Продавец кошмаров

Заезжим людям — богатым странникам, торговцам да и просто дорогим гостям, желающим оставить в его стенах пару десятков золотых, Инсанитивенту назывался десятками разных имён. Для пеших и конных он был Городом Каменных Идолов: именно идолы — покосившиеся, позабытые, мрачно вглядывающиеся в равнодушные лица, давно уже не испытывающие к ним ни почтения, ни трепета — встречали путников чуть поодаль въездов в ворота. Частенько Инсанитивенту представлялся Городом Семи Изумрудных Холмов и Нефритового Пригорка — таким его впервые видели мореходы со своих торговых и — всяко бывало — военных судов. Попавшие внутрь, ещё только обживающиеся и оглядывающиеся, вольны были нарекать новое им место Городом Золотых Фонтанов, Шепчущих Кипарисов, Янтарных Улиц, Бархатных Ветров, Реки Кошачьего Глаза. Коренные жители, однако, на большую часть этих названий отвечали хорошо если снисходительной улыбкой. Им Инсанитивенту был знаком как Город Ловких Воров, Ночных Криков, Ушлых Торговцев, Нелепых Указов, Бессовестных Податей, Сточных Канав Посеред Дороги В Дождливую Погоду… Много было названий, всех и не упомнишь. Но то с городом общались, так или иначе, обычные люди. Десятки демонов, таящихся в темных переулках и плетущих — каждый свою, кому на что хватало таланта и сноровки — паутину, поджидая новую жертву, все как один предпочитали называть Инсанитивенту Городом Стремительных Закатов. Темнело здесь и впрямь рано и быстро — для демона чем не подарок, коли можно подольше гулять до самого рассвета, не боясь в предатальских лучах солнца быть узнанным и, как след, изгнанным, а то и убитым? Ну и, наконец, было у города ещё одно название, выдуманное по примете, волновавшей, судя по всему, лишь одного-единственного его обитателя. Демон Буфонем, также известный как Продавец Кошмаров Инсанитивенту, Бхут Подворотен, Эшу Темных Уговоров, любовно называл свой дом Городом Беспечальных Крыш. Чудаковатую эту кличку он использовал потому что крыши домов здесь были, по большей части, плоскими, тесно липли друг к другу, что позволяло легко и весело скакать по ним в ночи гигантскими прыжками, лишь чуточку жалея о том, если никто этих ловких трюков не видит. И уж если Буфонему нужно было выползать куда-то из своей подворотни, то чем скучно топать по скучным улицам, куда чаще он выбирал авантюрную, хоть и не по чину серьезному демону, дорогу поверху. Так и сейчас он на всех парах несся по хрустким черепичным крышам, то припадая на руки, подобно зверю, то справляясь своими двоими и не стараясь даже толком разбирать, куда ступает — все одно ведь приземлится там или сям. Луна то смущённо хоронилась за пепельную тучу, то выныривала из мягких ее облачных объятий, с чистым сердцем высвечивая все буфонемовы акробатии. Кабы кто из запоздавших-заплутавших на улицах поднял голову, то увидел бы его — длинного как жердь, патлатого, бледного в лунном свету, с горящими огнем глазами на подвижном лице. Но почти не было на улицах запоздавших-заплутавших — пару недель назад Бургомистр своим лучезарнейшим бургомистровым указом ввел в городе комендантский час (дело известное — коммуна матерей-кормилиц в который раз подала жалобу на гильдию блудниц за множественные ночные беспорядки, творимые мужьями матерей-кормилиц). После двух часов после полуночи никого не должно быть в городе вне дома — под страхом некислого штрафа. Схитрил, знатный черт — и казну придумал чем пополнить, и блудницы работу не потеряли, и мужья возвращались домой чуть пораньше на радость женам. Гуляли допоздна лишь подпитые, кого видом беса-демона удивить было бы сложно. Так что скакал Буфонем лишь себе одному на радость, да и то ведь опаздывал, торопился, потому излишне и не выкаблучивался. Буфонем, надо сказать, после княжьего ухода развел в своем обиталище деятельность бурную и до крайности суетливую. В первую очередь в каморке с реквизитом, забитой, по большей части найденным на улицах барахлом и отнятым у посетителей своего балаганчика приглянувшимся