наколдовал ещё одно пятнышко света, которое игриво запрыгало по каменному полу, указывая ему путь. Глядя на лупоглазые глупые солнца и тонкогубые ехидные луны, вырезанные на дереве дверей, Князю вдруг наивно захотелось, чтобы все с ним произошедшее оказалось всего лишь дурковатым сном. Вот было бы хорошо проснуться в своей постели поутру и клочьями терять воспоминания о том, что видел в дреме ночью. Последним из головы пропало бы демоново странное лицо… — Идёшь или стоишь, парень? — Иду, — очнулся словно бы от наваждения Князь — и не прощаясь, поспешил за пятном света в глубины лаза. Когда эхо княжьих шагов перестало отдаваться гулом по стенам маленькой залы, Буфонем, до того к ним внимательно прислушивающийся, махом уселся на одно из кресел, залихватски закинув ноги на тот стул, где совсем недавно ещё сиднем сиживал его новый знакомец. Губы демона расплылись в глуповатой нежнейшей улыбке, глаза мечтательно сияли. — Я буду играть во всамделишном театре, — тихо сказал он сам себе, — и не удержавшись, легонько хихикнул, — Подумать только! В самом всамделишном, лучшем на всем белом свете театре! Деревья да елки! В театре!