Продавец кошмаров

Чего-чего, а доброго табаку в Инсанитивенту всегда было в избытке. Воды для питья и кореньев кропокопа от головных болей порой днём с огнём не сыскать, хлеб иногда продавался по цене серебряного слитка, яйца у крестьян откуда ни возьмись появлялись лишь перепелиные да страусиные — но если деловитому горожанину или усталому путнику надо чем забить трубку, кисэру или кальян, то уж будьте уверены, что со всех концов Королевства торговцы специально для вас затянут в город едко пахнущие мешки и мешочки, где найдется и мельниорский табачок с кислым ароматом спелой сливы, и сарматский — розовых лепестков, и кандиорский — горьковатый, с ромовым послевкусием — одним словом, какой душа попросит. А если душа просит страстно, что угодно обещая, лишь бы разок затянуться прямо сейчас, сей секунд, успокоить нервы, то лишь бездушный может курильщику в этой просьбе отказать. И хоть у демона Титунора, Владыки дымов, своей души не было вовсе, но ему, сердобольному и с заботой относящемуся к чужим нуждам, в голову не приходило останавливать людей в заключении честной сделки: вам сигаретка — ему душа. Титунор недаром слыл одним из самых могущественных демонов Инсанитивенту, в хороший день забирая по двадцать душ играючи. Что говорить, коли у него и демоны порой не прочь были прикупиться — курили многие, сетовали на кусачие титуноровские цены, бросали годиков на сорок, потом опять за старое. Дрянные привычки тем тяжелее побороть, чем больше времени на борьбу с ними отведено старухой-жизнью (и совершенно невозможно, если судьба дала тебе в распоряжение вечность целиком). Что до единственного и неповторимого Могущественного Буфонема, зазывалы лучшего на всем белом свете театра, то уже лет пятьдесят, не изменяя себе, он предпочитал сладковатый мокотовский табак — отменная вещь, с характером, только вот дыму от нее было как будто бы многовато. — Курил бы ты на улице, достопочтенный, — в какой уже раз обкашлялся Князь, демонстративно отмахиваясь от едких зелёных клубов только что расписанным листом. Он, взъерошенный, чуть усталый, но азартно-вдохновленный, сидел, скрестив ноги, на подушках; уложив на колени деревянную дощечку, с увлечением карябал на пергаменте все новые и новые строчки. Демон, хмыкнув, щелчком прибрал дым из шатра. Выходить никуда не хотелось, было попросту недосуг — ему вольготно лежалось на пушистом жёлтом ковре рядом с князевой импровизированной сидушкой. Он, вяло прикрывши темные глаза, курил длинную, в две руки, тонкую трубку, изощряясь в искусстве пускания колечек, которые, надо заметить, получались у него абсолютно бездарно, на колечки вовсе не похоже, зато никто во всей округе не мог бы похвалиться лучшими квадратами и треугольниками. Весь вечер Буфонем был задумчив, размышлял о делах насущных — и, кажется, пришел к какому-то любопытному для себя выводу. — Я тут подумал, Князь всего, — начал он негромко, как будто бы сам себе, — Как считаешь, пришло ли время мне попробовать себя на сцене? Парень, не без труда оторвавшись от своих листков, недоуменно на него поглядел. — А ты чем же, по-твоему, занимаешься уже третью неделю? Буфонем нетерпеливо мотнул головой. — Не просто звать на представления, я имею в виду. Самому участвовать. Быть настоящим актером. Публика любит меня как зазывалу, — не без доли чванства отметил он, — разве не пора ей уже увидеть меня и в иной роли? А публика ведь и впрямь любила. Как бы не морщил поэт в сомнениях свой кирпатый нос, но на спектакли толпа валом повалила после того его выступления с огоньком. Почти каждую ночь он выходил теперь, чтобы позабавить новыми фокусами, собрать улыбки, смешки и охапки цветов, любопытные взгляды и впечатлительные вздохи. Даже Князь ему выражал иногда свои восторги — в сдержанной, надо признать, манере — только вот Буфонем уже не первый год читал по человечьим сердцам, и иногда все же мог сказать, рады они, напуганы или равнодушны. Сердце поэта, пусть и подскрытое слегка магией демонского медальона, в иные моменты билось птахой — Буфонему особенно было ценно, что не со страхом, а с восхищением. «Парень слишком юн, чтобы знать истинную цену доброму слову. Научится ещё». — «Иную роль» я вот тебе прямо сейчас пишу, — нахмурился Князь, — А в старых пиесах роли все давно разобраны, неоткуда их для тебя взять. Буфонем лениво выпустил из трубки вереницу мелких зыбких квадратиков. Экую проблему поэт нашел, и самому-то не смешно? — Я думаю, что Ромус мне своего Принца-Журавля уступит, против не будет, — осклабился он. — О, это я не сомневаюсь, — пробормотал себе под нос Князь, вновь зарываясь в листки. — А что не так? Парень вздохнул — и вновь начал кашлять, смешно надувая щеки. Буфонем нетерпеливым щелчком опять прибрал