Продавец кошмаров

Как-то раз Князь, в бытность свою ещё Князенком, ходил в ягоды и заблудился в лесу. Он долго не мог выйти на дорогу, плутая по буреломам и оврагам Лейдорского леса, напуганный, но куда более — до крайности растерянный. Матушка ведь учила его, что если глядеть на мшистые стволы деревьев и запоминать путь по отметинам на коре, то никак нельзя будет потеряться. На деревья он послушно глядел, отметины оставлял, на белок не отвлекался (разве что самую малость, оно даже и не считается) — и все равно уже какой час бродил кругами, то и дело возвращаясь к широкому дубовому пню, похожему на рыхлую рожу печника из соседней деревни, Маргулита, связавшего когда-то свою жизнь не с той женщиной и не с теми напоями. Выбраться Князенок смог лишь после того как огромными усилиями взобрался на молодой дубок и проглядел, куда ему нужно идти, в какую сторону двигаться. С дубка он не свалился только чудом (не иначе как лесные духи пожалели юнца), а с того дня, сидя вечером дома у окна, сытый, наказанный, все ещё взволнованный, но собой довольный, вынес урок — хоть ты сто раз делай по уму, а легко ведь можно и прогадать. И посему привычные правила вдруг как-то потеряли вкус и цвет для него, став всего лишь набором сухих, ничего не значащих фраз. «Надо так, а не сяк». А если наоборот? И какова вероятность, что все будет так же хорошо, если наоборот? Или так же плохо, если «сяк, а не так?». Мерно шагая с Панакосом в некий «кабинет для гостей», бездумно, без внимания улыбаясь крутастым шуткам своего собеседника, Князь размышлял следующим образом: «Человек это, сразу видно, змеистый и чешуйчатый. Предложит, думаю, невысокую цену в надежде получить от меня ласку, а в случае отказа начнет обещать побольше, чтобы прослыть щедрым и даже слегка расточительным. Ну а мне что проще — скажу, что готов подумать, коли Амфитеатр…а после плечами поведу — подумал, не прижилась мыслишка, извиняйте, господин Панакос. Или все же прижить ее нарочно?». Князь украдкой глянул на Панакоса. Тот был высок — даже выше, чем казался в едальне — и на тонком надменном лице его, куда больше отдающем сварливостью сейчас, нежели горделивостью, при ходьбе занятно прыгали туда-сюда длиннющие усы. Вид у него был препотешный — парень не выдержал и сам себе разулыбался. «Словно старый крыс ведёт меня смотреть свою коллекцию сыров. Нет уж, приживать мы, пожалуй, ничего не будем, обойдёмся парой комплиментов его сухой стати да и разойдемся каждый со своей выгодой. Мечтать о счастье так смешно — но будет полезно даже пятому пальцу самого Бургомистра. Пусть мечтает себе дальше». — Рад, что настроение ваше благостное, — мягко улыбнулся его улыбкам Панакос, — Прошу, заходите. Он дёрнул дверь, и они вошли в небольшую комнату, стены которой были украшены цветастыми мозаиками красных и охровых разводов; каменный узорчатый пол отливал бирюзой. «Кабинет», надо признать, был освещен ещё хуже, чем едальня — лишь пара свечей покоилась в выбитых для них углублениях в стенах. «Панакос то ли из рода кротов, то ли редкостный скупердяй, когда дело касается лишних огней. Или же думает, что полутемки кого-то способны соблазнить…или напугать? Или все сразу?». — Садитесь куда удобно, — хозяин дома широким жестом предложил приместиться у крохотного круглого столика на трёх крепеньких железных ножках. На столике загодя стоял вытянутый чайник затейливой чеканки и две белоснежные пиалы с тонкой зеленоватой каймой. Князь, прибрав слегка подол своего платья, свободно уселся на пышную подушку. — Чаю? — Не откажусь, господин Панакос. Очень вы любезны. Панакос разлил по пиалам совсем немного ароматного чая, и быстро отпил из