добром, было поставлено на ломкие три ноги огромное, в человечий рост, зеркало в тяжёлой резной раме, которое до того пылилось на полу десятилетий шесть, не меньше. — Арррргхх! — поприветствовал мутноватое отражение Буфонем, выстроив одну из самых страшных своих рож. Результат пришелся по душе — демон удовлетворенно ухмыльнулся, после сморщил нос, оскалился, утробно зарычал, закривлялся по-всякому — и все, что ни задумывал отобразить гримасой, выходило у него и жутко, и внушительно. — Да я и впрямь могу быть отличным актером! — сказал он сам себе после пяти минут поиграшек. На этот раз волшебства не произошло — зеркало бесстрастно отразило смущение, мелькнувшее на помягчевшем в секунду лице, и настороженность, затопившую темные круглые глаза. — Ты мне это…брось давай! — Буфонем погрозил отражению кулаком, — Парень-поэт не должен такого видеть! Отражение в ответ лишь выразило недоумение — какое кому дело, о чем думает какой-то парень-поэт? Замешалась в недоумение ещё и поднятая дугой кверху бровь — вот откуда, спрашивается, парню-поэту знать, хорош ли Буфонем как актер, коли он его на сцене толком и не видел? Но Буфонем решил, что уже насмотрелся — и поглядки в зеркало забросил. Вместо этого он начал бестолково бегать в поисках какой-то особой, зелёной, с искоркой, рубахи, которую носил в последний раз ещё при Соитии Трёх Лун, а больше и не видел никогда. После, позабывши о рубахе, растерянно чесал затылок в попытках отыскать и собрать свое магическое и немагическое барахло в одну котомку (парню-поэту вовсе и не обязательно знать, что щепотка фосфора, например, помогает подсветить предметы куда проще колдовства, от которого толку что от твоего светляка, если не вложить в обряд до беса усилий) — он то садился на землю и грузно выдыхал, то скакал по комнатке взмыленной лошадью. Наконец, котомку собрал; не без забористой ругани и далеко не с первого раза уменьшил ее заклинанием, сделав размером с детский кулачок — и сунул себе в карман. Зелёную рубаху так и не нашел, остался в черной, а буйные лохмы гладко зачесал на манер знатного модника-угодника, что сперва жутко не понравилось, а потом как будто даже и ничего, сойдёт. Буфонему, в спешке покинувшему жилище, предстояло непростое дельце, которое требовало от него всех доступных навыков красноречия — чем демон, надо признать, не отличался вовсе. Выскакивая по крышам, он на ходу старался сочинить нужную ему речь поскладнее, и даже начало уже как будто придумал: «Достопочтенная Мюва, не соблигав…соблагав…да елки, соблагозволишь, вот…короче, вот это…помочь своему старому другу…ну, хотя бы приятелю… в одном крайне щекотливом вопр…ох да! глупый ты голубь, куда летишь, ну прямо же в голову, ну!..». Из малого своего квартальчика он, спустя минут десять, попал прямиком на Толковую площадь, где, несмотря на запреты, все одно громко смеялись и пили брагу какие-то смельчаки из купеческих детей. Оттуда, чуть осадив и подспрятавшись, он тихонько, как мог, свернул в переулок, где на карнизах прибитых к земле домишек горели тусклыми рядками жёлтые и зеленые бумажные фонарики. Но вот на доме в конце улицы, чью крышу облюбовал для минутного привала Буфонем, фонарик висел иной — красный, с нарядной пышной оборкой. В остальном же жилище вид имело плачевное, потрепанное: окна заложены деревянными досками, витая дуга балкончика на втором этаже неопрятно покосилась, стены рябые, в рытвинах, знавали лучшие времена — казалось, будто их то и дело обстреливали камнями. Можно было бы с уверенностью сказать, что никто тут давно не живет, но у широких створчатых дверей, с медными ручками в локоть длиной, лежал пушистый ковер с прибитыми на нем свежими отпечатками ног. Кто-то заходил — стало быть, и выходить доводилось. Буфонем с крыши на порог слетел без особого изящества, потоптался немного, набираясь духу, наконец, решился постучать. Двери в ту же секунду сами собой приоткрылись. Заходя, он головой задел связку колокольцев, висевших на входе — те