дым. — Что не так, поэт? Князь с некоторой опаской глянул на него слезливыми глазами. — Давай все же жить по уговору, Буф…кханем. Когда я допишу — тогда и будешь играть. Сам же видишь, пишу, не отлыниваю, каждый день мы с тобой здесь сидим. Дело спорится, осталось всего ничего. Иначе, знаешь, — Князь упрямо поднял подбородок, — Найдется какая-то лазейка в договоре, новые правила, что, мол, сначала эту пиесу, потом ещё ту… — Да не обману я тебя, — сгустил было брови демон, но, что-то в голове быстро провернувши, тут же расплылся добродушной, подкупающей улыбкой, — Просто попробую силы слегка, только и всего. Мне страсть как охота вжиться в какую-нибудь роль, понимаешь? Чтобы люди не меня увидели, а Принца-Журавля. — Но Ромус так любит… — Перелюбит, — убеждённо отозвался Буфонем, вложив в ответ свой всю уверенность, которую только можно было вместить в коротенькое словечко, да и то через край полезла. За эти пару недель в театральном лагере Князя он перезнакомился с его актерами, и, поначалу робевший перед всеми, наблюдая за жизнью труппы, по привычке, из темноты и углов, вскоре понял, что робеть имело смысл лишь перед одним из этой ватаги. Порпор был хитрющим из прощелыг, но старость брала свое, бороться за актерский трон он больше не желал, предпочитая кулуарные интриги и оттачивание самовыдуманных способов отлынить от хозяйственных забот. Лилин куда больше занята была сплетнями и тщетными поисками женихов среди зрителей, чем непосредственно подмостками (Буфонем ей тоже приглянулся, но после пары вечеров щерых улыбок и прижиманий крепкими бедрами к тем частям его тела, какие только можно было поприжать, она разочарованно нарекла его неким «неподамам» и попытки свои обольстить оставила). Корина сияла звёздочкой, слыла любимицей толпы, но была так невинна и мила, что обидеть ее даже демону сердце бы не позволило. Руфусу по способностям удавалось отменно изображать лишь колдунский трухлявый пень, всех слов у которого было «кажется, треснул я сей момент» — с ним и биться казалось себе недостойным. Единственным соперником по силам выходил, стало быть, хлыщ Ромус, который и играл, надо признать, недурно, и небеспочвенно слыл острым на язык. — Эй, Буфонем, дружище, не хочешь ли ты с нами поутру за зверьем подубрать? Или все так же голову клонит после бурных ночей репетиций? — любил он подспросить вечерами после выступлений, когда все вместе посиживали у огня на опушке и слушали князевы ремарки относительно того, кто и где сегодня был недостаточно хорош. Корина тут же прижимала пальцы ко рту, весельчака с укором одергивала, старый Порпор с тревогой косился на сына, Князь — на Буфонема, но тот лишь косо ухмылялся, вбирая темными глазами и путаными волосами рыжие искры костра, да пожимал безразлично плечами. В такие моменты демон, чуть замечтавшись, представлял как наглому человечку, дерзнувшему ему, Бхуту Подворотен и Эшу Темных Уговоров, кидать глупейшие намеки, являет кошмарнейший из его кошмаров (внезапное самовозгорание), но мысли свои держал при себе — и все ради высших целей. — Какого беса ты вообще сказал им, что я пьяница? — выговаривал он раз за разом Князю, но теперь уже тому приходила пора вскидывать безразлично плечи. — Правды я им сказать не могу, а ложь звучит для них понятной. Порпор и сам синяком года три провел, не видя света, выползая только вечерами, Лилин, бывало, месяцами… — Они теперь и уважать меня не станут! — Да уважают они тебя, — настаивал Князь, будто специально стараясь, чтобы в голосе проскочило как можно больше сомневающихся ноток. Буфонем недоверчиво щурился, но князево лицо в момент становилось простодушно-невинным, словно у кота, знать не знающего о том, куда подевалась свиная колбаска с хозяйской тарелки. — Перелюбит, — повторил Буфонем чуть настойчивее — и тут же о своей настырности пожалел. Князь в ответ скорчил одну из своих «подождите-ка, мессир» физиономий. — Ромус проходных ролей не играет. Принц-Журавль — образ сложный… — Что, думаешь, не по силам мне? — набычился Буфонем, на этот раз выпуская из своей трубки агрессивного вида треугольники. — Ничего не сказал подобного! — встрепенулся Князь, — Хочу лишь заметить, что без должной подготовки и пары тройки недель репетиций не сложится актерский ансамбль с другими актерами. А через пару недель уже нужно будет репетировать новую пьесу, я ее как раз допишу. Как будто стоят все эти усилия и труды нескольких дней на сцене в шальварах Принца-Журавля! — Да, — кивнул Буфонем. Князь вскинул брови. — Это не был вопрос. — Ну…это уж мне решать. — Решать, было ли утверждение мое вопросом? — Так говоришь, поэт, как будто мне не по силам убедить тебя в обратном. С минуту они буравили друг друга взглядами — темные очи против