Продавец кошмаров

«Бежать! Бежать! Как можно…скорее…бежать!». Князь, задыхаясь, не разбирая дороги, мчался по узким путаным переулкам, резвостью равняясь то с дряблым скакуном, то с вертлявой крысой. Он и то и дело дергано оглядывался — нет ли за ним погони, не выполз ли из своей подворотни ненароком передумавший демон, чтобы откусить одним махом его находчивую светлую головушку. Но улицы были безлюдны (как след — бездемоновы), и, хотя фонари уже не горели, а до рассвета ещё было порядком, в конечном итоге замаявшемуся парню все же пришлось остановиться, чтобы перевести дух. Он, тяжело дыша, спиной припал к стволу одного из кипарисов, украшавших обочину улицы, Князю совсем не знакомой. Райончик по виду небогатый — вытянувшиеся цаплями дома пусть и были высокими, зато окна в них через одно были расквашены, а стены даже в темноте хвалились паутиной трещин — смотрите, мол, все равно стоим, хотя давно уже и не должны бы. Задравши голову, Князь вглядывался в нежно серебрящиеся во тьме линии кипарисовых крон, и думал о том, что же ему теперь делать со своей пустяковой оказией в виде здоровенного злющего демона на хвосте. Податься прочь из города? А вдруг отыщет — тогда пощады не жди. Запросить помощи у Гильдии? А вдруг не успеют добраться, а демон прознает — тогда пощады не жди. Дать Буфонему бой своими силами? Князь припомнил необычайную горячность нового знакомца — и телесную, и душевную — тут уж точно пощады не жди. Парень досадливо цокнул — ну что ты будешь делать, куда не кинь, везде клин! — Кто это там у деревьев топчется? А ну-ка, покажись! Разве не знаешь, что указом мудрейшего Бургомистра… Князь медленно направился навстречу голосу — даром, что человечий. Подзывал его к себе городской дозорный, невысокий плотный мужичок в необъятных шароварах, штанины которых мягко поддувало ветерком. — В чем беда, дозорный? — небрежно отозвался Князь, приглаживая ладонью растрепанные волосы. — Ах это вы, господин хозяин труппы, — мигом расцвел дозорный, намалевав на круглом лице добрейшую улыбку, — Комендантский час, господин, помните? Не велено никому гулять, понимаете… Ох, лицо у вас такое — случилось что? Как будто демоны за вами гнались… «Да что ты говоришь». — Все хорошо, — через силу улыбнулся ему Князь, — Дела любовные, дозорный. Не горжусь, не стыжусь. Бреду вот потихонечку домой, и всего-то чего хочу — упасть в кровать и как след отоспаться. Тут ему должно было залихватски подмигнуть своему собеседнику, но парень, умаявшись беспокойной ночью, вдруг ощутил, что лучше сунет порченой псине руку в пасть по локоть, чем дальше будет любезничать с воняющим немытым телом и горклым луком мужиком. Дозорный, однако, и без подмигиваний раздухарился, довольно захихикал. — Дела молодые, господин, все понимаю, сам таким был. Идите уж — только быстрее, чтобы другой кто вас не прихватил за всякие места. Девица-то…была хорошенькой? — не выдержал, спросил он под конец, сладострастно выдохнув. «Вот уж сразу и девица. А если бы вдруг юнец? А если оба? Ничего не отыскать более тоскливого, чем люди без фантазии». Князю вновь припомнился тяжёлый взгляд темных демоновых глаз с алыми точками зрачков, седоватые виски, сутулые плечи… — Да уж красавицей не назвать, — признал он, — Но, знаешь… другим берет, если понимаешь, о чем толкую. Потраченного времени не жаль. — Темные волосы? Светлые? — Темные. Со звёздами во прядях. — Со звез… Седая? Старуха, что ли? — В самом соку, дозорный, поверь ты мне. — Высокая? Коротышка? — Ох, ещё какая высокая. Как жердь. Мужичок скорчил лукавую мину. — Тогда штрафу с вас — адресок великанши, — он громко захохотал, — Шучу-шучу, ступайте с миром, господин хозяин труппы. Надеюсь, заглянете ещё как-нибудь в кабачок к Геркелю, потравите баек — больно они у вас хороши. Князь отвесил лёгкий поклон, шаркнув