Продавец кошмаров

— Ты, Князь, говори что хочешь, а все же это как-то странно. Чтоб актер днями почив…ах ты сын сучий! Держи ж ты лучше этого сына сучьего, сучий ты сын! Не без тайного злорадства Князь наблюдал за тем, как Порпор, до того с прищурью вперившись в него и выедая душу докучливым взглядом, вынужден был драгоценное свое внимание уделить теперь собственным делам. Повседневная утренняя забава в лагере — давать ослу Ледвику лекарство «чтобы не дристал» — выпала по очередности на его старческие плечи. Сынок Руфус вызвался помочь, да что-то не срастался их лекарский тандем — Ледвик страдальчески вопил, из хорошо знакомой ему лоханки с носиком пить не желал, а после и вовсе лихим прыжком отправил Порпора, отвечавшего за левую заднюю ногу, спиной проверять температуру земли. — Так а чего же этот Буфонем и впрямь…– бормотал пыхтящий краснощёкий Руфус, все силы прилагая, чтобы удержать ослиную шею в руках, пока бранящийся почем свет Порпор пытался приподняться на манер жука с выпуклой спинкой, — Чего днём не может с нами дела делать? Дел-то найдется…всегда. Князь недовольно покосился в сторону пруда, где на фоне зелени литой луковкой торчал вычурный тюльпан узкоголового шатра. Полы шатра были плотно запахнуты — не заглянуть. «Обьясняйся теперь за демона, чего он может, чего не может. Сам бы взял да рассказал, шмель в цветочке». — Пьет он, — коротко бросил Князь, — А днём отсыпается. Известное дело среди…талантов. — А кто не пьет? — донесся хрипловатый голос Ромуса, ошивавшегося неподалеку от скотных дел мастеров. Судя по примятому лицу и косо стоячему вороту со вчера не меняной рубахи, вопрос он задавал не только риторический, но и не лишенный самоиронии, — У нас здесь один Руфус таков — что сам не пьет, что даже осла напоить не может. Двух ослов, получается, не может… — Иди да сам напои, умник, — огрызнулся Руфус. — Да уж поумнее тебя буду, умник. — Заткнулись бы вы оба, милые мальчики! — досадливо гаркнул Порпор, — Ромус, не стой пиструном, помоги подняться! — И не похож он вовсе не пьянчугу, — хмыкнула Корина. Девушка сидела подле Князя на траве, разложивши по пышной синей юбке баночки с красками и мелкие фигурки — разукрашивала деревянные игрушки на продажу. Открывши от усердия рот, она замалевывала чёрным круглый пученый глаз пузатому дедку. — Когда же ты его так хорошо рассмотреть успела, свет очей моих, — Князь чуть приклонился над Кориной, будто бы желая получше разглядеть ее художества, но та, казалось, и внимания не обратила. — Вчера мы поболтали на рассвете. — И как тебе? Что скажешь? Годится нам в актеры? Корина задумалась. — Очень уж он стеснительный — будто и не актер вовсе, — сказала чуть погодя, — Но статный и видный, этого не отнять. Мое мнение, господин, что не потеряем, а приобретем, если будет у нас хоть один такой мужчина в труппе. — Эх, Корина! А чем это я тебе не видный? — делано возмутился Ромус и вдарил руки в боки, словно знатный кавалер. Девушка улыбнулась — с ехидным Ромусом они были если не друзьями, то добрыми приятелями, ее одну во всем театре он ни разу не обидел колким словом. — Ты у нас виднейший из видных, Ромус! — ответила она ему, смешно сложивши руки ракушкой у губ, — Поэтому-то нам нужен кто-то, чтобы оттенял. Князь с силой дернул с земли длинную травину, сунул в рот на манер деревенского повесы, сощурился в небо. Светлое, мытое облаками солнце начинало припекать; Ледвик, все же вырвавшись из руфусовых ручищ, отскакал ближе к кибиткам и там смачно навалил, отчего в воздухе повис кисловатый навозный дух; ивы у озера дрожали вислыми лапами, пытаясь неумело ухватить за тысячу тысяч хвостов мягкий, игривый ветерок. Хороший будет день. За вечер ручаться уже сложнее. — Так, стало быть, прибавило пьяниц в нашем таборе? — хмыкнул Порпор, после бегства осла