светлых, яростные — против возмущённых. Наконец, Князь шумно выдохнул, да так, что пара листков с его дощечки слетела прямо на пол. Буфонем взмахом ладони вернул листки на место, деликатно не подглядевши, хотя любопытство в нем бурлило через край. Князь не показывал ему своих наработок, хотя без перерывов с ним советовался, и многие свободные от спектаклей вечера они проводили вот так, вдвоем, в тишине шатра. Поэт увлеченно писал, обложившись подушками, частяком вскидывал руку, чтобы нащелкать нужную мысль беспокойной ладонью, щурил левый глаз, то ли вспоминая, то ли прислушиваясь, жевал горстями изюм из алой пиалки, а после, забывшись, досадовал, что липкими руками ухватился за свеженаписанное. Буфонем предпочитал не суетиться, полеживал с трубкой, превращал изюм в свежий виноград, отправляя в рот целые гроздья, почитывал какие-то свитки, которые доставал из необъятной своей котомки, или вовсе дремал, шмыгая носом, пока нетерпеливый князев вопрос («Вилкой Чудище будет есть или лапами? Да куда же ты опять заснул, Буфонем, о важном говорим!) не выдирал его когтями из темной нервной полуяви, где сам Саммам вытряхал из него дух за все провинности, какие только успел он сотворить во всех трех мирах. — Пожалуй, спор и впрямь выходит глупым, — Князь искоса поглядел на демона, словно бы намекая, из каких углов в споре глупость забрела, — Но, знаешь, честностью своей я как хозяин труппы горжусь, и поступаться ею не намерен. Посему — вот тебе такой мой сказ: через три дня покажешь мне на своем зазывальном представлении то, на что сам способен на сцене. Удиви — не только фигурками, но и сам собою. И если зрители оценят, то отдам тебе Принца-Журавля, а Ромус пусть Монаха играет. Хотя если сам захочешь быть Монахом…– в голосе его проклюнулась надежда. Буфонем звучно фыркнул. — У Монаха и слов-то две фразы всего. Нет уж, Князь, пусть будет Принц-Журавль. «Сказ», — с ухмылкой повторил он, — И не боишься ты, поэт, новый уговор с демоном заключать? Ничему жизнь не учит? — А это и не уговор. Это просто…так будет и все, — буркнул Князь с вызовом. Демон даже рот раскрыл от изумления, весь выпучился жабой от подобных слов. А после принялся хохотать так крепко, что выронил трубку изо рта, и та обсыпала ковер изумрудным пеплом. — Как это не уговор? Самый что ни на есть уговор! Ну ты и шутник, поэт! Не хочешь в шуты податься? Ой, не могу… — Не уговор, — упрямился Князь, судя по всему, сам уразумевши ещё пару минут назад, что подглупил, — Не уговор, а просто у…условие. Я ведь сам ничего не ставлю… — Ставишь право свое ставить Ромуса на роль Принца-Журавля, — Буфонем начинал кипятиться, — Твое право против моего выступления. Уговор это, поэт, зачем ты споришь, коли я прав! — Потому и спорю, что ты не прав! Я ставлю условие, что…то есть, не ставлю, а есть условие…кончай смеяться, я лишь оговорился!.. И препирались бы они до самого Праздника Колеса, если бы в шатер не заглянула Лилин, зазывающая на ужин. Князь и Буфонем решили, что рагу из козлятины им обоим сейчас куда полезнее будет, чем досужие склоки — разве что демон, отодвигая тяжёлый полог, чтобы выйти на улицу, все одно хмыкнул «уговор это, поэт». Впрочем, посиживая у костра и уплетая из плошки рагу, козлом пахнущее ровно настолько, чтобы человек слегка морщился, а демон — с восторгом облизывался, Буфонем мыслями уже был где-то совсем далеко, не слыша ни щебетания голосов женских, ни гула голосов мужских. Князь, наскоро перекусив, вновь полетел в шатер, сославшись на резкий приступ вдохновения (Ромус иронично отметил, что князеву музу можно влегкую спутать с обычными коликами). Демон, шутке не улыбнувшись, продолжал разглядывать островатые верхушки деревьев, нежно укрытые в сизых ночных облаках, то и дело задумчиво прибирая волосы за уши. Чем бы ему удивить достопочтенную публику, чтобы упрямый поэт поскорее признал в нем настоящего актера? **** В день отчетного представления Буфонем в своем шатре не меньше часа вертелся перед зеркалом, пытаясь подобрать наряд поудачнее. Черные рубахи не выглядели празднично, та, что в полоску, казалась недостаточно внушающей…а может, недостаточно внушающим был он сам? Демон скорчил унылому отражению зверскую рожу. Рожа вышла хорошей — увидев такую в темном переулке, точно можно было душу отдать — и вовсе не богам. Вот только рубахи рожа все равно никак не украсила и не раскрасила. Буфонем тихонько вздохнул. «Если опозорюсь — хорошо бы поэт не трепался по лагерю, что я хотел себе эту бесову роль. Как будто и не было ничего». Ему припомнилось лукавое князево лицо, расплывающееся в широченной «так-я-и-думал» улыбке. Этот, пожалуй, расскажет. Так расскажет, что на Толковой площади среди базарных баб только и сплетен будет, что о