Продавец кошмаров

Что Князь отдельно отмечал в новом своем обиталище, так это бескрайнюю любовь горожан Инсанитивенту ко всякого рода посланиям. Им только дай повод отправить весточку или послушать разглагольствования оратора — отбросив все дела, сядут богатеи за столы, чтобы строчить свои «с превеликим уважением», а бедняки потянутся на Толковую площадь, чтобы услышать какую-нибудь очередную бургомистрову речь о пользе налога на казни тех, кто вне предписаний Бургомистра выливает свои ночные горшки в обеденное время (как-то раз Бургомистр ехал с охоты, и роскошную его шляпу с полями такими широкими, хоть ты бататом усей, украсили вещи, которые даже блаженный Юфус, слывший дурачком с рождения, роскошными бы не назвал). Посему, получив поутру, зазеванный и толком не умытый, через Корину, черный свиток, туго перевязанный золотой нитью, он как будто и не удивился вовсе — корреспонденция процветала, как и приличествует городу богатому и культурному — но вот вычитав то, что в свитке ему доносилось, взволновался до бескрайности, только что в ладони не захлопал. «Вот уж где счастье привалило — какие возможности!» — восхищённо чмокал губами он, спешно натягивая сапоги, — Надо бы демона известить тоже, лишним не будет». По уму новости все — дурные ли, добрые ли — попервой стоило сообщать Порпору, считавшемуся князевым заместителем и правой рукой (откровенно говоря — незнамо с чего, потому как Князь ему никаких особых преференций официально не давал), но парню захотелось поделиться отчего-то именно с Буфонемом, поглядеть как от славных вестей в темных демоновых глазах загорится алый восторженный огонек, чтобы в секунду стыдливо потухнуть, убоявшись себя выдать. Он все ещё зол был слегка на похабное буфонемово выступление, но за ночь гнев свой притушил, ведь, коли думать логически — а Князь иначе думать отказывался и всячески себе иное запрещал — разве не в восторге толпа была от этих пошлых юморесок? Не каждый день…но иногда бы почему и нет? Что демон тарахтел про каких-то иных демонов, врагов, друзей — того парень упомнить не мог, как не пытался, но в целом — сам Буфонем ведь был не так уж плох. Определенно могло быть и хуже. Да это как пить дать — во всей этой истории ему мог попасться куда более дрянной… — Буфонем, бесы тебя раздери, где ж тебя носит? — шипел он пару минут спустя без толку топчась у черного шатра и нетерпеливо дёргая за шнурок звонка, пока тот не остался в руке, печально повиснув витыми концами. Тогда Князь аккуратно положил его на землю и мягкой походкой, словно нашкодивший кот, потопал к себе. «Ну как же он не вовремя утянулся! И куда? И почему так надолго? Неужели больше не вернётся? В моих интересах, конечно, но все же…». Досадливое «все же», которое парень себе скоренько объяснил нуждой в демоне как в единственном, кто может указать дорогу к Вороновому Менестрелю, на самом деле касалось больше тривиальных вопросов быта, где Князь попросту начал привыкать к Буфонему под боком. Ему легко писалось в его присутствии, хотя поначалу сама мысль о том, что кто-то будет торчать в его шатре в моменты созидания вызывала лишь раздражение. Их бесконечные споры уже стали неминуемой и даже ожидаемой частью вечеров, а редкие моменты солидарности и согласия вызывали все более искреннюю улыбку. Буфонем был шумным, эксцентричным и лёгким на гнев, но при этом от Князя не могло укрыться, каким застенчивым и неловким становился он порой, когда сталкивался с изучающими взглядами актеров — и волей неволей разница эта его завораживала. Секунду назад горячечный демон готов был разорвать на части Ромуса за колкое слово в свой адрес — но стоило Ромусу выйти на подмостки и начать читать монолог Принца-Журавля или скандировать вирши Синего Лапника, как ярость Буфонема испарялась, уступая место мягкой, беззубой грусти. — Он настоящий актер, — кивнул Буфонем как-то раз в сторону своего обидчика, ляпнувшего вновь что-то едкое о любви новичка к крепким напиткам. — И что же? Ты зато легко можешь оторвать ему голову, — хмыкнул Князь, тут же поспешно добавив, что делать этого, конечно, не стоит, и Ромус вовсе не со зла такое говорит, а только лишь по лихости характера. — Могу. Но это будет даже не смешно, — пожал плечами Буфонем и отвернулся. Князь поначалу и не понял, что к чему, потом только дошло — Буфонем уверен был, что его нападение на Ромуса будет куда менее эффектным, чем ромусовские творческие этюды. Словом, Буфонем был разным — и парню становилось все любопытнее за ним наблюдать, но в то же время ощущалось и некое смутного происхождения тяготение. Ему все казалось, что и демон наблюдает за ним, будто чего-то ждёт, выжигая черными внимательными глазами — в глубине этих глаз тлел уголёк, Князя вгоняющий в неясное смущение. Ему отчего-то сложнее обычного было сказать Буфонему, что он хорош, и представлялось, будто сказанное каким-то образом сделает его самого, Князя, не настолько хорошим, недостойным жадного огонька в темных глазах. Посему обходился парень одними и теми же фразами о допустимости, добротности, нормальности и приемлемости, не без облегчения наблюдая за тем, как раз за разом