своей, лишь слегка увлажнив губы. — В наших, увы, неспокойных краях правила приличия требуют, чтобы хозяин пил вперёд — иначе вдруг я бы хотел вас, скажем…отравить? — пояснил он свою поспешность, садясь не напротив, как рассчитывал Князь, а рядом, на ту же подушку, на которой умостился парень. — Вас я бы мог опасаться бесспорно, да лишь одно меня спасает — собственная для вас бесполезность, — сказал Князь, кинув на него скромный взгляд, — Кто я таков, чтобы меня травить, ещё и столь именитому человеку, как вы? — А я, стало быть, выгляжу опасным? — Панакос горделиво вскинул голову, отчего пряди его белых волос взметнулись пенной волной. «Опасным, подобно индюку, под которого долговато не подкладывают индюшку». — Опасным, подобно соколу, оглядывающему свои владения, чтобы держать их в своих цепких лапах, — Князь кивнул в сторону одной из мозаик на стенах, — Какая-то местная легенда? Не могу разобрать, что здесь творится. — О да, все верно, — Панакос, довольный сравнением, чуть пригладил складки одеж на своем впалом животе, и ещё ближе придвинулся к Князю, — Одна из красивейших и трагичнейших историй, какие только знавал Инсанитивенту. Это Эмота и Декерия — влюбленные, которым не суждено было быть вместе. — Не суждено? Экая печаль. А кажется, что они друг другу подходят, — с сомнением протянул парень, и, будто желая разглядеть получше сию оказию, чуть отклонился от панакосовского плеча. На мозаике на фоне зелёной опушки грубых линий томились в объятиях темноволосый юноша в одних шальварах и девушка с четырьмя светлыми косами, в богатом, чуть приспущенном с плечей золотистом платье. Они нежно касались ладоней друг друга, ну а вторую ладонь юноша куда менее сентиментально уложил девице на обнаженную грудь. — История стара как мир. Декерия была дочерью богатейшего купца, а Эмота — бедным, но невероятно талантливым портным, — пояснял Панакос, — Он соткал ей наряд из чистого золота — это самое платье на ней в момент их первой близости, — теперь он навис над Князем, указывая на выложенные блестящими камнями складки юбки девушки, — Узнав случайно, как забавляются молодые, отец Декерии приказал убить Эмоту, но тот, хитростью и обманом, продав душу какому-то злобному мерзкому демону, смог разбогатеть настолько, что купил все его дело, а засим — и его дочь. Счастья никто не обрёл — без души Эмота не любил больше свою Декерию, да и ничего и никого больше не любил, сделался угрюмым, проклинал жену за то, кем стал, и несчастная женщина, не выдержав подобных перемен в любимом, бросилась со скалы в морские волны. — Так вот отчего Дикерийский утес имеет такое название! — с чрезмерным энтузиазмом воскликнул Князь, выставляя как бы невзначай локоть во время дегустации чая. — Верно, — Панакос локоть не заметил, скользнув мимо него и настойчиво прижался к князевому плечу; голос его потек медом, — Признаться откровенно, эпос про Эмоту и Декерию большей части слушающих куда более любопытен не столько романтическими перепитиями, сколько подробнейшим описанием их утех, умещающимся на без малого семиста семидесяти семи страницах. А на Дикерийском утесе и вовсе раньше праздники Бурегряда устраивали, а после них — славные оргии… — Что же можно такого делать…кхм, целых семьсот семьдесят семь страниц? — ляпнул невпопад парень — и тут же с тоской сообразил, что это было большой ошибкой. — Что можно делать? Позвольте же я вам…– лицо Панакоса вмиг стало глупым, черные глаза масляно блеснули, и он подался вперёд острым подбородком. Князь резво поднялся с подушек — чай из пиалы раскапался на платье. «Вот и попался ты, сын палочника. Ишь как лапки распустил!». — Пожалуй, что и не позволю, уважаемый