бесстыднице Марии, которую застали с дочкой старьевщика за поцелуями и чем ещё другим, и о зазывале Буфонеме, который — болван такой — захотел себе роль не по силам. Стоило и впрямь подождать новой пиесы, там хотя бы сравнивать было бы не с кем, в своем праве сыграл как получается. Демон взял было в руки шляпу — но и ту пришлось отложить, больно вид выходил жалким, как у попрошайки. Каков хозяин — таков и вид? Он ведь, хоть и обжился в лагере на удивление споро, все одно ощущал себя здесь не к месту, словно хвост у младенца. С Князем они засиживались до самого утра, сочиняя историю — ну так тот должен ему, знает это, и в беседах, пусть даже о погоде, мелькала порой холодноватая вежливость, мол, остановимся здесь, дальше не забредай. Поэт Буфонему явно был куда симпатичнее, чем Буфонем — поэту, что и логично, учитывая обстоятельства, корабельным тросом связавшие их судьбы. Но что до других… Ему вспомнился недоверчивый, тревожный взгляд Порпора, частяком встречающий его на выходе из шатра. — Что такое, дед? — не выдержал он как-то раз, — Так смотришь, будто демона увидал. — А может и увидал, — куда-то в бок буркнул Порпор, теребя пальцами край своей длинной рубахи. Буфонем нарочито громко разгоготался. — Если бы был демоном — обиделся бы, что ты не уверен. — А может и обиделся, — вскинулся Порпор, но тут же струсив, без прощаний потянулся в сторону кибиток. «Знает или не знает — не беда. Не любит он меня, — тоскливо подумал Буфонем, — А ведь ничего я ему не сделал». Он пытался болтать с Руфусом и Ромусом, но первый бесконечно вяз в хлопотах по театральному хозяйству, слыл молчуном, и дружбы ни с кем не то что не хотел — казалось, вовсе не понимал, зачем нужна такая. Без умолку трещащий Ромус куда больше подходил на роль закадычного приятеля, вот только сам приятельствовать с Буфонемом никакого желания не имел. Опасения своего отца относительно демоновости нового члена труппы он, судя по всему, не разделял, но успехи зазывалы его как будто совсем не радовали, даже во благое дело роста числа зрителей всего театра. — Такими темпами ты скоро станешь вторым Бургомистром, — хмыкал он, глядя на то, как Буфонему после его выступлений гурьбами несут цветы розовощекие девицы. — Да и не сказать, что Бургомистр так уж популярен у народа, — смущенно улыбался попервой Буфонем, забирая букеты. Ему приятно грело, что настоящий актер оценил его скромные потуги. — Это он говорит, что так же костью в горле всем стоять будешь, — ляпнул однажды простоватый Руфус, за что получил предостерегающий братов взгляд и порцию брани. Буфонем и разозлиться даже на такие иносказания не сумел — поник плечами и потопал к себе в шатер. Больше с Ромусом вести толков не хотелось, а глядя на то, как непринужденно актер болтает с другими в труппе, как смеётся его пряным шуткам Корина, так и вовсе разбирала глухая злоба. Одним щелчком мог он уничтожить самодовольного стервеца…только вот его самого щелчок этот лучшим актером не сделает. «И все же, если бы мне только Князь дал шанс!». Впрочем, Буфонем, в жизни своей шансов наупускавши вдосталь, на самом деле от Князя не отмашки, не дозвола хотел — ведь он играть на сцене будет все равно, рано или поздно, таков уж уговор. Ему хотелось, чтобы Князь его упросил играть, увидев сам, что без него не то, не получается ансамбля. Так, ещё мелким демоненком, он начинал вдруг петь сам себе посеред игрищ других демонят в надежде, что кто-нибудь скажет «ох как красиво!». Говорить не говорили, лишь звали чудаком, за что его острые зубы вонзались кому в руку, кому в ногу. Из визгливой кутерьмы он куда чаще выходил с победой, нежели битым, но и заветного «красиво» все одно ни разу не слышал. — Буфонем! Буфонем! Демон недовольно покосился на выход из шатра. Поэт опять торопит — что за дерзкая привычка! — Иду! Иду я, Саммам тебя разбери! Буфонем мельком глянулся в зеркало и решил остановиться на мягкой алой рубахе с черными воротом и рукавами. Пригладил волосы, оскалился, развел руками в стороны, будто для поклона. Внутри шатра было темновато — Буфонем яркий свет не жаловал — и демонова тень от вальяжного движения рук поползла в сторону от десятка меленьких язычков пламени, висящих в воздухе. — Буфонем!.. тебя семеро! Демон раздражённо закатил глаза и направился поскорее к выходу. Князь в своей парадной цветочной рубахе нетерпеливо топтался на улице, подёргивая большой палец на левой руке. Бесился, как и всегда, что его в шатер не пускают. — Так долго! — воскликнул Князь, — Зрители уже шуметь начинают! — Сейчас ещё больше зашумят, поэт, — нагнав в голос уверенности, пообещал Буфонем, и, на парня больше не глядя, потопал к деревьям, чтобы от них после явиться зазывалой прямиком на сцену. Зрители и впрямь