вновь обративши на Князя свои бесцветные глаза, — И зачем же он нам тогда сдался, пьяница этот? — Для смеха и слез, и припадков экстаза, дражайший Порпор, — парень елейно улыбнулся, лихо перекатив травинку от края до края пухлых губ, — Он зазывала каких поискать, сам увидишь сегодня. Отбою от зрителей не будет, как покажет свои фокусы. — Лишь бы только припадков зеленого мора не случилось, остальные переживем, — спокойно отозвался дед, судя по всему, нисколько князевыми обещаниями не впечатлившись, — А ту пьесу о демоне ты уже дописал? Где человек от беса отцепиться не мог? «Вот же ты шельма лысая! — восхитился в душе Князь, — Как слова на сцене забывать, так «старость не радость», а как ерунду какую-то запоминать, так сдюжил один раз всего услышав!» — Ту пьесу писать не стал. Другую уже задумал, — уклончиво отозвался парень, засобираашись уходить. — И тоже про демона? «Про демона, откусившего голову одному любопытному деду, задававшему слишком много вопросов». — Да и не совсем. Про чудище. Про жуткое чудище, которое, несмотря на всю его жуткую чудищность, полюбит настоящая красавица, — Князь выразительно посмотрел на Корину. — А мне нравится! — просияла девушка, — Кажется, здесь будет и мне что поиграть. — Видишь, Порпор — девушке нравится, — победно улыбнулся Князь. Дед на это ничего не ответил, лишь задумчиво посмотрел в сторону черного шатра. — От демонов, может, прок какой и есть, только вот и хлопот с ними не оберешься, — покачал он головой, и, прежде чем Князь успел что-то в пику проговорить, важно щёлкнул Руфусу. Вдвоем они пошаркали к кибиткам — ловить осла да раскидывать навоз по огородику, чего зря добру пропадать. За ними осторожно потянулся и Ромус — с навозом дел ему иметь не хотелось, но поглазеть на свежие ослиные выступлянсы он был вовсе не дурак. Князь скорчил Корине смешливую рожицу — вот, старый-то, дескать, совсем дичь понес, демонов каких-то поминает незнамо зачем. — Так вы и впрямь хотите писать про красавицу и чудище? — Хочу, — кивнул парень, — И буду. Уже, считай, пишу! Скажи, нравится идейка? — Нравится! И очень уж интересно, как покажете, за что именно красавица полюбила чудовище, — в голосе девушки зазвучали мечтательные нотки, — Это так необычно! Принца ведь каждая полюбить сможет, а монстра еще рассмотреть надо хорошенько. Или нет, наоборот, не разглядывать нужно, а просто, знаете, душу увидать — а там лучики добра во все стороны сияют. Князю припомнилось угрюмое буфонемово лицо, хмурая постать, нелюбезные руки, вытрясающие до последнего дух из тела…поди ты не ослепни от мерцаний этих лучиков добра. — А знаешь ли ты, Корина, что осел наш — тоже сказочный? — поспешно перевел тему он, назидательно подняв палец вверх, — И что история его копытной жизни ничуть не менее трагична, чем повесть о муках любви красавицы и страшного чудища? — Расскажите, расскажите, господин! Широко открыв глаза, подперев кулачком щеку, девушка слушала ладный князев рассказ о молодом пареньке, которого ведьма, полюбив и, как след, приревновав, обратила в осла, а тот возьми да затоскуй от подобных изменений. Князь не зря тайно (да и явно, чего лукавить) гордился своим даром сказителя — слова с губ слетали легко, одно цеплялось за другое, словно опадающие в танце листья кемеринка, который крону свою сбрасывает по холодам цветастой гирляндой. И десяти минут не прошло, как в глазах Корины закипели первые слезинки — девушка была охоча до историй «с сантиметрами» и чтобы непременно с несчастливым концом. — Ну как же вы так выдумываете, Князь! — бормотнула она, наконец, без стеснений отирая лицо мелким, в красные ягодки, платочком, — Ох, жду теперь пьесу про чудище ещё крепче! Тянется душа поглядеть, что там да как! «Да и моя бы душа не отказалась поглядеть на сей праздник, чего уж тут скрывать», — вяло