господин Панакос, — заговорил он с величайшей вежливостью, — Точнее, не хотел бы излишне торопиться, поскольку пылкая ваша страсть меня, человека скромного, самую малость смутила, и если бы вы чуть подождали, и дали попривыкнуть к ней…быть может… Всю эту болботню Панакос слушал с исключительно недоуменным лицом. — Какая, позвольте, страсть? — спросил он, наконец. Князь моргнул. Не ослышался ли? — Так разве же вы не хотели меня только что поцеловать? — Пусть бы и так. Пусть и хотел. — Так это ведь… это страсть и есть, разве нет? Панакос, кажется, все еще не понимал. Он медленно поднялся с подушек, неторопливо, в спокойном молчании поставил пиалу на столик, пригладил усы. — Скажите-ка мне, Князь, — негромко произнес он, и голос его был весьма прохладен, ничем уже не походил на патоку, что лилась до того, — Кого, по-вашему, вы видите перед собою? — Господина Корло Панакоса, голову монет Инсанитивенту, пятого пальца самого Бургомистра, — заученно отрапортовал Князь. Панакос сделал еще один шаг ему навстречу. — И вы ни в чем не ошиблись. Забыли разве что мой Золотой кинжал Бургомистра как лучшему бойцу на баллоках на ежедвухлетнем МортТурнире — ну да, впрочем, этого, пожалуй, вы знать и не могли. А как вы думаете, Князь — станет ли подобного рода человек выпрашивать милостей у актера бродячего… — Владельца! Не…не только актера… –…у владельца бродячего театрика, следуя зову неких, как вы выразились, страстей? Сами вы верите в то, что полюбились мне в романтическом ключе? — Чего же вы тогда от меня хотите? — воскликнул Князь, спиною ощутив каменную прохладу стены. Панакос своими мелкими, но настойчивыми шагами загнал его в тупик — любое его движение ведь прямо к Корло в далеко не теплые объятия. — Вас, — просто сказал Панакос. Князь вздрогнул — никак этот ответ нельзя было расценить двояко. Голова был абсолютно спокоен, по-змеиному собран перед прыжком — и это парню было крайне не по нраву. Вспоминая недавние свои шашни с демоном, откуда вышел победителем, Князь с досадой думал о том, что вспыльчивость Буфонема немало тогда сыграла в деле его освобождения. «Ну да ничего, таракан — и на тебя своя жаба найдется». — Но где же и когда я вам дал отказ, почтенный господин Панакос? — Князь делано вскинул брови, будто бы недоумевая, — Я лишь сказал, что торопиться… Панакос хлестко махнул рукой, приказывая умолкнуть. — Боюсь, мой милый мэде, я не могу найти ни единой причины, по которой ваше мнение необходимо считать хоть сколько-то важным. К чему нам медлить? Я был с вами вежлив и учтив, как с дорогим гостем — вы посчитали это слабостью, выдумали вдруг ставить условия и чваниться. Здесь у нас говорят, что сделка состоится лишь в том случае, если есть два человека и кинжал между ними. К счастью для нас обоих, кинжал у меня всегда с собой. Быстрым движением он вытащил из-за пояса своих шальвар острый баллок с темной шероховатой ручкой — и моментом приставил Князю к горлу, не отказав себе в удовольствии легонько повести по коже витым остриём. Князь дернулся, почувствовал резкую боль — теплая кровь тонкой струйкой потекла по шее, заливаясь на воротник. Глаза Панакоса блестели битым стеклом. Он с сожалением покачал головой. — Не бойтесь, не надо, — шепнул он, — Я неплохо умею с ним управляться. И не дергайтесь больше. Сами себя же раните. — Ни секунды я в этом и не сомневаюсь, что умеете, — просипел Князь, тщетно пытаясь посильнее вдавиться в стену и быть подальше от бесстрастного жала, — Только лишь хочу заметить, что сделка… наша сделка вполне может быть заключена и по простой договоренности, безо всяких…посредников. Панакос негромко хохотнул. — Видите, как сменились