вытягивается в разочаровании от подобных похвал демоново лицо. «Захвалю — зазнается», — обманывал он себя, не желая признавать, что на деле переживает, что не хватит сил быть столь же демону интересным, сколько демон становился интересен ему самому. В подобного рода рассуждениях да писанине (не обойдясь без хлопот по чистке коня да осла — настала его очередь, о чем Порпор известил с особым смаком) провел Князь день, полный ожиданий и волнений. Черный свиток топорщил карман штанов, чтобы в любую секунду быть предоставленным на чтение, но отчаянно некому было его читать. «На закате явится, куда денется. Зуб даю, что отправился в подворотню приглядеть за своим…гомункулюсом». Князь тут же с тревогой дотронулся языком до занывшего после беспечных дум переднего зуба. — С демонами нельзя заключать сделки, — заметил ему однажды Буфонем, обычным делом в его шатре полеживая на подушках и покуривая свою вонючую трубочку. — Это ты мне говоришь? — хмыкнул Князь, не поднимая головы от своих листов; штрихами он вымалевывал костюм для красавицы, главной героини пиесы. Жёлтые бутоны в руках, жёлтые бутоны в волосах… — Тебе и говорю, — Буфонем ухмыльнулся, — Если думаешь о чем-то, мол, «душу бы продал за пирожок с утятиной», то будь уверен, что обязательно одним днём получишь пирожок — и лишишься души. — Так, получается, и вовсе ни о чем думать нельзя, если постоянно бояться! Да и иной пирожок стоит порой даже такой безделицы, как душа, — парню вдруг захотелось поострить, поспорить с демоном, но тот был смертельно серьёзен, шуткам не смеялся. Вместо этого Буфонем нахмурился, собрал складки на широком лбу. — Мое дело предупредить, Князь всего, — хмуро завел он, поглядывая куда-то в сторону, — Со мной ты связан уговором, и пока так — ни один демон тронуть тебя не посмеет. Но уговор не вечен, а твой покровитель с бирюлькой, — он кивнул Князю на грудь, где под рубахой висела подвеска-звездочка, — не удосужился тебя защитить, лишь дал глупую метку, так что вряд ли ты ему больно нужен. А будешь думать о пирожках — обязательно найдется такой, кто захочет тебе их предложить. Князю на этих словах успело кольнуть дважды — и когда Буфонем утверждал, что покровителю не сильно нужен, и когда сказал, что уговор с ним самим не вечен. Неблизкий ещё срок, куда там — ещё и трети не прошло — но ведь и впрямь время бежит, что твоя гончая за кроликом. Пиеса почти дописана, скоро будут роли учить, после представление дадут — и все, прощай, Буфонем. Радоваться бы да и только. Парень вздохнул. Пожалуй, радоваться на полную катушку ему придется лишь тогда, когда весь этот кошмар закончится. Князь потрогал заболевший зуб теперь уже кончиком большого пальца. А вдруг и впрямь какой-нибудь мелкий бес сидел за его спиной… — Где тебя носило! — не додумав мысль, сорвался он на крик; рядом с черным шатром топтался невесть откуда появившийся Буфонем. В три прыжка парень очутился подле демона. — А ты никак рад меня видеть, — удивленно поднял брови Буфонем, вглядываясь в широкую князеву улыбку. Пусть и взбудораженный, Князь не мог не заметить, что вид у демона был какой-то как будто уставший, неприкаянный. Расстроенный вид, одним словом. — И тебя в том числе. Есть новости. Хорошие, отличные, прекрасные! Позволишь мне зайти? — Нет, — коротко отозвался Буфонем, — Идем к тебе, там и расскажешь. В свой шатер Буфонем не пускал никого и никогда. Разумеется, любопытный Князь пару раз пытался заглянуть за полы, но неизменно натыкался то на тяжёлые складки ткани, не позволявшие их никак сдвинуть, то на тяжёлый взгляд хозяина шатра. «Чего у тебя там?» — вертелся порой поэт в попытках заглянуть за широкие демоновы плечи, но тот либо хмурился, приговаривая «Любопытной Барбаре на базаре нос оторвали», либо широко, раскатисто смеялся и щёлкал его по носу магической искрой — в зависимости от настроения. — И что же у тебя за новости хорошие-отличные? — хмуро спросил Буфонем, едва зайдя в князев шатер — сегодня был не тот настрой, чтобы шутки шутить. — Ты разобрался с тем демоном? — поперед бросил Князь, — Не будет больше стыдных представлений? Буфонем грозно зыркнул на него, но тут же важно надулся. — Не будет. Этому демону…показал я этому демону, кто тут хозяин и чьи тут владения, чтобы не лез больше. Тоже мне демон. Смех один, а не демон, — глаза его стали на этих словах особенно темны и пусты, словно окна дома, где давно никто не живёт. «Вот и славно, вот и чудно, вот и замечательно! Что ни говори, а демон мне попался явно могущественный, защитит от напастей…только что большая часть из напастей этих из-за него же и случается, ну да что теперь поделать». — Что за новости? — скучно повторил Буфонем. Князь мгновенно высунул из кармана черный свиток и протянул ему с шутливым полупоклоном. — Читай. Пока демон, немо шевеля губами, бегал взглядом по письму, парень нетерпеливо топтался рядом, запустивши руку в светлые вихры. Глаза его сверкали не хуже бесовских — его бы точно приняли за своего на каком-нибудь темном балу. — Ну и что же тут хорошего? — наконец оторвался Буфонем от чтения, чуть не со смехом поглядывая на письмо. Разочарованный Князь едва не