насмешливо задребезжали тоненькими голосками. — Да ну тише… вы, — бурчал Буфонем, безуспешно пытаясь смахнуть с уха колокольцевый шнурок. Колокольцы в ответ смеялись лишь ехиднее. — Кто там пожаловал в такое время? Неужели ты, Буфонем? Грез нету! Сразу говорю — грез нету! И не проси — ничего не дам! В темном, пропахшем сыростью, медом и персиками, широком коридоре загорались над потолком один за другим алые огоньки. Ему навстречу, забавно семеня ногами в деревянных башмачках, топотала махонькая, но крайне широкая тетушка — росточка в ней было всего-то демону по пояс. Наряжена была тетушка в длинный, до щиколоток, черный халат в лазуревые и вишнёвые птицы, подвязанный пышным красным кушаком. Тетушкино лицо было нежным, гладким, с задранным кверху носом-пуговкой, фарфорово-белым, без единой морщинки, но по отбликам алых огоньков во внимательных черных глазах само собой становилось понятно — шутить с этой дамочкой не стоило ни при каких обстоятельствах. — Достопочтенная Мюва, не собля… — завел уже было Буфонем, но та нетерпеливым взмахом руки остановила его толкотню. Ручки у тётушки были крохотными, зато ногти на детских пальчиках длиной эти самые пальчики превосходили, вились вьюнами и сияли чистым золотом. — И слышать не хочу! Опять ерунду какую-то придумал! — Да чего же ерунду-то сразу, — тут же разнылся Буфонем, понуро опустивши голову. — Потому что ничего другого придумать не можешь, вот и ерунду, — прошелестела тетушка, — Грез… — Да не нужно мне Грез! — взвыл демон, — Дай сказать мне, Мюва, я тебе объясню все, что надо! Не надо мне Грёзы, не за ними пришел, честно! Мюва глянула на него подозрительно. — Если хитришь… — Ничего и не хитрю! — Но если все же хитришь…смотри у меня. Сам знаешь. — Да знаю я, знаю я все! — буркнул Буфонем, с раздражением покосившись вниз. Мюва все продолжала недоверчиво вглядываться в буфонемово лицо — и вдруг, безо всяких предупреждений, быстро ткнула острым ноготком демону прямо в живот. Тот во мгновение ока раскорчился так, будто его в бою поразили мечом. — Ай-я! Да за что же?! — скрипнул он, хватаясь за бок. — А чтобы помнил, — пискнула Мюва удовлетворенно, — Пойдем-ка в мастерскую, там послушаю, что ты мне скажешь. У меня — в отличие от тебя, лодыря — работы непочатый край. Чай будешь? Заварю тебе чаю. Пойдем, не стой в дверях, люди ещё увидят, подумают всякое. — Интересно вот, что? — расхихикался вдруг демон. Мюва лишь досадливо покачала головой, и, без ответа, посеменила вглубь коридора. Буфонем, веселость свою потерявши так же стремительно, как и нашел, потянулся за ней, держась за живот ладонью, и думая о том, что некоторые вещи забыть он бы не смог, даже трижды старайся. Мювины цепкие коготки ничего-то ему не напомнили такого, о чем бы сам он не думал ежедневно-ежечасно. Да ну и к дьяволу эти…ошибки, сколько уже можно с ними носиться: главное сейчас — как-то ладно рассказать ей все, чтобы поняла и помочь смогла… **** — Даже думать об этом не смей! — глаза Мювы возмущенно сверкали; и без того узенький рот сложился в ниточку, — Я же говорила, что глупость принесешь! Не можешь ты без глупости прийти! Какой театр, Буфонем? Какой парень? — Да все же хорошо, Мюва, ну правда, все хорошо, — мирно затараторил Буфонем, — Я контролирую и… Мюва, пытавшись отпить чаю из грушевидного стаканчика, фыркнула так громко, что горячая жидкость брызнула и на круглый, весь в мозаиках, столик, и на ее цветастый халат. Сидели в мастерской — кроме столика, блестящего долгоносого чайника и пары гигантских подушек, ничего здесь больше и не было — разве что глина. Красные, жёлтые, сизые комья валялись то тут, то там, прямо по полу, горками хламились у стен, почти добираясь до заколоченных окон. — Ах ты ж…да чтоб тебя Саммам не принял! — выругалась тетушка, алым своим огоньком споро зачищая пятна на халате. — Так вот и нечего смеяться потому что, — не упустил возможности ввернуть Буфонем, победно сербанув из своей серебристой стакашки, которая в его ручищах выглядела