подумалось Князю. Что за напасть приключилась с ним вдруг? Тысячу историй готов он был рассказать сию же минуту, ткни в него пальцем — посыпятся — но вот про чудище… что-то не складывалось, не срасталось никак. Стоило лишь подумать о пьесе, как в голове эхом начинал носиться хриплый насмешливый демонов голос. «Жить и пьесы писать куда приятнее, чем этого…не делать». А ну как не сможет он написать ничего дельного? А если Буфонему не придется по нраву его писанина? А вдруг… «Вдруг только козы блеют». Князь досадливо покачал головой. Когда это было такое, чтоб он — да написать не мог? Смех да и только! Вот прямо сейчас пойдет — и писать начнет. И получится, как всегда, отменно. Да вот же он идёт, уже в дороге. Только, конечно, на кухню заглянуть надо сперва, не на голодный желудок ведь сочинительствовать, правильно? Спустя полтора часа, наевшись от пуза мяса с костра в подушке из перцев и десяти трав, посмеявшись с Лилин, которая долго и переживательно пересказывала свежую сплетню об одном из господ Инсанитивенту, уличенном в массовых убийствах, и о верном его слуге, которому что с гуся вода, лишь бы помогать своему мастеру (» — Не иначе как любовник его! — Да у тебя все друг другу любовники, Лилин, хоть бы даже горшок с кочергой!»), Князь потянулся назад в свой шатер. Уселся над пергаментом, пару минут важно на него глядел, после чего вывел витиевато «Чудище и красавица», подумал немного, обвел «Ч» ещё разок, пожирнее, после чего добавил — «Пьеса». «Начало положено, — с довольством подумал поэт, оглянув придирчивым взглядом свои труды, — А раз начало есть, то чем не повод прогуляться немножечко, освежить голову да набраться впечатлений для продолжения? Кто угодно затоскует, если будет торчать по шатрам целый день. Не сходить ли мне к фонтанам? Постою слегка у воды, послушаю шумы… шумы…послушаю…». Так и не подобрав нужного эпитета, Князь махнул беспечно рукой, вскочил с пуфика и вон полетел со своей театральной стоянки. Через Бургомистровы сады гулять до Павлинов было особенно привольно — нюх дразнили сладкие запахи налитых яблок и груш (срывать нельзя! — штраф три монеты!); цветы на колючих кустах пестрели где звёздами, где языками пламени, где тонкокрылыми бабочками; мощёные мелким зелёным камнем дорожки чудили, петляли, сливаясь и разбегаясь вновь; широкостволые сосны поодаль стояли могучей стеной, ограждая чудеса парка от шумных, деловитых с самого утра городских улиц. Насвистывая похабненькую «Кабы у муженька да как у горного тролля», Князь, украдкой озирнувшись, урвал-таки себе яблочко, наскоро отер о свой пестрый жилет и со смаком вонзил в румяный бок крепкие зубы. «Может, красавица полюбит чудище за то, что оно умеет магичить всякие вкусности? Как не оценить подобный навык, ммм?». И снова ему вспомнился треклятый Буфонем, с такой пренебрежительной лёгкостью наколдовавший алмазные горы, чтобы мгновенно их с поистине демонской жадностью прибрать. Говорят ведь, мол, скупой как бес — и не зря, стало быть, говорят. «Нет, — вздохнул Князь сам себе, — от этого скопидома добра не ищи, а одних только фруктов для любви явно маловато будет». Огрызок уныло полетел в кусты. Сам и не заметив, погрузившись в раздумья, Князь выбрел, наконец, на Площадь Павлинов. Называлась так эта плешивая, полная мамок с детьми да поэтов-бездельников прогалина — уже не сад, ещё не город — из-за десяти кругом стоявших фонтанчиков в виде самых разных птиц, среди которых — вот уж сюрприз — был и один павлин, поливающий траву струями из перьев темного металла. Сидела там на витом железном насесте и круглая кукушка, и вздыбленный дрозд, и кокетливая голубка, и плотный воробьишко, и другие какие-то местные птицы, имён которых парень знать не знал. Самому Князю больше иных нравилась фигура ворона, льющего воду из широко