взвыл от досады. — Меня приглашают на ужин к господину Корло Панакосу! Это ведь голова монет Инсанитивенту, пятый палец самого Бургомистра! Что же тут хорошего, спрашиваешь? Быть может — все? — Или ничего, — хмыкнул демон, возвращая Князю свиток, не забывши при этом вернуть издевательский кивок, — Панакос не тот человек, с кем стоит водить дружбу. Демоны его не сильно любят, а людям это должно о многом говорить. Князь фыркнул. — Похож ли я на человека, нуждающегося в чьей-то дружбе? О нет, драгоценнейший Буфонем — я отдаю себе отчёт, что с сильными мира сего разговор у людей разумных должен быть коротким. Но Панакос — человек ведь не просто богатый, а еще и влиятельный. В его силах предложить нам даже Коралловый Амфитеатр для премьеры новой пиесы. Лучшая площадка города…да что же не так? — прервался он, увидев как демон от этих слов тут же спал с лица. — Премьеру ставить будем здесь, на поляне, на твоей площадке, — буркнул Буфонем. — Позволь, но это уж мне решать, — возмутился Князь. Демон в ответ неприятно оскалился, обнажив чуть не до десен островатые зубы. — Решать это мне, Князь всего, — прошипел он, — Если не хочешь, чтобы иные демоны сожрали тебя и весь твой балаганчик, потому как мы забрели на их земли, то ставить будем здесь, на поляне! Недовольный Князь что-то быстро начал прикидывать в уме. — А если, положим, твою пиесу мы будем ставить на поляне, то могу ли я ставить иные свои в Коралловом Амфитеатре? — До них ни мне, ни демонам дела нет, — пожал плечами Буфонем. — Тогда мне все равно стоит заручиться поддержкой этого Панакоса. Он приглашает меня завтра на закате в свой Багряный дом. Мне кажется, я даже там бывал — рядом с Парком Арфовых струн, не так ли? — Так ли, — хекнул Буфонем, возводя глаза к небу, — Богатый, древний как первый грех дом со ступенчатой крышей, один раз увидав — запомнишь навсегда. И его хозяин — дохлая куница. Пойду с тобой, так уж и быть. — Зачем же это? — Боюсь, что иначе мою пиесу ты не закончишь. — Хаха, с чего бы Панакосу мне вредить? — С чего бы благодетельствовать? — Он пишет, что ему понравились наши представления. — Но глаз мой все же лишним там не будет. — А вот и будет! — А вот не будет! — Будет! — Не будет! Минуты две они вели столь же наполненные разумом беседы, пока, наконец, Князь не сдался. — Твоя взяла, — махнул рукой он, — Тем паче что обычаи местных уроженцев ты знаешь не в пример лучше меня, поможешь мне на ужине. — Да ты никак похвалить меня вздумал, Князь всего, — Буфонем, собравшийся, наконец, уходить, сделал вид, будто польщён, даже ладонью рот прикрыл в невыразимом своем удивлении. — Если угодно так думать, то пусть будет так, — уклончиво отозвался парень, — Иди скорее, сцена ждёт. И как-нибудь без срамных кукол обойтись бы, если можно! — Ну я уж попытаюсь, но обещать не обещаю, — ухмыльнулся Буфонем и, довольно покачивая лобастой головой, вышел из шатра. Князь решил, что глядеть представление сегодня не пойдет — вместо этого куда приятнее ему будет побездельничать у себя и хорошенько отдохнуть. С размаху плюхнулся он животом на мягкие подушки и замер так, словно одним движением его могла бы цапануть за ногу акула. «Коли все пройдет на ужине гладко, то будет нам шанс стать самым лучшим театром в Инсанитивенту и выступить на лучшей площадке города. Тогда-то уж Вороновый менестрель меня точно должен будет заприметить, где бы он ни был…бесы его дери». **** Следующим вечером парень долго подбирал наряд получше, выдумывая, как бы приличнее показать себя в высочайшем из обществ. Дикарём, надо заметить, Князь не был, в богатых домах бывал и до того не раз, умел вкушать моллюсков из раковин Уорлока так, чтобы те попискивали на зубах, и владел искусством есть молочного поросенка одновременно тремя вилками и ложечкой для сока — и посему не сильно волновался, скорее, был приятным образом взбудоражен. Для похода в люди выбрал он, в конце концов, алую рубаху, которую сам когда-то расписал золотистыми бутонами неведомых цветов, и бережно выудил из сундука свою трапезную шляпу с изумрудным пером дикой утки. Нарядившись и придушившись, принялся мерять шагами шатер — когда там демон уже объявится, чтобы можно было отправляться в путь? Опаздывать к Панакосу ему совсем не хотелось. — Могу войти? — послышался, наконец, с улицы хриплый голос. — Да-да, конечно! — встрепенулся Князь, обернулся — и обомлел. На пороге стоял знакомый до каждой морщинки у глаз Буфонем — и все же подобного Буфонема он видел, пожалуй, впервые. Горделиво выпятивший подбородок демон был обряжен в диковинный наряд, напоминавший темное, плотной ткани платье, широкие полы которого тянулись до лодыжек, а по бокам украшены были вышивкой серебряной нитью. Обут демон был в кожаные сапоги с обитыми серебром тупыми, словно бы срезанными носами. Глянув на Князя, Буфонем ухмыльнулся будто себе под нос и ступил ему навстречу — юбка тяжело качнулась, демонстрируя краешек кроваво-алой подкладки — Хочешь идти к Панакосу вот так? — поднял брови он. — А ты, стало быть, хочешь идти вот так? — буркнул Князь, с досадой отмечая, что сварливый тон его абсолютно неуместен: выглядит Буфонем