ножкой. — Премного благодарен, дозорный. К Геркелю загляну обязательно — да и вы к нам приходите, почтите присутствием. Спектакли каждый вечер, кроме среды да дней Славы Короля. Дозорный в ответ умильно улыбнулся. — Ох, мы люди-то совсем не театральные. Лучше все же в кабачок… «В какой, до беса, кабачок тебе, кретин необразованный, осел ты безграмотный! Чтоб я носком сапога в этот кабачок ещё хоть раз…» — разорялся сам себе Князь, скоро топавши прочь от весело попыхивающего мужичка, — Не хотят они ходить в мой театр, хоть ты батогами по заднице всю ночь лупи. Беда бедой беду затыкает! Может взаправду тут только демон и поможет?». *** Кое-как добравшись — ох и здорово же пришлось ему поплутать — до стоянки театра, раскинувшейся на выходе из Бургомистровых Садов, Князь щучкой нырнул в свой шатер, не раздеваясь, ничком растянулся на лежаке и решил как следует подумать о демоне и способах сладу с ним. Бежать сейчас всей труппой не представлялось возможным: до рассвета рисковать он бы не стал, вдруг демон за ним следит? Наблюдает? Испытывает? Готов в любой момент наброситься и пройтись длинным своим склизким языком ему по шее? Брр. «Положим, тут даже не языка бояться стоит, — все же осадил себя осоловевший от бессонной ночи парень, — Что тот язык, когда чудище может одним мигом вцепиться в глотку? Или наколдовать, чтобы меня на части разорвал лесной волк? Или забрать душу, обменяв ее на три каштана и гусиное пёрышко? Или ночью...силой…». Когда Князь проснулся, утренние птицы свое давно уже отпели. Минуты две он просто лежал, бессмысленно глядя в драненький купол шатра, дивясь тому, какой чудаковатый сон ему привиделся. Какой-то злокозненный Буфонем с подворотни, какие-то уговоры с темными силами, красавица влюбляется в чудовище…пожалуй, вот из последнего могла бы выйти неплохая история. Князь пошерудил рукой у лежака, надеясь нащупать свой писательский нессесер, но тот валялся чуть подале, и парень по итогу вяло сдался — хороша идея, да не настолько, чтобы поднимать задницу ради нее. Он вновь откинулся на лежак и лениво закрыл глаза. Ещё пару минуток подремет, а потом… Понимание остро плеснуло по лицу брызгами волны в ненастную погоду — он резко сел, глубоко, с подсвистом выдохнул. За ним гонится демон. Настоящий, всамделишний демон. Надо бежать. И бежать как можно скорее. Или…все же не бежать? Стрелой вылетев из шатра, Князь, нетерпеливо поозиравшись, направился прямиком к Порпору. Дед, подскрючившись, сидел на пеньке у походной кухоньки: ловко орудуя мелким ножичком, начищал брюкву на суп. Готовили все они один за одним, и на очереди Порпора каждый знал, что вкусностей не жди, он за длинную жизнь свою умудрился ничего не освоить, кроме брюквы — зато чистил отменно и с большой охотой, этого не отнять. Говорил, что его это расслабляет. А ещё Порпор был известным мистиком, знавшим, в какие дни лучше резать черного петуха на гадания и каких идолов можно пускать на костры в дороге, а с какими лучше не связываться. — Кто рано встаёт…– скрипнул Порпор, завидев приближающегося Князя, и, не договорив, кисло ухмыльнулся в длинные седые усы. Ножик вновь споро замелькал в желтых ладонях. — Ночка выдалась мрак — не до ранних подъемов, — отрезал Князь, — Ты мне лучше, дед, вот что скажи — если вдруг человек подцепил демона, есть ли какой-то способ от него…ну, отцепиться, что ли? Пьесу новую пишу, надо знать…для пьесы, в общем, — добавил он поспешно, увидев как удивлённо поползли вверх густые брови Порпора. — Пьесу? А я уж думал — допрыгался наш Князек, — хмыкнул дед, по голосу которого так и не понять было, поверил или нет, — А что до демона, то чай не вошь, чтоб подцепить, и не крючок, чтоб отцепиться. Заключил с демоном уговор — должен исполнить. Не выполнил — гуляй на все три стороны, потому как во четвертой демон в уголке сидит — и ждёт, пока можно будет откусить от тебя кусочек посмачнее. Порпор с ощутимой жадностью облизнулся. Князь поморщился. — А если договор заключил, то можно ли сбежать? Положим, мой герой возьмёт да и просто слиняет из города? Может ли демон его догнать? — Может и догонит, — поразмыслив немного, отозвался Порпор. — А поточнее? Дед многозначительно вскинул сухими плечами. — А может и не догонит. Надо знать, что за демон таков, чего хочет — и насколько сильно. Демоны...