открытого длинного клюва — к ней он и пошел погладить на удачу крючковатую, белую от касаний лапку, как делал всякий раз, когда забредал в эти края. «Эх, Вороновый Менестрель — подсоби, мне бы пригодилось сейчас немного вдохновения! Вот скажи мне — за что красавица может полюбить чудище? Как показать это в пьесе моей, каким событием отобразить? Быть может, чудище спасет ей жизнь? Да не банально ли? Увидит ли она его настоящим через такой поступок? Да и каков он сам — настоящий? Буфонем говорил, что рога так и останутся рогами. И где же тут любовь — разве что одна благодарность?». Ворон смотрел куда-то вдаль, глупо разявив рот. «Или, положим, чудище живёт во дворце — и окажется галантным рыцарем для простой служанки, которая слаще морковки ничего не ела и ароматнее коровника — не нюхала. Но разве ж это любовь? Это, скорее, пыли в глаза пустить, очаровать… Да и демону моему сложновато из себя выдавить хоть немного рыцарское, будем честны. Но ведь мне и рыцарь не нужен никакой, речь именно о чудище, и поступки у него должны быть чудищины». — А ведь знаешь, Менестрель, — негромко пробормотал Князь, пройдясь по холодным перьям ворона лёгкой рукою, — Кажется, я сам ничего толком и не знаю о любви. Мысль эта, как будто бы Князю новая, однако, вовсе его не удивила, не поразила, тосковать не заставила. Любовь в известном понимании он впервые вкусил ещё совсем юнцом — с дочкой прачки Гольсой, у которой только и помнил что рыжие косы да темную родинку у пупка. После была череда барышень и кавалеров, к которым ни привязанностей не было, ни сердечных обид, коли не складывалось. Князь был весел и прост, ласков и даже заботлив порой, складно сочинял серенады, чем вдосталь развлекал своих зазноб, но стоило сердцу ухнуть чуть грузнее обычного — он тотчас махал прощально рукой и обещал прислать весточку как только обоснуется в новом городке. Судьбу свою, обещанную ему в далёком детстве, Князь ценил больше всякой людской теплоты. Да и разве может судьба предать? Обидеть? Покинуть? «Нет уж, — твердил он сам себе в редкие минуты сомнений, — Сначала стану тем, кем должно, а там и любовь приклеится». И все бы ничего, только ведь писать о пылких чувствах, их не испытывая — будто кинуть в суп пучок травы вместо укропа. Вроде и то — да вовсе не то. Ворон ответов на столь щепетильные вопросы не знал – пучил глаза мимо Князя. Парень вздохнул. «Если хорошо напишу пьесу и демону она понравится, то вдруг получится уговорить его познакомить меня с Вороновым Менестрелем? Да хоть бы сказал, где искать его — и то хлеб! Пусть свои алмазы тогда себе забирает — что в них толку, если я сам смогу заработать в десятки раз больше. Ну, один все же не грех и взять — первоначальный капитал, все в дело пойдет. Куплю кибитки получше, выкину к бесам Ромуса с Руфусом, отдам одну роль Менестрелю, себе другую возьму — и будем мы впрямь самым лучшим театром на всем белом свете! Ай…!». Подбежавшая к фонтанам черноволосая девчушка лет восьми подставляла ладошку под струи поочередно у каждой птицы — в Князя брызнуло холодной водой, проняв, кажется, до самых портков. — Боска! Бось, ну что же ты делаешь! — заныла позади пышнотелая девушка с круглым несчастным лицом — не иначе как нянюшка дерзкой Боски. Девчушка задиристо глянула на нее — и помчалась куда-то к деревьям, задирая на бегу полы зелёного платьишка. — Не догонишь, Гведа, не догонишь, Гведа! — Вы уж извините, господин, она просто маленькая… — Бестия, — прервал извинения нянюшки Князь широкой улыбкой, — Все хорошо, не стоит треволнений. Часто здесь гуляете? Нянюшка, чуть внимательнее вглядевшись в князево лицо, приняла решение зардеться маковым цветом и глупо захихикать. — Да не так чтобы…бывает. Вы же из той труппы, да? — вдруг выпалила она, — Из тех, что в лесу живут…со спектаклями? «Живем в