превосходно, и, наверняка, одет по всем законам местной моды. — Так не пойдет, Князь всего, — покачал головой Буфонем, даже не пытаясь скрыть издевки в улыбке, — Нужен другой наряд. — Другого нету, — заупрямился Князь. — Позволишь? Безо всякого позволения Буфонем что-то зашептал, после чего взмахнул руками. В секунду Князь, потонувший в слепящих изумрудных искрах, был обряжен в нечто иное. Буфонем взмахнул рукой ещё раз — в комнате появилось сверкающее зеркало в витой змее-раме с разявленой пастью. — Глядись. Нравится или нет? Князь рассматривал себя с прищуром, внимательно — теперь на нем было точно такое же одеяние, как и на Буфонеме, только цвет платья был кроваво-алым, а подкладка — черного бархата. Сапоги Буфонем великодушно оставил ему те, что и были, а на затылок нацепил нечто вроде круглой сеточки, украшенной длинными тонкими цепочками с синими, словно утреннее море, камнями. — Коли таковы требования местного значества…– в конце концов, протянул он как будто нехотя, но голос выдавал его восторг почище, чем черного кота белый кончик хвоста. Он повел головой — цепочки заплясали, заискрили. Прошёлся ладонью по бедру и выставил ногу вперёд — платье зашелестело, взметнулось волной. Демон, стоя позади него, тоже украдкой глянулся в зеркало: провел рукой по темным волосам, стриженным явно куда короче первой их встречи, большим пальцем пригладил брови. Отражение в зеркале презрительно закатило лупатые глаза. — Ой-е! — Князь от неожиданности отпрянул, спиной влетая в Буфонема. Тот едва устоял, да и для того ему пришлось крепко ухватить парня за бока. Повисла неловкая пауза. — Чего это оно? — спросил Князь, в секунду отлепившись от демона. На этих словах отражение, словно извиняясь за своего неуклюжего хозяина, разочарованно покачало головой. — Оно…делать просто нечего ему, да и все, — зыркнул Буфонем на зеркало и суетливым взмахом руки заставил его исчезнуть, — Пойдем. Сделаю нам дверь-в-дверь. Через дверь-в-двери ходил когда-нибудь? — Откуда? — тут же округлил глаза Князь, — Что это вообще такое? — Твой покровитель мог бы и провести разок, — едко крякнул Буфонем, руками в то же время вымалевывая затейливые фигуры, словно развлекая малышей театром теней. Коза, собачка, бесов огнеед… — Все-то тебе мой покровитель покоя не даёт, — сказал Князь, вглядываясь в золотистое марево, все явственнее проступающее в воздухе, принимающее все более четкие, плотные очертания. Наконец марево вылепилось в деревянную дверь, ручку которой представляла собой дружелюбно протянутая золоченная ладонь с туповатыми, будто по одному лекалу слепленными пальцами. — Дверь-в-дверь, — Буфонем глухо щёлкнул по косяку двери ногтем, — Окажемся на пороге Багряного дома Панакоса за пару мгновений. — А она что…живая? — Князь с любопытством разглядывал ладонь, все пытаясь понять, привиделось ли ему, что большой ее палец коротко шевельнулся, или это было взаправду. — Не мертвая же, — Буфонем, кажется, удивился вопросу, — Мы ведь не в Царство Душ торопимся, — лицо его вдруг приняло до крайности самодовольный, напыщенный вид, — Ты и этого, стало быть, не знаешь? — словно не веря своим ушам, с досадой покачал головой он. — Коли уж так тебе хочется насмехаться… — как можно более равнодушно завел Князь. — Хочется, — признался демон и громко хихикнул. — Ну и на здоровье тогда! — вспыхнул парень. — Благодарствую, — Буфонем деловито повел сутулыми плечами, — Так вот, раз уж покровитель твой тебе ничего не объяснил, то поясню я. Двери эти… — Быть может, все же в путь отправимся? И после пояснишь? От этих слов на лице демона медленно расползлась широкая улыбка. — Воля твоя, Князь всего. Хватайся за ручку двери — да не жми крепко, ей это не по нраву — и скажи «Багряный дом». Все просто. А я отправлюсь за тобой. Князь с сомнением глянул сначала на него, с неудовольствием отметив, что улыбка Буфонема стала ещё шире, а после — на ручку двери, теперь уже очевидно перебиравшую пальцами, но все одно выбирать не приходилось. Громко вздохнув, он ухватил ручку, чуть поежился, ощутив как та зашевелилась в ладони, и четко сказал «Багряный дом». В ту же секунду небо стало землёй, земля — небом, в глазах заплясали цветные кляксы, к голове прилила кровь — да так, что глаза тотчас полезли из орбит. Князю захотелось кричать, но в горле не было ни единого звука, рук-ног он не ощущал, и. казалось ему, будто стал он одной сплошной головой, которую давят в ладонях на манер арбуза на рынке. Липкий ужас накрыл его волной, он понял вдруг, каково это — умирать, и как до нелепости обидно умирать, будучи всего лишь головой без тела. В то же мгновение Князь пришел в себя — мелко дрожащий, в холодном поту, в уличных полутемках стоял он на коленях перед литыми металлическими воротами, ведущими то ли в сад, то ли в лес — не разглядеть, не понять. Громким дверным скрипом ознаменовалось появление Буфонема — он, шагая легко и без каких-либо намеков на пережитые страдания, моментом подал Князю руку. — Поднимайся, поэт. Одежды запачкаешь. Парень предложенную руку не принял, попытавшись подняться самостоятельно, но тесный наряд не давал ему маневра — шатаясь, он вновь