натуральным наперстком. Мюва нахмурила тонкие брови. — Поболбочи мне тут. Слушай, ну скажи ты мне, — ты ведь разыграть меня пришел, так? Дай, думаю, Мюву посмешу… Убери! — вдруг взвизгнула она, — Убери вот это немедленно! Буфонем со смущением заозирался вокруг. — Что убрать-то? — растерянно спросил он. — Улыбку свою дурацкую убери, говорю. Вот эту, да! Вот эту твою улыбочку, когда тебе в голову опять… Буфонем, послушай меня! — горячо заговорила Мюва, — Ты умеешь пугать, дружочек мой! Как мало кто умеет в этом городе, понимаешь или нет? Души собираешь хорошо и складно, Саммам простил тебе…да и с кем не бывает, в самом-то деле! Все ведь отлично идёт сейчас. Ты просто пугай, как умеешь… — Да пугать-то все умеют, ну серьезно, что ли? — резко вскинул плечами Буфонем, на лице которого вместо широченной ухмылки нарисовалось редкой козлиности упрямство, — Я, может, по-другому души собирать хочу! — Есть уже кому собирать по-другому! — яростно пискнула Мюва, — И не все пугать умеют, вовсе не все, с чего ты взял такое? Каждый должен делать то, что получается лучше всего, в этом залог нашего выживания! Я леплю кукол, Тетринас ставит пьесы, а ты… — …недостаточно хорош, чтобы скакать на подмостках, так? — рявкнул Буфонем. Чайник, к подобным яростным звукам не привыкший, в ответ жалостливо задребезжал чеканной крышечкой. — Не гавкай мне, — погрозила демону пальцем тетушка, — Я тебе всего лишь сказать хочу, что… Мюва не договорила. Ее гладкое личико исказила жуткая гримаса — будто разлом пробежал из уголка рта по тонкому писаному фарфору. Половина лица в один момент растрескалась на меленькие кусочки — тетушку будто бы старательно, но не слишком аккуратно собирали после сильнейшего удара. Мюва быстро прикрыла ладонями лицо, Буфонем деликатно отвёл глаза, уставился в угол. Каждому из демонов по праву происхождения были дарованы особые силы — и за каждые силы приходилось платить своими же слабостями. — Подай-ка мне немного глины, дружочек, — попросила тетушка хрипловато. Буфонем с пола набрал в ладонь горсть желтоватой глины и передал Мюве. Та, не отнимая одной руки от лица, второй потихоньку начала подмазывать трещинки. Пальцы ловко, со знанием дела, колдовали — спустя каких-то пару минут лицо Мювы вновь было гладким, словно чашкин бочок. С одним только крохотным изъяном... — У тебя там на щеке ещё… — смущённо бормотнул Буфонем. Мюва быстро провела сначала по левой, а после по правой щеке. Со второго раза ей удалось смахнуть ладонью белого, жидковатого на вид мотылька, увязшего лапками в глине. На скуле осталось щербатое пятнышко, которое Мюва убрала одним прикосновением пальца. — Из-за тебя все, — тускло сказала она, вновь потянувшись к чайнику, — Налить тебе ещё? Буфонем космато покачал головой — хватит, напился уже. Тетушка Мюва испокон веков слыла первоклассной демонессой. Слава о ней доходила не только до демонов, живших в Инсанитивенту, и не только до бесов, живших в окружных городах — особым знаком отличия служило то, что о Мюве знали ещё и обычные люди, чего за демонами водилось крайне редко. Местные, впрочем, не то что бы сильно ее привечали — с другой стороны, какой ещё благодарности можно ждать от людей? На улицах ходили разговоры о том, что тетка Мюва из крайнего дома на Абрикосовой улице — черная ведьма, способная воскрешать мертвых детей, и забирающая за подобные трюки души несчастных матерей и отцов, на все готовых, чтобы ещё раз подержать в руках свое милое дитя — что, однако, было правдой лишь отчасти. Души тетушка и впрямь забирала, потому как, со свойственным демонской сущности, цинизмом, частенько говаривала, мол, «без лоха и жизнь плоха». Да и куда прикажете деваться? Души она, как и иные демоны, собирала для Саммама — Покровителя Демонов Инсанитивенту, дававшего каждому своему созданию ночи взамен бочонки с Грёзами и твердую уверенность в том, что в случае неурядиц демону или демонессе не придется бежать сломя голову из насиженных мест, погоняемыми факелами и вилами. С