начинали гулко роптать — солнце зашло уже как полчаса, факелов скупердяистый Порпор Руфусу велел зажёчь поменьше, как делал всякий раз, когда Буфонем начинал представление, потому как «фокусник и сам огни делает, зачем щепу зря тратить», и достопочтенная публика сидела в мягкой полутьме, где и облапать могли за здорово живёшь, и карманы обчистить влегкую. То тут, то там доносились возмущенные возгласы, грозившие в какой-то момент обязательно перерасти в громкую свару. «Хоть бы кто удачи пожелал», — Буфонему, стоящему за тяжёлой кулисной тканью, было необычайно смурно. Когда он порой мечтал о театральных подмостках после особенно удачных перформансов ужасов для дорогих гостей своей подворотни, то в мечтах его непременно хлопали по плечу и говорили «это было великолепно!». Иногда говорили «это было незабываемо!» и «это было поразительно». Пару раз сказали «это было прекрасно» (здесь он понимал, что где-то схалтурил и мысленно обещал себе стараться больше). Но ни единого раза его демонов мозг не мог представить, что другим актерам будут попросту безразличны его выступления. Зрители… на то они и зрители, чтобы поражаться и восхищаться. А что коллеги? Что Князь? Очередной раз выдавит скупое «неплохо», небрежно махнув светлым вихром, и переменит тему на пиесу? Зрачки Буфонема жарко тлели алыми точками. Сейчас он всем и каждому покажет, что значит настоящее «неплохо». Немного магии, немного алхимии, немного заклинаний, немного мастерства — он вышел на скрипучие подмостки так, словно опоздание было им же задумано. Буфонем взмахом ладони зажег ещё пару огоньков, осветив людям сцену получше. Толпа в секунду утихла, увидав его широкую улыбку. В темноте людские лица, прикрытые тенями, словно сетчатой вуалью, походили на безыскусные грубые маски. Зрением не человеческим, но демонским Буфонем все же смог приметить пару девиц и одного пышноусого юнца, ходивших на каждое из его представлений — эти, как и всегда, перешептывались, возбуждённо хихикая. — Добрый всем вечер! Кто-то на опушке охнул, кто-то засвистел, кто-то бешено зааплодировал. Никогда до этого Могущественный Буфонем не заговаривал с достопочтенным зрителем, предпочитая фокусничать в таинственном молчании. Одни поговаривали, что он немой. Другие трепались, что он евнух, но как это связано с молчанием — объяснить не могли. — Хочу сегодня показать вам совсем одну… — Буфонем замолк, не придумав, что говорить дальше. Впрочем, дальше и не надо было ничего говорить — толпа затихла сама собой, готовая к очередному трюку. Демон широко взмахнул рукой. Рядом с ним, по обе стороны, появились два человека — юноша и девица. Юноша, судя по пестрому костюму, колпаку с бубенцом и длинной тонкой палке в ладони, был канатоходцем — из тех, что частенько развлекали горожан на Толковой Площади и на Праздниках Виноградарей. Девица походила на служительницу храма Огня: волосы ее были заплетены в десятки мелких кос, перевязанных цветными лентами, лимонная юбка до полу тесно облегала крутые бедра. Они поклонились — и тотчас стало видно, что никакие это и не люди, а деревянные куклы, искусно разукрашенные, с любовью разодетые в дорогие костюмы. — Это небольшая пиеса, — пояснил зачем-то Буфонем, — В ней будем…ну, вот мы втроём — я и помощники мои, — Он чуть смущённо улыбнулся, — Они немного говорить умеют, но вы уж им простите, если будут заплетаться языками. Канатоходец резко повернул голову в сторону демона. — Да уж получше говорю, чем ты, козий горох! — тонким голоском взвизгнул он. Толпа грохнула хохотом. Буфонем, вылупив глаза от удивления, попятился — и налетел спиной на девицу, которая тотчас возмущённо заголосила не менее противно, чем юнец: — Смотрел бы, куда прешь, ты, шкаф с махоньким ключиком! В довесок к своим словам девица кокетливо показала размер «ключика» — толпа загоготала вновь. Захихикали и куклы, прикрывая нарисованные недвижимые рты ладонями-лопатками с пальцами одной длины. «Да что за дрянь такая, бесы ее дери? С чего бы куклы мои…меня же…». Он поспешно повторил в уме заклинание, щёлкнул пальцами — юнец чуть пошатнулся, замолчал, девица же вовсе и не думала прекращать свой глупый смех. — Сейчас мы вам…кхааа!.. дорогие зрители…ихих… представленьице одно покажем! — едва смогла выдавить она сквозь приступ хохота, — Детское! Чтобы ребёночка заделать! — Сейчас покажем! — подтвердил очнувшийся канатоходец, и, неровно топая неуклюжими своими ногами в длинноносых пуленах, прямиком направился к жрице-огнедеве. — Ух, он мне сейчас покажет! — тон девицы зазвучал игриво, — Сейчас мне так покажут, добрые люди Инсанитивенту, что увижу солнце и луну одновременно, ой! Охохох! И звёзды! Ой! Девица томно застонала и начала задирать юбку. Канатоходец, поскуливая ей в