упал на колени. Буфонему пришлось прихватить его под руки, словно соломенное пугало, и кое-как поставить на землю. Щелчок — наряд был очищен от земли и даже приглажен. — Может немочься слегка, — как будто даже с сочувствием прошелестел Буфонем ему на ухо, — В путешествии, то бишь. — Да я заметил, — едва слышно отозвался Князь, все никак не в силах отдышаться, — У всех так или по-разному? — По-разному. Бывает, что и демонов трясет, не все из наших пользуются дверь-в-дверью. Но это ведь куда быстрее иных способов, — Буфонем пристально глянул на слегка позеленевшего парня, — Дай-ка, ты тут что-то…поправлю… Быстрым движением он ладно пригладил сеточку на князевых волосах — та слегка сбилась по пути, налезла на лоб. — Теперь хорошо, — удовлетворённо хмыкнул он. Князь моргнул. Не ожидалось ему от демона подобного участия. — А себе отчего такую не сделаешь? — он легко дёрнул головой — переливчатый звук цепочек ему нравился своей тонкой нежностью. Пожалуй, если знатные господа Инсанитивенту носят подобные украшения, то ему поскорее стать знатным господином было бы вовсе не худо. Буфонем пожал плечами. — Думаешь, нужно? — Почему нет? Разве она не для всех? — Тарипка? Для всех, кто может заплатить. — Ты-то точно можешь. Тебе будет к наряду…если с алыми камнями. Князь не стал добавлять, что на темных демоновых волосах названная «тарипкой» смотрелась бы особенно приятно глазу, но Буфонем и без того, кажется, понял, что именно поэт имел в виду. Он помахал над головой рукой — и на ней тоже появилась сеточка, цепочки которой украшены были крупными рубинами. — Преславный вид, господин всех господ, — Князь не мог не улыбнуться, глядя на то как гордо сверкнули демоновы глаза от подобных слов, — Теперь, стало быть, мы готовы идти к Панакосу? — Пожалуй, что и готовы, Князь всего. И демон изо всех сил застучал по воротам висящим для гостей металлическим молоточком. **** Багряный Дом господина Панакоса (известного также как голова монет Инсанитивенту, пятый палец Бургомистра, человек высочайшей чести, какой не сыщешь во всех трёх мирах — среди людей, ему до поры до времени должных — и гнуснейший из живущих, подлости которого поразится даже подколодная змея — среди людей, ему не уплативших вовремя) был местом, вокруг которого при свете дня обязательно топтались да глазели всевозможные приезжие пяти соседних областей. Трехэтажное поместье темного-красного кирпича, пусть даже припрятанное в тени садов, выглядело и величественно, и с редким вкусом выдуманным. Злые языки шептали, что заезжего архитектора Доперенга, воплотившего в жизнь проект Багряного Дома, Панакос лично приказал умертвить и закопать под фундаментом, чтобы никогда он не сумел повторить для кого-либо ещё подобного шедевра. Умные люди, впрочем, говорили ещё и о том, что сплетню эту Панакос распустил сам, потому как, во-первых, это укрепляло его авторитет человека холодного и скорого на расправу, что для головы монет было качествами куда более ценными, чем знание арифметики, а, во-вторых, подобная легенда бередила умы людей, волей-неволей заставляя думать о Доме, что цену его только повышало. Ну а Доперенг, свою работу сделав на отлично, укатил в неизвестном направлении с одной из панакосовских служанок, отрастившей за месяцы трудов архитектора над чертежами внушительных размеров живот и стойкую любовь обедать слегка недовареной курицей и клубникой. Пока почтительно молчаливый слуга в свободных темных одеждах вел Князя и Буфонема коридорами куда-то вглубь дома, парень вертел головой в попытках разглядеть и объять головой все те богатства, коими было уставлено, устелено и завешано все вокруг. Страшно подумать, сколько прислужников нужно, чтобы зажечь, к примеру, все эти тонкой чеканки чаши светильников на стенах, почистить от пыли бесчисленные самотканые ковры с неприличными сюжетами на них, натереть до блеска ряды низеньких искусственных деревьев, отлитых из бронзы и серебра… «Этот господин Панакос, очевидно, не просто богат — он неприлично, по-бесовски богат». Ещё Князю думалось нечто как будто совсем не к месту, но из головы не выходило, как ни старайся: шагая, размышлял он о том, что пройдут года — и Панакос ведь умрет. Пройдут десятки, сотни лет — умрут и его потомки. Кто-то иной поселится в этом доме, после поселится кто-то ещё, и этот человек, по сути, своими руками создал нечто такое, что его не пожалеет, и равнодушно будет смотреть как поколения сменяют поколения, а если и не сменят, то плевать, кому какое дело? Дом будет стоять вечно, переживет и голод, и чуму, и войны, и забвение…лишь разве что пожар способен будет его как-то надломить. Князь выразительно покосился на Буфонема, но тот ответил ему взглядом скучающим и крайне не впечатленным. — Так что ты знаешь про этого Панакоса? — украдкой шепнул парень, с тревогой поглядывая на слугу, чтоб не подслушал ненароком. — То, что он человек. — И что же это за знания такие? — Такие, что нет мне никакого дела до людей, вот и все, — Буфонем раздражённо фыркнул. — Да тише ты бухтеть! — тут же зашипел Князь, — Сам говорил, что его даже демоны опасаются… — Не опасаются. Не любят — так я