лесу, молимся колесу. Репутация!». — Пожалуй, что и так, — парень отвесил лёгкий полупоклон, — Зовут меня Князь, достопочтенная Гведа, рад знакомству. Заходите к нам в театр сегодня, миледи… — Да какая там миледи — просто Гведа, — махнула рукой девушка, раскрасневшись пуще прежнего, — Зайти-то я, пожалуй, с радостью зайду, да только Боска вся на мне эти три дня — ее батюшка с матушкой укатили на роголачскую ярмарку. Могу ли взять малышку с собой на представление? Не будет ли там всяких непотребств в этих ваших пиесах? Про непотребства Гведа прошелестела так стеснительно, что Князь сразу уразумел — не без толики надежды девушка задавала свой вопрос. — Не будет, нет, — улыбнулся Князь, — Всего-то махонькая историйка про сестер, отправивших брата нарвать цветов в чужой сад. Всем возрастам полезна, даже назидательна. — Вот и хорошо, — не без сожалений отозвалась Гведа. — Так ждать вас? На закате начинаем. — Ну…ждите, да. Будем. Гведа вдруг состроила непорочное лицо, которому бы позавидовала сама Кортуланская девственница, крикнула Боске, что ждет ее у прудика «да чтоб без шалостей» и, кивнув головой, важно поплыла прочь от фонтанов. Князь долговато еще глядел ей вслед, отмечая плавные колебания ее пышной, с криво подшитой оборкой юбки — словно лодочка на неспокойном море. Вслед за ней вскоре понеслась и девчушка, успевши на пути состроить парню косоглазую рожу. «Любовь проста как шнуровка у платья — надо лишь знать, где начать да там и дернуть, — хмыкнул сам себе Князь, чесанув бровь, — Всего-то нужно, что улыбнуться пошире и пригласить в свой театр. Эх, сочувствую всем, у кого нет театра — даже не знаю, как они соблазняют, чем очаровывают». Весь оставшийся день Князь посвятил творческим прогулкам в окраинах Бургомистровых садов — творческими они были наречены исключительно по велению князева сердца: вопросов по пьесе становилось все больше, а ладных строчек в голову так и не прилетало. Зашел перекусить в корчму на один широкий стол, где отведал славных раков, потягался по развалинам замка Трех Сестер-Цариц-Двух Сестер-Блудниц (шептали, что блудницами были все царицы, а вот грамотой владела всего одна, которая после и оставила замку название, имевши счастье пережить двух остальных). В замке Князь дивился на ряды битых статуй с колотыми руками и шеями, мысленно дорисовывая прекрасным девушкиным торсам головы морских чудищ, а юношам — львиные морды. Прошелся по внутреннему дворику, заглянул в заброшенную гончарню, где до сих пор валялись по песку черепки черных ритуальных амфор и красных винных диносов. Подобрав один осколышек, Князь запулил им куда-то вдаль — и обомлел, не в силах оторвать глаз от увиденного великолепия. Небо над его головой как будто решило (абсолютно, надо признать, безо всякого повода) принарядиться на закате в самые лучшие свои одеяния — сквозь облака, мягко тлеющие алой парчой, пробивались мелкие кусочки бирюзовой мозаики. До облаков бы дотронуться, пропустить через пальцы — Князь неосознанно протянул ладонь в попытке прикоснуться к небесной шелковой глади, и его темная пятерня в момент укрыла половину неба. «Ты погляди — да я сейчас самый богатый из всех богачей, в руке у меня все золото мира! А демон-то, поди, может наколдовать себе все на свете, ты только вообрази — а выбраться в день, чтобы на небо посмотреть, никак у него не получается, хоть тресни! Ха!». Князь убрал руку, все так же щуро вглядываясь в закатные полосы. И к чему было это «ха!»