они же как люди совсем — могут и рукой махнуть, если ерунда какая. А могут вцепиться в человека что твой годовалый пес. Что у твоего героя за демон? Князь недовольно глянул на залоснившееся любопытством лицо Порпора. «Не поверил, что для пьесы. Впрочем, зачем бы стал я спрашивать советов у того, кто в эту брехню бы поверил?». — Не знаю, — ответил, наконец, Князь, — Просто демон. Пугать любит. Такой… артистичный как будто. Порпор торжествующе покачал головой. — Эти хуже всех, — уверенно заявил он, — Артисты — дети малые, сам знаешь. От таких не скроешься, из-под земли достанут. «Убрал бы ты, что ли, улыбочку, пень старый». — Стало быть, ничего нельзя поделать? Ну вот совсем ничегошеньки? — спросил раздосадованный Князь. — Да отчего же. Можно. Промолвив это, Порпор от души чихнул, а после, хорошенько сморканувшись в рукав сизой своей домашней рубахи (по лагерю ходил он упрямо только в ночном, чем раздражал и женщин, и мужчин равноценно) продолжил невозмутимо нарезать овощи, даже не глядя в сторону изнывающего от нетерпения Князя. — И что же? — не выдержал тот на третьей упавшей в корзину брюкве. — Что — же? — непонимающе уставился на него Порпор. — Что можно с демоном поделать, Порпор? — С дем…ах, с демоном! Да тут же все просто, мне ли тебя учить, поэт? Напиши в этой своей пьесе иначе, вот и весь сказ. Напиши: ускользнул от демона. Или: выполнил то, чего демон захотел. Тогда не будет и вопроса, что выдумал небылицу. Князь не выдержал — плюнул с досады. — Спасибо тебе, дорогой, — процедил он, махнув вихром в издевательском поклончике, — Век не забуду доброты твоей и мудрости. — Да будет тебе, — мягко улыбнулся дед, плевка как будто не заметив, — Знаешь сам — помочь всегда я рад. «Знаю — да лучше бы не знал». На том и распрощались. Князь понуро почапал назад в шатер — от греха подальше, пока не приметили другие актеры и не начали донимать досужими вопросами. «А когда поедем в другой город? А когда новую пьесу будем ставить? А почему так мало людей ходит на наши представления?». Усевшись снова на лежак, парень негромко застонал и вцепился руками в волосы. Дела и без того шли не сказать что бы отменно — только что сердце его в Инсанитивенту стучало как будто на месте — но с демоном за пазухой его расклады и вовсе принимали вид отхожего места, в которое ведра только носят да носят, но редко когда что-то выгребают назад. «Убежать-то я могу и с театром, и даже без театра, — рассуждал он тоскливо, — но Порпор прав — если уж демон пожелает, то меня достанет из любого закоулка любого города…да что там города — в самом диком лесу из беличьего дупла вытащит задницей вперёд. Гильдия тут не поможет, у них заявки по полгода рассматривают — да и как я им объясню, что добровольно заключил с демоном сделку? Хорошенькое дело: спастись от демона, прыгнув к инквизиторам в костер! Добро хоть душу не заложил. Одна пьеса, один спектакль. Так ведь было? Или не так? Ничего голова не помнит. Ну, допустим, напишу я эту пьесу, поставим спектакль, покажем его разок. Хуже ведь не будет, верно? Демон, если и впрямь жаждет побыть дивой, то будет стараться — может, его получится уговорить немного поколдовать для пользы дела? Эти его жуткие фигуры из дыма могли бы зазывать толпу — народу явно не хватает дешёвеньких развлечений, чтобы вкушать искусство