говорил. — И отчего же демонам не любить обычного человека? — Да от того что… — Господин Панакос ожидает вас в едальне, прошу, — слуга, до земли поклонившись, зачем-то указал на широкую резную дверь, после чего сам же ее и отворил. Им, глупо рядком стоящим, словно молодоженам — перед святилищем МатериОтца, открылся вид на широкую полутемную залу с завешенными окнами, большую часть которой занимал длиннейший стол, уставленный всевозможными яствами. За столом, как будто никого не сидело, зато со всех боков звучала томная мелодия десятка струн, а по углам, у открытого огня, закованного в каменные клетки, извивались в меланхоличном танце юноши и девушки. Тела их отбрасывали на стены в мелких мозаиках гигантские чернильные тени-кляксы, и казалось, будто комната эта принадлежит им, теням, куда больше, чем людям. — Никак мои гости пожаловали, — раздался вкрадчивый голос из-за стола, после — череда лёгких хлопков. Музыка тотчас стихла. Приглядевшись как следует, Князь увидел, что стол не был пуст. В самом его дальнем краю не сидел — лежал на подушках — какой-то немалого роста мужчина. — Добрый вечер, господин Панакос! — рискнул приветствием Князь. Он слегка поклонился, с неудовольствием отметив при этом, что демон его примеру следовать не торопился. Панакос как будто кивнул в ответ. — Присаживайтесь, — радушно промолвил он из полутемков, — Рад видеть, что вы добрались до моего скромного жилища в добром здравии. — Скромным ваше жилище назвать — это, знаете, знатно поскромничать, — хохотнул Князь. Панакос звучно расхохотался. Буфонем тоже хмыкнул. Или хрюкнул. Все одно за смех сошло. Разместились они рядом, лежа — в достаточной близости, чтобы слышать и видеть Панакоса, но в предусмотрительном отдалении, чтобы можно было перекинуться друг с другом словцом. Пока хозяин дома что-то нашёптывал одному из своих слуг, Князь смог его немного разглядеть в свете лампад. Это был суховатый, не совсем еще старых лет мужчина с копной светлых, очевидно крашенных волос, и диковинными торчком усами-стрелами, черными как смоль и длиной в добрую ладонь, что делало его похожим на таракана, кабы у таракана могли быть столь горделивая физиономия и столь острый взгляд. Разряжен Панакос был в пурпурный, золотыми цепями украшенный наряд, однако, оканчивался наряд этот, по ожиданиям Князя, отнюдь не юбкой — ноги головы монет были спрятаны в обычные плотные шальвары, коими полнились днями и вечерами улицы города. — Стало быть, не все вельможи носят такие платья, как на нас, — шепнул Князь Буфонему. — Когда я был на людском приеме последний раз, то одеты были все именно так, — рассеянно ответил демон, оглядываясь по сторонам. Князь этим ответом поначалу удовлетворился, и начал уже было сам рассматривать многочисленные яства, соображая, чего хочется больше — ягненка в румяной корочке или печеную миногу, и как бы дотянуться до графина с вином, но что-то вдруг в голове его щёлкнуло нехорошим, тревожным щелчком. «С чего бы демону из подворотни бегать по людским приемам, дурачок ты, Князь…». — Позволь спросить, — он снова наклонился к Буфонему, — Когда именно ты бывал на приеме у людей в последний раз? — Не скажу точно, — демон нахмурился в честных попытках припомнить, — примерно триста двадцать лет назад, так думаю. Князь в ответ на эти откровения только лишь и смог тоскливо буркнуть слово, которое в его родных краях обозначало нечто навроде задней части овцы, к хвосту которой налипли вонючие шарики. Буфонем мгновенно оскалился — вряд ли слово он понял как должно, но контекст его уловить вполне был способен. — А ну уймись-угомонись, Князь всего! — расшипелся он, — Мы хорошо, нарядно одеты! А если вдруг не по нраву, то могу прибрать — и будешь голым тут скакать как… — Господа, снова с вами, — Панакос, наконец, отослал слугу, и вперил полные любопытства темные глаза в своих бухтящих в обе стороны гостей. Те мгновенно замолчали и расплылись в широких, до крайности неискренних улыбках. — Смею сказать, что у вас прекрасный дом, ваше благодейшество — совершенно магический, — ввернул Князь доброе слово, которое, как известно, и кошке приятно, а чванливому вельможе — и вовсе за кусок сахара сойдёт. Панакос внимательно глянул на него, и лишь поразмыслив над нехитрым, кажется, комплиментом, одарил собеседника тонкой лисьей усмешкой. «Экий продуман. Непростой человек, сразу видно, что непростой. Ну да и не с такими кашу варили». Князь пораскинул мозгами, припомнив, как однажды староста округа Реберелька ему новые сапоги и триста золотых подарил за то, что он смог байками развлечь бузивших селян, пока в город мучительно медленно тянулись телеги со снедью. Староста продал репу как-то так, что часть полученного оказалась у него в кармане, и не подрасчитал, что на зиму понадобится куда больше. Но то был округ, пусть и не малый — перед людьми самого Бургомистра байки свои ему вещать ещё не доводилось. Что ж, тем интереснее было попробовать. Панакос сложил ладони лодочкой и мелко кивнул. — О, благодарю, господин… — Князь. Просто Князь. — Благодарю вас, Князь…и.? — Буфонем. Господин Буфонем. Хороший дом. Да. Сложивши ладони на манер