ваши речи, стоило пригласить на встречу нового гостя. Уже и сделка «вполне может быть заключена». Не обращайте на него внимания. Посредники нам нужны только лишь для уверенности, что вы не захотите выкинуть какой-нибудь фокус. Давайте так — я получаю то, чего хочу, а вы — вольны будете спросить с меня награду. Если мне все понравится, я щедро вас одарю. Если нет — не серчайте, ничего не получите. Но что-то мне подсказывает, — он наклонился совсем близко — Князь чувствовал его чайное дыхание, — …что-то мне подсказывает, что нам обоим придется по нраву. Панакос, все так же не отнимая кинжала, склонился над Князем и коснулся его лба своими тонкими губами — без жадности, без тепла, без трепета, без грубости — не только оценивая, но и оказывая честь, после чего уложил ладонь ему на нескромное. Парень прерывисто вздохнул. «Щедро одарю». Нет уж, дары — когда желают именно что одарить, но никак не взять с тебя, ещё и с кинжалом у горла. За овальным окошком как будто мелькнуло — то ли птица, то ли летучая мышь. «Не выпрыгнуть — больно высоко. По лестнице налево…смогу ли стражу оббежать? Да и были ли стражники, кроме тех двух здоровяков у входа? Ни беса не помню. Болван!». — Что-то мне подсказывает, что вы совершенно правы, — ввернул Князь, кривейшим образом улыбаясь, — Не будем ссориться, господин Панакос, я понял вас. Позвольте мне…побыть вам другом…и заслужить дары… Он мягко провел рукой Панакосу по бедру, будто в желании приласкать, чуть подался вперёд, прижимаясь к нему, чувствуя, как по чужому телу побежала низкая, нетерпеливая дрожь. — Позволите? — Да, — пробормотал Панакос, закрывая глаза, — Я позволяю. Позволяю! Князь плавно спустился вниз — и взмахом вытянул из сапога свой верный ножик. — Ах ты дрянь…! — Панакос отскочил, с резким вздохом схватившись за локоть — его баллок со звоном брязнул на землю. На полу разливной нежной бирюзы там сям заблестели крупные алые капли. Ни секунды не медля Князь опрометью бросился к дверям. Хотелось многое сказать Панакосу — и про дары его, и про гостеприимство, и про Золотой кинжал Бургомистра, который тот явно получил тысячу тысяч лун назад, судя по тому, как быстро удалось его обезоружить — но за недолгую, однако, полную приключений жизнь свою он усвоил хорошо простого толка мудрость — болтать да поучать стоит лишь тогда, когда ноги твои в домашних туфлях, а на столе дымится горячая похлёбка. «По лестнице налево…или направо». Он выскочил в коридор, и понёсся вниз по первой же лестнице, какую увидел, не разбирая дороги и молясь каждому, кто готов был послушать и послушаться, чтобы не встретить никого, кроме, разве что, Буфонема. Удача в кои-то веки сопутствовала ему, пути были свободны, ни одной живой души не попалось. Он бежал со всех ног — золотая вязь на стенах мешалась волнами в глазах, от искр драгоценных камней рябило и подкатывало к горлу. Взгляд остановился единожды — на длинном тонком мече, висящем на стене поверх неприглядного железного венка, теряющегося на фоне бесценных сокровищ, собираемых Панакосом с великой жадностью. «Что твоя сорока. Тащит и тащит. Зачем ему этот меч? Впрочем…один лишь меч имеет значение, когда живёшь жизнью, подобной той, что ведёт этот человек. Не золото ценно. Только лишь одна сила ценна». Лишь когда Князь, наконец, очутился за воротами, во тьме и тишине, задыхаясь и оправляя свое бесово платье, задравшееся едва ли не до пояса, он позволил горечи вволю притопить гулко колотящееся сердце. «Этот крыс мне спуску не даст, будет мстить за нанесенное оскорбление. Прощай город, прощай лучшая сцена, прощай Вороновый менестрель! Каков дурак! Нет, ну каков дурак! Коль начал играть, то и