? Нашел над чем ерничать — демон ведь не смеется, что он, к примеру, не умеет летать…или смеется? Устыдившись сам себя, парень скорчил недовольную мину. Кажется, все же пора возвращаться к своим, на стоянку. Весь день безуспешно гнал он мысли о Буфонеме — о том, каким именно представлением тот порадует дорогих зрителей. Еще чаще, впрочем, думалось ему о том, что сам он будет делать, если демон зрителей не столько порадует, сколько напугает до сердечных коликов. Пьесы он так и не придумал, зато в голове сами собой зашептались готовенькие фразы: «Не стоит волноваться, дорогие наши гости, наш фокусник просто слегка перестарался! Просим прощения! Прощения просим! Заходите к нам ещё! Ну... пожалуйста!». *** К черному шатру парень подошел только когда совсем стемнело. Первые зрители уже тянулись к подмосткам, усаживались на вытянутые загодя Руфусом лавки — галдели, смеялись, тыкали пальцами в бумажные звезды и золотистую луну на грубых синих завесях. Когда всем табором только прикатили в Инсанитивенту, Князь настоял на том, чтобы подмостки выстроили меж деревьев, подальше от озерца — кабы людей не жрали комары. Ленивый Порпор, мигом прикинувший, сколько нужно будет сметать летящих с деревьев листьев с настила, тут же заспорил, но Князь в ответ выказал невиданное даже Ледвику упрямство. — Деревья нам — еще одни кулисы, Порпор. Ты только глянь, сколько пространства мы добавим сцене. — А убирать все это кто будет? — Да найдется кому убирать! Здесь Князь, пожалуй, слегка погорячился, потому как желающих, сколько ни спрашивай, так и не находилось, а общепринятый метод очередности отчего-то постоянно на Порпоре стопорился — очередь у хитрого дедка всегда была «за Руфусом, а может и за Ромусом, вспомнить бы, эх!». И все же о выдумке своей парень не жалел — открывая кулисы, они раз за разом приглашали толпы горожан в волшебные миры, куда самим им было не дойти, как ни пытайся. Ценил бы кто, в самом-то деле. Князь ошивался у шатра не меньше минуты, прежде чем понял, что можно дернуть за тоненький витой шнурок, торчащий из полы дерганой ниткой, чтобы дозваться Буфонема. — Могу ли я зайти? — дежурно спросил парень после того как шнурок в его руках трижды чиркнул — будто бы искра пробежала. Кажется ему — или впрямь откуда-то понесло серой? — Нет. — Да кто бы сомневался, — тихонько буркнул Князь себе под нос, и уже куда громче, добавив меду голосу, напомнил: — Но нам уже пора идти, достопочтенный демон! Представление вот-вот начнется. В ту же секунду из щели шатра высунулась до бесов раздраженная лохматая голова. — Я разве сказал, что не иду? — рявнул Буфонем, сверкая глазами, — Ты чем слушаешь, поэт? Сказал же — заходить нельзя. А я... Сейчас все будет! Голова вновь исчезла в недрах шатра. «Очаровательно». Через минуту, впрочем, Буфонем и впрямь изволил предстать перед ним весь целиком — нервный, дерганый, прямее обычного, будто палку проглотивши. На демоне была все та же наглухо застегнутая черная рубаха, только что узором на узких рукавах бежала золотая нить. Волосы Буфонем вновь прибрал назад, обнажив крутой лоб такой нахмуренности, что Князю даже показалось, что если в складку у демонова носа положить орех, тот точно треснет, обнажив аппетитную свою орехову натуру… — Что? — Да ничего, — пожал плечами Князь, — Отлично выглядишь. Уверен, что сегодня поимеешь успех. Все мы поимеем, всем театром. Буфонем недоверчиво покосился на него. — С чего решил? «С того, что скажи я — «ох, Буфонем, да ты провалишься сегодня!» — и ты сожрешь меня поедом. Быть может, даже не фигурально». — Просто знаю, — сказал Князь, — Я давно в этом деле, умею отличать хорошие дни от плохих. Сегодня будет хороший. Демон ничего не ответил, лишь круто повел носом. Лицо его самую малость посветлело. — Иди тогда представь меня. Сейчас начнем. — Слушаюсь, мессир, — округлил глаза Князь, но тут же улыбнулся, пытаясь вложить в улыбку свою ровно ту щепотку одобрения, которую демон не посчитал бы покровительственно-оскорбляющей. В конце концов, каждый актер когда-то был на буфонемовском месте. Дебют — это всегда непросто. — Иди, поэт, — криво ухмыльнулся Буфонем, очередной раз