Панакоса, демон быстро, небрежно кивнул. То ж сделал и Князь — на всякий случай. — Благодарю и вас, господин Буфонем. Дом мой… — продолжил Панакос учтиво, — Дом мой и впрямь далёк от того чтобы зваться лачугой, но и куда далече от магического — за магией вам нужно в гости к голове Канцелярии Добродетели, господину Саровале. Каких только чудес там не насмотришься — у него в танцовщицах есть четырехрукая женщина, а в глубинах покоев прячется комнатка, где женщина эта, наряду с иными, может прикоснуться к гостю так, что тот забудет печали и заботы дня на три. Что до меня — скромность украшает, как известно, но мы слишком скромны даже для этих украшений. Он негромко рассмеялся, после чего хлопнул в ладони — топкая музыка вновь зазвучала в зале струнными переливами, танцовщики расцвели бутонами в чаше чая и принялись изображать собой изящнейшие фигуры. Свет стал словно бы ярче — или это князевы глаза привыкли ко тьме — а вот лежать было уже не так удобно, и подушки казались слишком мягкими, слишком зыбкими. Поглощённый думами о четырехрукой женщине и ее касаниях, Князь не сообразил вовремя, что можно уже приступать к ужину — в отличие от Буфонема, скорейшим образом набившего свое серебряное блюдо всевозможной снедью. Демон округлил глаза — давай мол, не витай в облаках, налетай на угощения — и смачно вцепился зубами в подтекающую соусом индюшачью ногу. — Хо-хо, господин Буфонем верно понял, что ужин наш скромен, посему угощаться можно и самому, не дожидаясь слуг, — произнес Панакос, слегка поднажавши на слово «господин». Из-под индюшачьей ноги сверкнули заалевшие зрачки. Князь тихо кашлянул. Алые точки в секунду потухли, перед этим, однако, сверкнув совсем уж нескромно. — Что любите вы, Князь? Не знал, чем желают лакомиться издалека гости, и потому слугам приказал приготовить всего понемногу. Слуг для кухни стараюсь подбирать из разных краев… Вы откуда? Что больше по нраву — креветочный паштет из Ланергоса или сливово-ивовый пудинг Кашмертера? — вкрадчивый голос Панакоса был мягче пуха. — А мне все по нраву, господин голова, — Князь легонько ухмыльнулся — не первый раз его пытают вопросами, откуда он родом, — Я и того и этого попробую с превеликим удовольствием. Он ложкой ухватил аппетитного месива из одного блюда, вилкой подложил себе мяса, свежих овощей, подлил слегка вина в широкую чашу. Панакос, ничего сам не евши, все с той же тонкой улыбкой наблюдал за тем, с каким аппетитом парень принялся поглощать все добытое. — Вас, милостивые господа, наверняка, интересует, каким же образом я про вас узнал? — На представлении увидели, какие могут быть секреты, — кинул на голову покровительственный взгляд Буфонем. Панакос вздернул тонкими дугами брови. — Все верно, на представлении. Как же вы догадались, господин Буфонем? «Вот это у него дар природный, — Князь про себя невольно восхитился, — Он лебезив, словно писарь перед императором, при этом презирает всех и вся до крайности. Кто бы ещё так смог!». — Думается, мой талантливый актер ещё и зоркий человек — хотя для того чтобы заприметить в толпе ваше благодейство не нужно быть орлом или соколом, будем честны, — поспешил замять неловкую паузу Князь. «Всем женам старый Кальдемар примерил по колечку». Названный талантливым актером сам себе что-то проворчал, но от иных комментариев удержался, предпочтя вновь молча заниматься снедью. Ваше благодейство елейно улыбнулся. — Проезжал мимо Бургомистровых Садов, домой возвращался после нелегкого дня весь усталый, услышал шум да крики. Оказалось — театр. Оказалось — недурственный. Увидел, как вы историю про бочонок и грачонка рассказывали перед спектаклем — не мог глаз отвести, заворожило. Магия искусства ужалила в самое сердце. Признаюсь, Князь, хоть я и меценат, и каждый в Инсанитивенту театр меня знает, но никогда ещё мне не желалось поспособствовать талантам, как в тот миг. И до сих пор…желается. Что-то жадное мелькнуло вдруг в помутневших секундно глазах головы такое, отчего разочарованный Князь едва удержал лицо свое, чтобы не вытянуть его самым неприличным образом. «Театр…каков тебе театр, какое сердце! Ужалило тебя, да не в то место!». Князь бросил быстрый взгляд на Буфонема — ответом получил ехиднейшую рожу. Заметил, стало быть, и он. «Ну что же, господин Панакос…раз уж есть у вас все же ко мне особый, скажем, интерес, то грех вас им не поводить слегка — для пользы дела». — Приятно слышать, ваше благодейство, — Князь кинул на него цепкий взгляд, — Ценителя высоких искусств видно издалека и сразу, и уж тем более душе тепло, что не боитесь честно признаваться в пылкой страсти… к театру. В наши дни это редкость, увы. От князевых слов Панакос весь расцвел, потеряв на мгновение свой хитроватый вид, но длилось это лишь пару секунд. — Страхи подобного рода и впрямь меня не терзают, я человек честный перед собой и людьми. Впрочем, любые иные страхи тоже обходят меня стороной, надо признать, — с достоинством произнес он. — Страхи у всех есть, — невнятно подал голос Буфонем, на мгновение оторвавшийся от обгладывания костей, — Не бывает такого человека, у которого нету хоть какого страха. — Без сомнения, господин