такт, на ходу принялся неуклюже возиться с поясом на своих широких штанах. Буфонем яростно оскалился. Он, наконец, понял, что к чему, и теперь бегал глазами по рядам гогочущих зрителей в попытках найти виноватого. — А ну, заткнись…заткнитесь оба! — рявкнул он на кукол. Люди, все так же думая, что это часть представления, заливались смехом, улюлюкали, вопили, подначивали. Демон кинул быстрый взгляд на стоявшего неподалеку от сцены Князя — тот отчаянно мотал головой, руками крестил, мол, хватит, прекращай. «Убью тебя, гиений сын! Убью — и даже хозяин твой тебя не спасет, гадюка!». Буфонем бормотнул ещё одно заклинание. Канатоходец, наполовину снявши штаны, и показав тем самым радостной публике во всех подробностях выточенный крупный причиндал, с грохотом упал на подмостки. Огнедева пошатнулась. — Буфонем, глух и нем, убил моего кавалера! — тоненько всхлипнула она, с укором тыча в демона ладошкой, — Ну ничего, хозяйство как стояло, так и стоит! Есть куда присесть честной девушке! А ты смотри на нас, да завидуй погромче! Можешь даже потрогать себя, если приспичит — мы куклы не жадные! Демон лихорадочно принялся колдовать. Девица сильнее закачалась, все так же пошло постанывая, но не выдержала — упала рядом со своим воздыхателем, головой в опасной близости от торчащего члена. Зрителей остроумие данного трюка восхитило неимоверно, они ладони себе отбили хлопать, пока Буфонем убирал кукол со сцены и бормотал под нос какие-то малопонятные сторонним людям проклятия. Не попрощавшись толком с достопочтенной публикой, он стремглав слетел со ступенек сцены, намереваясь найти виновного в своем позоре и хорошенько его… — Куда это ты собрался, а? Что это было, позволь узнать? Дорогу ему перегородил презлющий Князь. — Я сколько раз говорил, что не играем мы блудливых юморесок! Мне ещё только проблем с коммуной матерей-кормилиц не хватало, чтоб объяснять им у Позорного стола, отчего их драгоценные дети смотрят как деревянные болванчики пытаются сношаться! — Пусти, Князь, — досаде Буфонема не было предела, — Ты…погоди, — вдруг что-то понял он, — Ты что, и впрямь поверил, что это я подобное представление мог дать? Князь округлил глаза. — А кто же, по-твоему, его давал? Или скажешь, что кто-то ещё умеет управлять куклами… — Так и скажу! Переманили моих кукол! — Да ты же демон! — взвыл Князь, но тут же осекся, пугливо оглянувшись по сторонам, — Ты же демон, бесы тебя дери, — яростно зашептал он, сверкая глазами, — Как можно у демона кукол переманить?! Теперь уже Буфонему пришла пора округлять глаза. — По-твоему я, что, единственный демон в этом городе? — хмыкнул он, — Или один, умеющий здесь колдовать? Как ты себе это представляешь, Князь всего? И у демонов бывают враги, между прочим. Даже у таких, как я… мирных. — Если ты мирный, то как же выглядят буйные, — не выдержал озадаченный Князь. — Если повезет тебе, и будешь парнем хорошим — может и не узнаешь никогда, — кисло улыбнувшись пообещал Буфонем, — Пусти меня, поэт, мне нужно найти тут одного шутника. Ему не терпится получить пару славных затрещин. — Стало быть, знаешь, кто виноват? — недоверчиво спросил парень. Демон уже глядел куда-то в сторону, погрузившись в собственные мысли. Глаза его горели, лицо кривилось мстительной гримасой. — О да, — тихо прошипел он, — Кажется, знаю. Немудрено догадаться. Знаю я. **** Чтобы добраться до Липовой улицы (в народе именуемой «улицей Врачей и Палачей» из-за близкого расположения к одному из маленьких городских кладбищ), Буфонему много времени не понадобилось — по крышам больше он беспечно не скакал, но, словно дикий кот, хищно скользил, едва их касаясь. От ярости он весь кипел, однако, пристроившись для передышки у небольшого домика с узкими резными окошками, какое-то время не решался заглянуть в приветливо приоткрытую железную калитку. Неподалеку, на раскидистой акации веревкой была косовато закреплена металлическая табличка — «Кукольный театр». Буфонем поморщился. Воспоминаний табличка вызывала куда больше, чем ему бы хотелось. Наконец, он, буркнув заклинание незванного гостя, чтобы хозяин дома раньше времени не узнал о визите, ступил за калитку. Тяжёлая дверь с искусной резьбой в виде десятков куколок на ниточках помехой не была — ну так он и не красть сюда пришел, а всего лишь поболтать по душам с одним милейшим демоном. Буфонем шумно постучал позолоченным рогаликом по двери. И минуты не прошло как ему открыли. На пороге давил радушную улыбку молодой мужчина с чуть опухшим, как после хорошей бани личиком, лохматый, в как будто неглаженном темном наряде с объемным пурпурным поясом, перевязанным по узкой талии в несколько слоев. Весь его вид был каким-то примятым, скомяченным, едва ли не дурковатым — и лишь по взгляду