должным образом. Интересно, что ещё он умеет? Летать? Превращать дерево в медь, а медь — в золото?..». Упавший в думы Князь не сразу даже услышал, как настойчиво дребезжит обеденный колоколец. Нехотя потянулся на обед, однако, отведавши пресного порпорового супа и заев его отменным хлебом с инсанитивентскими твердыми, со слезой, сырами и перекинувшись с труппой парой словечек, даже повеселел слегка. — Быть может, меня настигла удача, которая лишь кроется под маской неудачи, чтобы проверить мою верность и готовность всем рискнуть? — задумчиво бормотнул он в кусок хлеба. — Чего? — недоуменно протянул Руфус, дошкрябывая ложкой суп из железной плошки. Этот увалень с ногами-соснами и дубовой шеей актером был совсем некудышным — зато охотно собирал хворост для костров, ловил дичь и послеживал за театральным скотным двором, что делало его бесценным человеком в глазах каждого, кому по утру хоть раз самому приходилось чистить лошадей или готовить огнище для завтрака. — Того самого, — тут же закривлялся в ответ Ромус. Был он, в отличие от брата, весь какой-то всклокоченный, сухонький, носатый, куда больше напоминал Порпора (делали вывод, что жена у деда явно была раза в четыре крупнее его самого, раз уж Руфус пошел в нее), и нрав имел как будто даже приветливый, но хитроватый, подловатый и себе на уме, — Не тебе говорено, чего уши развесил? — Ну тебе-то что за дело, если и развесил? — огрызнулся Руфус, — Знай за собой следи, идиот. — От идиота слышу, идиот! — Слышишь ты, закройся, идиот! — Заклинило на «идиоте», идиот? Братья и дня не могли прожить, чтобы не поцапаться. Мгновенно потеряв интерес к набухающей однотипной сваре, Князь спешно приклеил ухо к женской беседе по другую сторону стола — Корина, то и дело кокетливо прикрывая рот мелкой ладошкой, звонким шепотком рассказывала старухе Лилин какую-то байку про барина, который, дескать, нещадно порол слуг за малейшие провинности, а одному возьми — да понравься это дело, затем по душе пришлось и барину, и говорят, что они с тех пор вместе во блуде живут, нашедши друг друга в странных своих потребах. Лилин сладко охала, бойко кивала, облизывала тонкие губы, давая понять, мол, скинул бы кто годков тридцать с ее пухлых плеч, ей бы и не такое пришлось по душе. Князь исподтишка любовался смуглым румянцем на круглых щечках Корины, ее темными, быстрыми как у зверька глазами, в которых сияли крапинками жидкие звезды — и как-то само собой окончательно принялось решение смирно оставаться в городе и ждать Буфонема. Что будет — то будет, чего уж тут! В конце концов, прелесть уговора с демоном в том и состоит, что нарушить его не под силу именно демону. Человек, напротив, может юлить, пусть и на свой страх и риск, но уж если сказано — одна пьеса, то ни буквы больше не обязан Князь никому писать. Месяца три — красная цена всей сделке, и за эти месяцы он сможет…да хотя бы шатер свой обновить, не откажет же ему демон помочь простяцкой магией во имя благих намерений? С этими рассуждениями парень, набравши хлеба с сыром на поднос, с подсвистом отправился в свою опочивальню — жевать и писать пьесу о красавице, полюбившей чудовище. Вместо написаний он, однако, не имея желаний сосредоточиться, пару часов лишь бурчал под нос баллады Почика Сластолюбца, калякая на листе пергамента всяческую ерундистику. Появился среди набросков и буфонемовский портретик — Князь изобразил его разряженным в платюшко, а в волосы вцепил трепаный венок из подсолнухов. Дурацкий вид демона его позабавил — хотел было добавить мягких мехов на плечи, но задумался, отвлекся, а после и вовсе решил сделать чаю — надо же чем-то напоить непростого гостя. А пьют ли демоны чай? Может, лучше вина — осталось ещё пару бутылок неплохого колотарского и чуть подряннее — сикельского? А вдруг напьется, разбуянится и