Буфонем, — прохладно согласился Панакос, –. И все же иметь страхи и позволять им себя терзать — вещи разные, не так ли? Буфонем, на секунду замерев, его словам со вкусом облизнулся. — Некоторые из страхов, господин Панакос, просто дозволения спрашивать не будут, знаете ли. Чудесный у вас повар, моя ему любовь, — спонтанно переменив тему, он приложил руки к сердцу и глуповато округлил глаза. Князь про себя тяжко вздохнул. Помощник в переговорах из демона оказался никакой — того и гляди откусит голове его собственную голову. — Ваше благодейство, к чему болтать о дурном? — Князь поднял свою чашу с вином, — Давайте поговорим лучше о вас. Поведайте нам, театралам, чем таким интересным занимается с утра до поздней ночи голова над монетой чудеснейшего из городов… Беседовали таким образом они около часа — быть может, больше, быть может, меньше — Князь счёт времени потерял, взогретый кушаньями, напитками и на лодочке покачивающими мелодиями с ароматом мяты и корицы. Вот Буфонему в один момент как будто стало скучно: блюд он отпробовал немеряно, вина выпил добрый графин, и все, чем оставалось ему заниматься, разговором явно не увлечённым — глазеть на тени танцоров в огнях и размышлять о своих каких-то собственных делах. Порой он крепко хмурил лоб, порой по лицу его как будто бы пробегала терпкая печаль. — Тени эти, — в один момент он, прервавши двух собеседников, указал на стену за спиной Панакоса, — похожи на людские души, выплясывающие на огненных алтарях темнейших из существ. Князь выразительно выпучил глаза — он не для того соловьём разливался перед головой столько времени, чтобы хмельной демон делился своими поэтическими замечаниями сомнительного характера. Панакосу, однако, что-то иное вздумалось, отчего ему вдруг стало невообразимо весело. Он ухмыльнулся, щёлкнул пальцами –танцоры тут же замерли, огромные их тени теперь лишь легонько трепетали, не шевелясь, не налетая друг на друга. — Видите, какую магию могу я сотворить, — Панакос подмигнул им обоим, но Князю как будто чуточку больше, — Получается, повелеваю душами, друзья мои. Глаза Буфонема от этих слов расширились так, что Князь всерьез забеспокоился, не могут ли они вовсе лопнуть. А после демон захохотал — шумно, со свистом и рокотом, прикрывая ладонью рот, но все равно не имея никакой возможности не смеяться. — Вы…вы отменный шутник, господин Панакос, — прохрипел, наконец, отхохотавшийся Буфонем, в сторону Князя не глядя словно бы нарочно. Панакос, кажется, насмешки не понял — да и не мог ее понять, не зная, с кем говорит — лишь слегка удивился, что простые его слова вызвали столь бурную реакцию. — Рад был повеселить, — улыбка его была острее швейной иглы. Он заворочался, поднялся с подушек, поднялся на ноги, — Меж делом, господа, наш приятнейший вечер подходит, увы, к концу — иначе рискуете нарушить комендантский час — а переговорить о делах мы так и не успели. Не для того ведь только я вас пригласил, чтобы вас угостить, хотя и это мне было превеликим удовольствием, скрывать не буду. Могу ли, напоследок, просить вас, Князь, уделить мне десять минут вашего драгоценного времени? И после верну вас господину Буфонему. Князь слегка подрастерялся. — В том, что касается дел, у меня от господина Буфонема нет секретов. Говорить вы можете свободно и при нас двоих. Демон покосился на него со сложной физиономией. Панакос с вежливым сомнением покачал головой. — О, я ценю ваше доверие к актеру, но тут, однако, вынужден настаивать, поскольку некие дела касаются моего личного вмешательства и личных…пусть будет секретов. Лишь потому просил бы вас одного на пару слов, если не затруднит. «Знаю я твои дела, хитрая ты лисица! Будешь мне ночь предлагать или ещё какие мерзости. Нет уж бы сказать «прекрасный Князь, театр твой — лучшее, что видели мои глаза, возьми вот этот мех золота и выступи для нас в Коралловом Амфитеатре!». Так нет же, так и норовят прихватить за всякое, забывая, что на каждого лиса найдется зубастая гончая. Прихватить я, положим, не дам, а выгоду свою поимею, на умника будет свой умник». — Коли дела характера личного, то, пожалуй, не будем вас вдвоем смущать, могу и я один послушать, — Князь не без трудов поднялся с подушек. Буфонем скорчил кислейшую из мин. — На улице подожду, — буркнул он, не торопясь, впрочем, вставать. Князю отчего-то стало неловко — как будто демон может подумать, что он и впрямь с Панакосом чего-то там готов обсуждать непристойное. — К чему же вам улица, господин Буфонем? Оставайтесь здесь, я прикажу подать ещё… — Не беспокойтесь вы обо мне, — демон махнул рукой и вперил в Князя необычайно серьезный взгляд, — Тебя буду ждать у ворот, и потрудись быть побыстрее! Князь торопливо кивнул, сам не зная отчего решивши проявить послушание. «Уболтаю да и все. Как демона уболтал, спас душу и отымел кое-какие преференции, так и благодейство уболтаю, заполучу себе Коралловый театр. Буфонем ещё спасибо говорить мне будет, — так думалось ему, пока они с Панакосом покидали полутемную едальню, выходя на свет широких коридоров безразмерного дома, — Не может же какой-то человек быть опаснее целого демона, верно ведь?»