черных блестящих глаз, пристально глядевших на мир с лёгким холодком можно было понять, что их обладатель умен, крайне хитер, возможно, даже опасен. — Добро пожаловать в Кукольный Театр, достоп…– разлившийся попервой заученным медом, он тут же осекся, получше рассмотрев гостя и его хмурую складку на лбу. Мужчина тотчас растекся ещё более широкой улыбкой, став походить на человека, которому улыбку эту вырезали ножом в далёком детстве. — Буфонем! — воскликнул он, доверительно положив руку тому на плечо, — Буфеми! Старый знакомец! Какими судьбами! Как же я рад… — Не балаболь мне, Кукольник. Давай-ка, мы это… — Буфонем легонько толкнул названного Кукольником в двери и споро зашёл вслед за ним. Теперь они стояли в узком темноватом коридорчике, где и двоим было не разойтись. Кукольник спиной упирался в стенку, Буфонем нависал над ним, словно коршун над квохтухой. — Мы ведь почти два десятилетия не виделись! — лепетал Кукольник, бегая туда-сюда глазами, — И что же, подскажи, привело тебя ко мне домой… Буфонем недобро ухмыльнулся — Да просто захотелось, знаешь, отхватить зубами кусман от твоей наглой морды, — голос его звучал почти ласково, но в глазах разгоралось алое пламя. Кукольник изобразил на лице нечто подобное вежливому недоумению. Буфонем, секунду промедлив, кинулся на него. Пурпурная вспышка — Кукольник исчез. Вспышка зелёная — исчез и Буфонем. Секунду спустя они, как два дворовых кошака, катались по полу в небольшой зале, полной деревянных, как в храмах, лавок, то исчезая, то появляясь вновь во всех ее углах. Буфонем глухо рычал и сыпал проклятиями, Кукольник от всей этой возни хихикал так, как если бы его щекотали за пятки. — Уй…уймись! Ха-ха! Уймись, тебе говорю! — Мелкая ты… дрянь, я го…ворил тебе не приближаться… — Всего-то скромная…забава, ха-ха, да хватит же… ХВАТИТ! Буфонема от кукольникова возгласа отбросило назад, шлепком впечатало в стенку. Теперь уже демон мял ее спиной, пока Кукольник деловито приводил себя в порядок, поправляя роскошный свой пояс, которым ощутимо гордился. — Да ты и впрямь, должно быть, бес-конечно зол, раз рискнул сунуться к демону прямиком в его логово, прекрасно зная, что власти здесь у тебя что у кенаря над хорьком, — прохладно, уже без тени смеха в голосе заметил Кукольник, щелчком подзывая к себе деревянный сиреневый полмесяц со стены, на который влет запрыгнул, уселся нога на ногу, подпер рукой подбородок, вновь расплылся улыбкой — приготовился слушать историю. Месяц мягко подлетел к Буфонему. — Ты бес-конечно прав, — хрипло отозвался Буфонем, не в силах толком пошевелиться, с презрением глядя на своего манерного оппонента, — Да только не сильно спину равняй, хмырь сутулый. Кто же знал, что твой хозяин, которому ты задницу лижешь чаще, чем себе, подарит на сдачу парочку способностей, да? Кукольник, нимало не оскорбившись, лишь хихикнул в кулачок. — А хорошо бы было знать, верно, Буфонем? — лицо его загорелось детским восторгом, отчего весь его вид, вкупе с ещё сильнее после драки разлетевшимися волосами стал совсем уж безумным, — Хозяин мне, положим, не нужен, а покровителя иметь не стыдно, глупый ты мешок с пугалками. Вот знаешь, что на самом деле стыдно? — он чуть склонился над демоном, словно желая доверить ему на ушко некую тайну, и пылко зашептал, — Стыдно покровителя желать так страстно, чтобы потом, покровительства не получив, обидеться как дите малое, и на весь город рассыпаться словесами в духе «ах мне и не на…»…да чтоб тебя! Нелепо взмахнув руками, Кукольник, не удержавши равновесия, свалился с месяца прямиком Буфонему под ноги. Тот раскатисто захохотал. — И хотел бы тебя унизить, да лучше, чем ты сам, не получилось бы, мешок с навозом! — Не получилось бы? — на губах быстро поднявшегося Кукольника проступила знакомая, мягкая до дури улыбка; штаны в коленях теперь блестели новыми пятнами пыли, — А когда мы с тобой, друг мой, честно боролись за этот самый театр, разве не ты решил ни с того ни с сего на Каркаровале… — Да сто раз я говорил, что это шутка была! — взревел вмиг скуксившийся Буфонем. — Шутка? — взвизгнул Кукольник, краснея лицом и теряя мнимое свое спокойствие, — Шутка, Буфонем? Все демоны города насмехались надо мной! — А то ведь раньше до меня никто не насмехался, да? Демон отшатнулся, словно ему влепили пощечину, темные глаза сверкнули пурпурными звёздами. С минуту в зале стояла тишина, прерываемая лишь тяжёлым буфонемовым дыханием. Он украдкой поглядывал на ряды лавочек, на коробку-сцену в обрамлении тяжёлой рамы и темного комка ткани меленьких, как будто бы игрушечных кулис. Кукольник принялся ходить по рядам; он осторожно поднимал с пола марионеток в цветастых нарядах, которых оба они поскидывали с мест в бестолковой своей