пробегаясь ладонью по волосам. На том и порешили. Легче птички обычно взлетал Князь на подмостки — на свои подмостки своего театра — и нынешний день исключением не был. Увидев его тонкую постать в полутьме, озаряемой одним лишь факелом на самом краю сцены, зрители тотчас загрохотали в предвкушении. Князь расплылся довольной улыбкой. Не густо сегодня пришло, человек пятьдесят всего — но все, что были — вся его публика. А вот и Гведа с малышкой сидят в первом ряду — Боска с надутыми губами вертела в руках розу на длинном стебле, которую чуть позже ей будет велено вручить либо Ромусу, либо Корине. Приметив их, Князь разулыбался еще довольнее. — Дамы и господа! Дорогие зрители! Смотрю и вижу — лучшие люди Инсанитивенту пожаловали сегодня на наше представление! — гласно завел он под мерные удары большого барабана, в который за кулисами исправно стучал Порпор. Люди на лавках весело загалдели. Кто же не любит краюху похвальбы, щедро смазанную толикой лести? — Но перед тем как показать вам наш прославленный спектакль — смею заметить, душевно принятый в иных семнадцати городах Королевства! — хотим вас немножечко развлечь, добавить колдовства в эту волшебную ночь. К нам в гости пожаловал великий маг и чародей, известный миру как Могущественный Буфонем… — А кто это такой? — донеслось со смехом из толпы. — А вот сейчас и узнаете, — ответил Князь, взмахнул рукой в сторону кулис, после чего быстро спрыгнул на землю. В тот же момент единственный факел на сцене погас. Над подмостками нависла тьма, а над зрителями — пелена волнительного мандража; те как будто и притихли, и не могли умолкнуть одновременно. Вдруг в воздухе под редкие впечатленные вздохи вспыхнул сам собой маленький огонек. Ещё один — ещё и ещё! Каждый из них загорался быстрее предыдущего, покуда всё они не вырисовались в фигуру — витую круглую воронку из чистого пламени, расположившуюся ровнехонько посеред кулис. Из глубин пылающей воронки медленно, вальяжно, по-господски вышел высокий, чуть сутулый человек, и широко, без тени страха или сомнения улыбнулся зрителям. Золото на его черной рубахе тонко выплеталось огнем. «Если и волнуется, то виду-то не подаёт» — отметил Князь с ноткой нежданного восхищения. Как бы то ни было, а демон смог явить себя эффектно. С огоньком. Буфонем, ни говоря не слова, развел руки в сторону — в тот же миг барабан, до того ровно отстукивающий ритм, взбесился, загремел громом, а к нему звуковой вакханалией добавились тонкие флейты и тягучие домбры. Демон склонил слегка голову, не переставая щериться, и щёлкнул пальцами — поперед него мигом возникли шесть мелких коренастых силуэтов в темных, до полу, балахонах — каждая ростом была ему примерно по пояс. На лицах этих чудных коротышей красовались белые глиняные маски; одни безумно улыбались, другие застыли в вечном невыразимом отчаянии. В сложенных ладошках у каждого горело по синеватому огоньку. Буфонем чуть отступил, позволив своим подручным вольготнее расположиться на сцене. Коротыши растянулись рядком, после чего дружно склонили головы влево — что показалось Князю насколько жутковатым, настолько завораживающим. После чего последовал танец — один из самых причудливых, какие только парню доводилось видеть. Коротыши слегка парили над сценой, не касаясь ее ступнями, которых под балахонами и видно не было, синхронно кланялись, сбивались в пары, делились огоньками друг с другом, периодически подбираясь к краю подмостков под лёгкие визги зрителей, которых — как и Князя — приближающиеся человечки обдавали зябкой склепной прохладцей. Когда коротыши натанцевались, Буфонем ещё разок щёлкнул пальцами — и те замерли в диковатых позах, будто замёрзли во льдах. Из прорезей маски одного закапали всамделишние слезы, другой, наоборот, гадко расхихикался, продолжая недвижимо стоять на