прибьет его к бесовой бабушке? Нет уж, обойдёмся чаем с убаюкивающими травками — Князь всюду возил с собой особый мешочек, неустанно пополнял запасы и, кажется, пару раз даже досыпал туда мят-дурмана, который в иных городах Королевства считался травой не то что бы порицаемой, но и не слишком-то поощряемой для постоянных возлияний. Сбегавши быстро за кипятком, он заварил в чайничке с птицей-синицей на пузатом боку чаек, разливший на весь шатер терпкий аромат козьего луга, уложил на тарелки по куску пирога, испечённого Лилин, и мирно уселся ждать демона, от нечего делать набренькивая на лютне то новое, то старое. За шатром потихоньку садилось солнце — Князь то и дело поглядывал в щелку укрывала, в попытке понять, когда именно Буфонем к нему явится. Обещал после заката — но вот и солнце зашло, а его все не было и не было. «И это хорошо, что сегодня спектакля нету, — цокал недовольно про себя парень, — А то как бы мне на сцену бежать-объявлять, когда господин Продавец Кошмаров задерживаться изволит? Тьфу! Что демоны, что люди — обязательных со свечой не отыскать!». От скуки он то пытался начать писать, но дело это быстро бросал, то опять бренчал несуразицы на лютне, то сам с собою раскладывал карты, неизменно разгромно выигрывая. Демон все никак не появлялся — и Князь, с неким удивлением ощутивший в душе лёгкие поколки разочарования, решил, что пора бы уже отходить ко сну. «Да и плевать на него. Забыл небось, чокнутый — а я уж точно напоминать не стану! Или отправился ещё кого кошмарить — тем хуже для них обоих. Я же сейчас попросту отменно высплюсь после всей этой бестолковой неразберихи, устал знатно». Он стянул с себя свой пестрый костюм, сменив его на длинную ночную рубаху с панталонами, и хотел уже было тушить свечи, как у входа вдруг смущённо кто-то кашлянул. У Князя ёкнуло сердце. — Кто там? — стараясь звучать как можно более небрежно спросил он. — Я, Корина. — Ох…говори лучше оттуда, я уже ложиться собираюсь… — Тут к вам какой-то господин… — Господин? Какой госп… Ах, господин…Пусть подождёт, я сейчас переоде… И секунды не прошло как полы шатрового укрывала разлетелись, и в князево обиталище ввалился разъяренный Буфонем. Сверкая бешено глазами, безо всяких промедлений он бросился к Князю и с силой ухватился за плечи его рубахи. — Ты тут обманывать меня решил, поэт? — ревел он, вытрясая из парня всю душу, — Чтоб тебя Саммам не принял, какого беса я тебя отыскать нигде не могу, а?! — Чего? — взвизгнул ошарашенный Князь, — Да я весь день в своем шатре провел, где ты меня еще искать собрался? Кого хочешь спроси, Корину вон спроси… Корина…! Куда же ты ушла, Корина! — К бесам твою Корину! Взор-пудра тебя здесь не показывала! Я город трижды обежал! — Взор-пу… Ну так я-то тут причем? — возопил возмущенный до глубины души парень, — Выкинь свою пудру, голову ею посыпь, уж не знаю — я тут был все это время! И прекрати трясти меня, словно сливу, других ответов из меня не нападает! Здесь я был, ждал тебя, неблагодарного, пьесу писал! Буфонем, шумно выдохнув, наконец, его отпустил. На лобастом лице ярость медленно уступала место недоумению и — Князю очень хотелось в это верить — смущению и раскаянию. — Взор-пудра не ошибается, — упрямо бормотнул он больше сам себе под нос, и вдруг отчего-то вновь рассвирепел — темные глаза в секунду налились алым огнем. — Ну и где ты это уже взял, Князь всего? — рявкнул он, болюче тыкая пальцем тому прямо в грудь. — Да что взял-то? — завертелся в недоумении Князь. — Не дури мне! Медальон твой! Где ты взял его? Кто тебе его дал? Знаешь же, что это за медальон, да? С минуту тоскливой безнадеги понадобилось Князю, чтобы понять — Буфонем хочет что-то узнать про его подвеску-звездочку, вывалившуюся по тряске из ворота на рубаху. — Не знаю! — в отчаянье вскричал он, уставши бесом от