грызне. Отряхивал их костюмы, что-то утешительно шептал им на ухо и аккуратно усаживал назад на лавочки лицом к сцене. Буфонему вдруг стало любопытно — отряхнет ли демон с той же почтительностью собственные замаранные штаны или оставит как есть, смахнет ли пыль с темных волос или пусть будет как будет? — Я нанес тебе визит, ты нанес мне визит, — заговорил вдруг Кукольник бесцветным тоном, не отрываясь от своей уборки, — А к делу ведь мы так и не пришли. — Стало быть, дело все же есть, — с некоторым облегчением выдавил Буфонем, утомленный молчанием. Кукольник кивнул. — Есть. Ты должен мне… — Да ни беса я тебе не должен! — выдохнул мигом раздражившийся Буфонем, — Все для тебя сложилось куда лучше, чем для меня, разве не так? Театр, хозяин, которому можно лапку подавать? Свое я отхватил уже! Демон в ответ поднял брови. — То, что покровитель мой оказался справедлив, и ты сейчас торчишь в подворотне под камнем, как того и заслужил, рассчитало нас сполна, это верно, — смакуя каждое слово, произнес он. — Так чего тебе надо тогда? — Но ты ведь под камнем не торчишь, — Кукольник начал мерно шагать туда-сюда, словно задумавшись о чем-то своем, — Ты выступаешь на человеческой сцене, что довольно позорно, надо признать, но куда более занятным выходит то, что ты, жадина, клюешь зерно моего покровителя. Без дозвола. Более того — с запретом от Саммама лично. Сердце Буфонема упало. — Не было никакого запрета! — Не было — так будет, — легко ответил Кукольник, — Расскажу, кому надо, вот и все. Быть может, позаставлять тебя умолять меня молчать? «По…пожалуйста, я…что угодно…я просто…прошу тебя…ну…пожалуйста!» — с придыханием произнес он, после чего по-змеиному облизнул губы. Буфонем поморщился. — Не дождешься. — Дождался бы. Ещё бы как дождался. Но мне ведь того не надо, друг мой, — с притворной жалостью заметил Кукольник, — А что надо, так это вовремя Саммаму отдать дань. Двадцать душ с тебя, Буфонем. До конца недели. Сегодня вторник. Справишься? «Ерунда какая-то. Двадцать немало, но безысходностью не пахнет. Дешевит Кукольник». — Будут тебе души, если пообещаешь молчать. — Но не простые души… «Начинается». — Не простые души из твоего загашника, нет-нет. Мне нужны души театральные. Зрительские души. Те, которые ты соберёшь прямо на сцене. Улыбкой Кукольника можно было строгать ломтями свиную тушу. — Я не работаю в театре, не собираю там. Это… просто так. — А мне ли не плевать, Буфонем? Коль ходишь туда, срываешь овации, кланяешься, то и душонку- другую ухватить сможешь без проблем. — Да я ещё даже не выходил толком! — в голосе Буфонема мухой в окно забилась паника, — Я по одиночке всегда беру. Давай тридцать моих! Сорок дам! — Двадцать зрительских душ, — отчеканил Кукольник, — Иначе покровитель мой узнает, как нагло ты сунешь носа на его земли. А там и Саммам узнает. Буфонем сощурился. Была ни была. — А если я хозяину твоему расскажу о том, что ты сам за его спиной втихую творишь? По голове не погладит, наверное. Кукольник подошёл к нему поближе. — Чего? А? Не слышу! — По голове не погладит… — А гладить можно не только по голове, — весело хихикнул демон, лукаво подмигивая, — Тут уж мы, позволь, без тебя разберемся. Двадцать зрительских душ. Соглашайся, Буфонем. Для мастера театра это не число — разок всего на сцену выйти. Ты же мастер театра теперь? Так хотел им быть, по головам шел. Двадцать зрительских душ. Ни больше, ни меньше. **** Остаток ночи Буфонем провел в своей подворотне — к труппе возвращаться не хотелось, по городу тягаться без толку надоело. Навестил двойника, который при виде его радостно что-то замычал, затряс головой, запрыгал — одному ему было мрак как скучно. Буфонем наколдовал двойнику щенка, чтобы вертелся под ногами, и почти до самого утра вяло наблюдал, как тот неловко возится с длинным, словно колбаса, псом, пытаясь его покормить, напоить и поиграть одновременно. В голове тем временем вертелись все так и не сказанные Кукольнику слова — что, несмотря на хозяина своего, дела у того идут явно не слишком хорошо, раз надо вымогать души для Саммама таким бессовестным образом, ещё и у старого врага. Театр, за который оба так рьяно бились несколько веков подряд, ни одному из них не дается просто. И та его шутка…она была глупая, злая, бездумная, за нее бы только извиниться, ничего иного. Но Кукольник, какой бы скользкой змеёй ни был, хоть от хозяина мог получить признание и благодарность за свои труды. А что бы сказал Князь всего, узнав, что давным давно в честной борьбе он повел себя недостойно и был за это справедливо наказан? А что бы он сказал, кабы узнал, что Буфонем будет собирать души прямо на его спектаклях? Хозяин нужен не всем. Но от кого тогда получать добрые слова, если не от хозяина?