одной ноге. Людской ропот заставил Князя внимательнее вглядеться в третью маску — из разявленого в крике застывшего рта выползали по обе стороны две тонкие змейки. «А вот этот фокус мы, пожалуй, приберем. Но в целом…ай да демон! Красота!». Буфонем, будто почуяв, что людям стало жутковато, быстро шагнул вперёд, растекшись обаятельной улыбкой. П О Р А В П У Т Ь загремело то ли в небе, то ли под землёй — сам демон ни слова так и не издал, губы не дрогнули, но голос был, вне сомнений, его собственный. Коротыши взметнулись птицами в воздух — и полетели над зрителями, попутно исчезая в густом сизом дыму, роняя свои маски визжащим людям на головы и колени. После прокатилось по толпе секундное молчание — и зрители начали топать ногами да хлопать, кричать и всячески восхвалять увиденное. Какие-то дерзкие ребята-школяры даже на лавки позалазили, чтобы получше разглядеть Буфонема; девушки-кухарки барского дома Потвина — частые гости князевых спектаклей ввиду дешевизны забавы — яростно махали платками и что-то увлечённо шептали одна другой, а третья — четвертой. Буфонем кланялся без подобострастия, но с явным удовольствием — он весь сиял, в темных глазах разгорались вовсе не факельные огни. «Гляди ты, как начищенный медяк! Попритушил бы слегка взглядик, людям ведь не все тайны открывать стоит». Князю захотелось встретиться глазами с Гведой — но та, как и все вокруг, в увлечении хлопала, не вертела головой по сторонам. Зато девчоночка ее, наряженная на этот раз в розовое, явно выходное платьице, которое ее отчаянно стесняло большим количеством юбок и юбочек, внезапно подорвалась с места, попрыгав к сцене на одной ноге, что-то попутно отдирая от своего, судя по всему, чешушегося многоюбия. — Боска, вернись! — тут же заныла ее недотепистая нянюшка, но девочка и не думала слушаться. Она бойко доскакала к подмосткам, и повелительно — иначе и не скажешь — махнула Буфонему ладошкой, наклонись, мол, жердь такой. Тот, пусть и слегка удивленный, но все же припал на рыцарский манер на одно колено — и тогда Боска протянула ему свою розу, чуть потупив глаза. — Держи. Твои человечки пляшут красиво… и сам ты красивый, — прошепелявила она и, засмущавшись, так же быстро побежала назад к Гведе. Буфонем, с колена не вставая, держал розу в руке как величайшую из драгоценностей — а на лице его поочередно расцветало столько разных эмоций, столько мягкого, никакими законами приличий не укрытого счастья, что Князь, замеревши сусликом, понял вдруг, что пьеса пойдет. Уже идёт эта пьеса, уже пишется в его голове, и что Буфонем — хмурый Буфонем с хриплым голосом и клацающими по любой ерунде зубами — сможет стать в ней главным героем. Должен им стать. «Вот же оно! — все не мог он поверить собственным глазам, — Да вот же оно, чудище! Уязвимое! Снаружи камень, внутри — улитка. Да как не полюбить такого героя? Красавица увидит его уязвимость, почувствует ее, полюбит! Все они, вот все, каждый зритель здесь прижмёт к груди и скажет — укрою, спрячу, спасу! Моё ты чудище! Как просто, как восхитительно просто!». Князь, в растрепанных чувствах своих, не сразу и заметил, что Буфонем на него смотрит с каким-то цепким вниманием, ищет его. А когда заметил — искренне рассмеялся, руками замахал — отлично все, справились. Демон ответил ему чуть смущенной улыбкой, и косо махнул головой — пора уже спектакль объявлять. Парень в последний раз позволил себе окунуться в мысли о своей новой пьесе — как же славно ему фантазировалось, как легко мечталось в этот миг — и быстро потопал к подмосткам. — Дамы и господа! Могущественный Буфонем…! Демон горделиво расправил плечи, встряхнул головой, и – не удержался – самую малость оскалился. «…вскорости покажет всем и каждому, кто здесь один достоин зваться Театральным демоном, пусть бы Саммам не принял остальных!».