недовольного всем и вся гостя, который явно сейчас будет трясти его опять, — Ничего не знаю! Ничегошеньки! Мне подарил его какой-то менестрель, когда я был ещё ребенком! Может и не менестрель, может вор и пройдоха, не знаю я! Он ни гроша не стоит, он даже не серебряный! Скуксившийся, но неожиданно притихший Буфонем чуть отошел — подвижный нос его, казалось, учуял что-то крайне неприятное. — Это не твоего ума штука, — сказал он, рукой поводя у шеи Князя, как будто желая пальцами схватить подвеску, но не имея такой возможности, — Из-за нее я и не мог тебя найти. — Тогда это как раз очень даже моего ума штука, — брякнул Князь. Буфонем мрачно зыркнул на него — тот замолчал. — Это демонов медальон, — продолжил он, — Такими демоны отмечают людей, если не хотят, чтобы другие их…ну, трогали. Его абы кому не дают, понимаешь, — добавил Буфонем, поглядев на Князя задумчиво. — Стало быть, я от тебя свободен? — встрепенулся Князь. — Ещё чего, — хмыкнул насмешливо Буфонем, отчего парень тут же поник, — Ты уговор заключил, поэт. Вот мог не заключать, это да, право такое имел. — Да откуда же мне было знать, право это! — Ну, что тебе этот демон не объяснил ничего — то демона вина. Не удивлен, впрочем, — Буфонем кисло ухмыльнулся, возвел глаза к небу, всем видом своим показывая, насколько глуп, по его мнению, тот, кто мог так поступить. Князь в секунду сообразил что-то невероятно важное. — А ты, стало быть, знаешь его? Знаешь демона этого? — в голосе его мелькнула неприкрытая, неприличная до ответа жадность. Буфонем тут же бросил свои кривляния и внимательно вгляделся в мигом запунцовевшее от проявленной несдержанности князево лицо. — Возможно, — уклончиво ответил он. Демон явно ждал, что Князь ещё что-то скажет или спросит, но тот лишь молча глядел на него, все так же пунцовея щеками. Буфонем помрачнел. — Какие бы медальоны тебя не охраняли, каким бы заносчивым собачьим сынам ты не был обещан, Князь всего — за тобой уговор, и лучше бы тебе об этом помнить, – прошипел он. – Не смогу найти тебя так — найду иначе. Как видишь, один раз получилось, — демон осклабился, вновь подбираясь поближе. — Как видишь, ты нашел меня в моем же доме, и я не очень-то пытался исчезнуть! — пришедший в себя Князь смело вгляделся демону в шальные глаза, — Не бегу я от тебя, пойми ты, бес тебя дери! Я напишу для тебя пьесу, мы ее сыграем, все будет так, как оговорено. И ни обязательством больше! — добавил он твердо. — Ни обязательством больше, — кивнул спустя мгновение тишины о чем-то своем задумавшийся Буфонем; он мягко провел рукой по подсбившимся у лба волосам, быстро облизнул губы и, наконец, сменил оскал свой на куда более радушную, пусть всё ещё острозубую улыбку, — Давай мы…уж потолкуем поспокойнее, как думаешь? Как творец с твор…с творцом, да. Обсудим — да и спать разойдемся. Будет ли у тебя чего-нибудь выпить, поэт? Вино? Пиво? — А, может, лучше чаю? С пирогом? — Может и чаю, — равнодушно повел плечами Буфонем, бестолково озираясь по сторонам. Князь, приметив его нерешительность, молча указал на два цветастых пуфика в углу шатра. Демон присел на один из них — и тотчас перестал выглядеть хоть немного устрашающе: колени его оказались на уровне ушей, длинные ноги, из пуфика торчащие, напоминали кузнечиковы лапки, кабы кузнецы были по два метра длиной, не приведи Саммам подобной погани. «А все не зря, все не зря!», — пела птичкой князева душа, пока он торопливо возился с чайником и чашками, — «Говорят же умные люди, что от добра добра не ищут, только от неурядиц и стоит искать. Вот она, ниточка-дорожка! Что мне спектакль, что мне демон этот, право слово, смех один! Если правильно все растрясу, он сам приведет меня к Вороновому менестрелю! Уж тогда, наконец, будет кому играть мои пьесы и петь мои песни. Судьба! Не иначе — судьба грядет!».