людьми хорошо иметь дело по одиночке — а вот собравшись вместе они становятся и опасны, и невероятно тупы одновременно, можно огрести ненароком. Тем удивительнее для демонов города было в свое время узнать, что разумнейшая Мюва в какой-то момент начала уж слишком увлекаться Грёзами. Два-три вдоха в день — кто, спрашивается, там не бывал? Но проводить у бочонка по нескольку дней кряду, забывая о своих обязательствах даже перед Саммамом — подобное вовсе не поощрялось, тем паче, что Грёзы потихоньку вымывали из демона всю его демонскую мощь, делали куда слабее, а то и вовсе могли и лишить магических сил. За какие-то пару десятков лет Мюва растеряла добрую часть своего величия — ее прекрасный богатый дом, куда люди, пусть и с опаской, но все же приходили за помощью, превратился в бесстыдный хламовник, пугал и бывалых посетителей, и потенциальных клиентов. Лишь старые друзья забредали к ней иногда — по большей части те, кто баловались с нею Грёзами и продолжали лежать на ее чердаке в обнимку с бочонками в блаженной, всепоглощающей неге. У тетушки Мювы всегда было что им предложить. То, как Мюва по итогу от Грез отказалась — история длинная, и заслуживает дождливого осеннего вечера, пары часов свободного времени и назидательного тона у рассказчика с длиной окладистой бородой. Долгие-долгие годы после восстанавливала она понемногу свое хозяйство, свою репутацию и, конечно, саму себя, разъеденную до основания. Часть способностей вернуть смогла — даром, что была до крайности упрямой. Людских детей с того света возвращать она и в лучшие времена не умела — подобное по силам было одному Саммаму, да и то лишь по слухам. Однако вылепить куклу и убедить отца или мать в том, что перед ними их драгоценный малыш — вполне сходило по ее способностям. «Ты просто не видишь их глаз, — пожимала Мюва плечами в одной из бесед с Буфонемом, забежавшим к ней за тем, чем она уже не делилась, — А я вижу. Это счастливые глаза. Я им счастье дарю — какая разница, насколько оно ложно? Нет ведь разницы?». Буфонем с ней тогда согласился — во-первых, не ему, Продавцу Кошмаров, кого-то из демонов судить за методы выманивания душ, во-вторых, голова была занята не этими толками. Он в тот момент даже и не заметил, что Мюва не утверждала вовсе, а задавала вопрос. Мастерство тётушки, впрочем, распространялось не только на ребятишек. Вылепить она могла кого угодно, и, в зависимости от обстоятельств и приложенных заклинаний, ее глиняные куклы жили на белом свете по нескольку десятков лет. Зачем, собственно, и пожаловал к ней Буфонем этим темным утром, чего и просил так отчаянно — ему позарез понадобился собственный двойник для странной своей авантюры. — Всего на пару недель, Мюва! — ныл он уже добрые полчаса, — Пусть посидит за меня на посту, вдруг саммамовы псы придут проверить, а меня нет… — Вот сам и сиди на своем посту, — упрямилась тетушка; она уже выдула весь чай, который только в нее помещался, и уселась за работу — прямо на полу, вся в алых брызгах огней, защищавших ее халатец от грязи, лепила фигурку, ногтем аккуратно вытачивая ей глазки и курносый носик, — Сиди там, где должен, и будет тебе счастье. — Не будет мне счастья. — Значит, не будет, — невозмутимо хмыкнула Мюва, — Счастье переоценено, дружочек. Начинаешь понимать, что не так уж нужно было то самое счастье лишь когда столкнешься с настоящим, крепким таким несчастьем. Не морочь мне голову, Буфонем. Ты лучше других знаешь, каковы на вкус наказания Саммама, неужели хочется ещё раз рисковать судьбой? Если он вдруг поймет… — Не поймет он! Пару недель ведь всего, болванчика твоего вполне хватит… Мюва возмущённо фыркнула. — Болванчик сейчас со мной болтушки болтает! А я делаю кукол. Буфонем рьяно закивал — да хоть скульптуры чистого золота и граненых алмазов. — Ну, пожалуйста, ну, Мюва! Саммам в жизни ничего не узнает, если по уму…я же никуда не полезу дальше людских подмостков. Тот парень…он говорил, что напишет для меня пьесу. Для меня, понимаешь? Пару раз сыграю — и вернусь назад, и будет всё как было. Дань Саммаму нужна к концу года, сейчас только лето… Много времени ещё. Просто если псы… — Да поняла я тебя, — прервала его Мюва, — Людскому парню довериться — это ты, конечно, хорошо придумал. Ну, знаешь… Повернись-ка! Давай-давай, мне посмотреть надо… Буфонем, поначалу и не уразумевший, чего тетушка от него хочет, медленно завертелся, свесив по-обезьяньи вперёд длинные руки. Тетушка вдруг громко охнула. — Чего там? — настороженно спросил Буфонем, сам себе пытаясь заглянуть за спину. — Да вот поглядеть захотелось, не торчат ли вилы в твоей заднице. Не торчат ещё — удивил, конечно. — Да ну тебя, на самом деле, — ухмыльнувшись, повел плечами демон, — Ты за меня, тетушка, не бойся, в обиду не дамся. Одно только движение не в ту сторону– и я ему шею перегрызу как луковое перышко. Со мной разговор короткий, сама знаешь — не терплю я предательств. Ну же, Мюва…сколько раз выручали друг друга. Помоги. Очень…очень мне твоя помощь сейчас нужна. Мюва не отвечала. Поджав губы, молча продолжала она приводить к доброму виду свою куклу. Наконец, все так же молча, пальцем поманила Буфонема к себе. Тот, ничего не спрашивая, тишины не нарушая, подошёл к ней, поклонился до земли. Тетушка подняла руку, ухватилась за демоновы волосы — и дернула со всех малых своих сил. В ладошке ее осталась густая темная прядь. — Ай! — Вот тебе и «ай», — сказала она, быстро наматывая прядь на голову глиняной кукле, — Я тебе должна — и ты выбрал наигнуснейший момент, чтобы об этом напомнить. Не одобряю ничего, что ты задумал, но и должной быть не могу. И все же предупредить обязана — пожалеешь, Буфонем, что связался с этой затеей! Разберись ты с этим парнем, забери у него душу или просто забудь — целее будешь. Какие театры с твоими-то… Буфонем, мягко улыбавшийся каким-то своим мыслям, тетушку уже не слышал. В его голове пчелами жужжали десятки идей, о которых не терпелось поведать парню-поэту. «Князь всего. Князь…всего. Ха! Он ведь ещё даже не видел, как я могу на сцене вырастить настоящие деревья за каких-то пару минут. Да за секунду выращу, если постараюсь!». — Держи своего двойника, дружочек, — Мюва тянула его за рукав рубахи порядка минуты, пытаясь вернуть на грешную землю. В ладонь Буфонему она вложила махонькую статуэтку — зловредного на вид человечка с задранным носом, круглыми глупыми глазами-кнопками и кошачьим оскалом вместо улыбки. — Я, по-твоему, значит, такой? — Буфонем задумчиво крутил фигурку в руке, то скалясь, как она, то, наоборот, придавая лицу выражение меланхолично-печальное и величественное. — Ты разный, — помолчав немного, ответила Мюва, — Все мы разные. А вот Саммаму нужен один конкретный Буфонем — его я и слепила. Ох, опять…дай поправлю… Она легоньким движением смахнула мотылька, приставшего к ноге фигурки — тот кривокосо упал на землю и завертелся волчком, чтобы после вновь полететь на один из мювиных огоньков. — Они живут в глине, приставучие — страсть. Прячутся у меня здесь от солнца — как и мы сами, знаешь, — Мюва неловко улыбнулась, — Надо бы погонять, да все как-то недосуг, времени нет. В волосах у меня, наверное, целый выводок… Буфонем понимающе кивнул. Чего-чего, а времени на себя демонам и впрямь отчего-то всегда не хватает, хотя, казалось бы — целая вечность что позади, что впереди. Фигурку он, накрутив в руках, отправил небрежно в карман. — Не поломай! Новую не буду делать, хоть ты тут трижды слезами умойся! — Все с ней хорошо. — Где же хорошо, когда… — Хорошо с ней все, Мюва! Слушай, я…побуду тут с тобой до заката, ладно? Могу помочь… — О, это я представляю, — тотчас закатила глаза тетушка. — Да ну ладно тебе, — развел он руками, — Могу просто посидеть, историй порассказывать. Хочешь? Мюва грустновато поглядела на него. — Такое ты точно можешь. Рассказывай, Буфонем. Люблю твои истории. — Правда? — оживился демон, — А почему? — Потому что у них ни начала нет, ни конца, — подумав, ответила тетушка, вновь взявшись за работу. На этот раз лепить она принялась девочку, и старательно трудилась над пухлыми губками в егозистой усмешке. — Так а что же тут хорошего? — мигом поник Буфонем. Что-то подсказывало ему, что подобного рода истории не очень-то придутся по нраву парню-поэту. «Князь всего такое не полюбит. Ха. Ха-ха-ха! Да и без разницы!». — А разве я сказала что-то о хорошем? — спокойно отозвалась Мюва, — Я сказала, что я их люблю, дружочек, только и всего. Будешь рассказывать или нет? И демон, грузно усевшись на землю, скрестивши ноги, со вздохом завел один из своих путаных рассказов. *** Пробездельничавши у Мювы целый день, Буфонем речами старательно делал вид, будто потерял счёт времени, однако, его непрекращающиеся вертлявые проходки с попытками украдкой заглянуть в щели заколоченных окон в конце концов Мюву утомили. — Ты или сиди спокойно, не мельтеши, или поди лучше наверх, там потопчешься, — покачала она головой, — А когда уходить будешь, притяни мне с чердака тюфячок — завтра мамушка должна прийти за ребятенком, будет куда посадить. Буфонем послушно полез по крученой лестнице на чердак. Огляделся, вдохнул сухой пыли, поморщился — многое здесь напоминало о временах, которые вспоминать не очень и хотелось. Темные доски пола до сих пор хранили отпечатки тяжёлых лежаков, на которых когда-то валялись все без исключения мювины друзья. Часть лежаков давно была свалена мятой кучей в углу, но едкий их запах демонского пота и несбывшихся надежд ударял в нос почти мгновенно, заставляя неловко ежится. И почему только тетушка навсегда не избавится от этой дряни? Усевшись подальше от груд тряпья, он начал шариться в карманах, откуда и вытащил свою миниатюрную котомку. Шепнул ей что-то будто бы на ухо — и та выплюнула на ладонь горстку сиреневого порошка гранеными крупинками. Буфонем легонько подул на ладонь — крупинки засияли, взмыли в воздух, завертелись махоньким послушным смерчем. — Солнце уже почти зашло. Сейчас узнаем, где ты теперь, Князь всего. Ну-ка, покажись мне, лучший театр на всем белом свете! С жадностью Буфонем глядел сквозь сиреневое марево на плохонькую кибитку, где старик, сгорбившись на ступеньке, за что-то вяло поругивал здоровенного, недотепистого вида парня, а на подмостках неподалеку репетировала танец прелестная юная девушка — лёгкие ее движения были подобны дрожи бликов солнца в морской ряби. Всех он разглядел, каждому поулыбался — вот только Князя нигде так и не увидел. Демон легонько ухмыльнулся. — Покажись мне, парень-поэт! Ничего, однако, не произошло. Буфонем озадаченно нахмурил брови. Редко когда взор-пудра так чудит — только если… — Покажись мне, Князь! — произнес он на этот раз куда напористее. И снова песчинки лишь игриво вились косичкой в воздухе, ожидая более выполнимых приказов. Лицо Буфонема теперь напоминало грубую деревянную маску — лишь темные глаза глухо тлели багрянцем. Только если… — Покажись мне немедленно, Князь всего, чтоб тебя Саммам не принял, уродца ногтем деланого, сына собачьего, крысу помойную! — завопил он, рывком вскочивши с земли и едва не сметая драгоценные крупинки взмахами рук. Гулкий рев, ознаменовавший третью неудачу, Мюва, у которой с испугу дрогнул палец, оставив на глиняном куколкином личике глубокую кривую ссадину, тут же назовет одним из самых уродливых звуков, которые ей доводилось слышать в жизни. — А я ведь слыхала всякое! Хоры кошек преисподней. Вопли из Дворца пыток Люсьвига Милосердного. Марш-галоп разглагольствований Короля Марионеток о том, как ловко он манипулирует людьми и демонами… Буфонем! А ну-ка прекращай немедленно! Но на чердаке и без увещеваний тётушки вдруг стало очень тихо. Небрежно отряхнув ладони от остатков взор-пудры, Буфонем пару раз глубоко вдохнул и выдохнул — ни дать, ни взять пёс на солнцепеке жарким днем. По губам его алым порезом медленно расползалась острая, полная злобы ухмылка. — Это ты вздумал бежать от меня, Князь? — негромко бормотнул он себе под нос, — Хочешь поиграть, стало быть? Что же…давай поиграем.