играл бы до конца. Чего ходил, получается? Ничего не урвал, все только напортил. Позволил себе возомнить, что сумею поторговаться с царем торгашей. Что делать-то теперь? Быть может…» — Судя по виду твоему, все прошло исключительно удачно, Князь всего. Князь вздрогнул, быстро обернулся. Прислонившись спиною к воротам, черной тенью рядом с ним стоял Буфонем. Глаза его тускловато алели. Парню вспомнились темные капли на полу — свежая, только что пущенная кровь. Парень порывисто пригладил нелепо топорщуюся юбку, притянул ворот повыше, чтобы скрыть кровавую царапину. — Пожалуй, что да, — пробормотал он, чувствуя как щеки его начинают гореть, — Все прошло…недурно. И с ощутимой пользой для театра. Он упрямо вскинул подбородок — шея тут же закровила опять, и пришлось потупиться вновь. Легче пойти назад к Панакосу и отдаться ему четырежды, чем признаться Буфонему, что его едва не взял силой человек, о котором тот предупреждал, что якшаться с ним опасно. Князь ожидал, что демон полезет с расспросами, однако, Буфонем лишь сделал рукой некое невнятное движение — то ли хотел похлопать по плечу и вдруг передумал, то ли пожелал отвесить затрещину, да не стал. Царапина беспокоить в тот же момент перестала. — Отрадно слышать. Быть может, ты теперь желаешь вернуться домой? — спросил демон все тем же скучноватым тоном. — Домой? Пожалуй, нет, мне здесь еще… Ах, ты имеешь в виду — в театр… — Князь слегка подрастерялся — сколько лет он думать не думал о том доме, где жил ребенком, а тут вдруг в голову забралось, — Да, вернуться…я бы хотел. А есть ли возможность обойтись без дверь-в-двери? — спросил он чуть дрогнувшим голосом. Вся мешанина этой бесконечной ночи навалилась ему на плечи пыльным мешком с мукой, и пережить ещё один нырок в это безумие ему перестало представляться хоть немного возможным. — Можно и без дверь-в-двери, — голос Буфонема как будто слегка потеплел. Он забубнил себе что-то под нос, взмахнул руками пару раз и щедро присыпал Князю голову откуда ни возьмись струящимся порошком. Вокруг запахло лимоном и вяленой рыбой. — Это поможет тебе быть побыстрее да половчее, — пояснил демон, — Попробуй-ка теперь запрыгнуть вот сюда, — он указал на ворота, в которых высоты было на два взрослых человека, не меньше. — Что же я, по-твоему, кот какой-то? — нахмурился Князь, и, на всякий случай огляделся — с Буфонема станется превратить его и в кота. Демон ухмыльнулся — и одним могучим прыжком оказался на воротах, свесив длинные ноги и болтая ими во всю ширину своей юбки. — Разве похож я сам на кота, поэт? — спросил он не без веселости, — Пробуй давай — ты тоже так можешь сейчас. «Похож. На здоровенного хитрого котяру похож, которого даже собственная хозяйка гоняет со двора». Ничего не ответив, Князь попробовал сделать такой же лёгкий прыжок — и обнаружил себя покачивающимся на воротах рядом с Буфонемом. Тот слегка придерживал его за полу платья, не давая кувыркнуться в кусты. — Не так резво, не так резво, Князь всего. Неплохо. Ты, главное, не бойся — порошок не даст тебе ошибиться. Но и не рисуйся понапрасну — границы есть и у порошка. Следуй за мной. Он лихо спрыгнул с ворот. За ним спрыгнул и Князь — в иной день обязательно переломавши руки и ноги, но сейчас лишь мягко приземлившись на траву. Буфонем, не оглядываясь, побежал вперёд по темной улице, совершая раз через раз широкие, вольные прыжки то вдаль, то ввысь, приведшие их, в конце концов, на плоские крыши жилого района Пяти Цветов. Князь следовал за ним, каждой частью своего тела наслаждаясь новой ему лёгкостью, пробуя на вкус, ее ощущая. Поначалу отставая, он вскоре приноровился прыгать так, как это делал Буфонем — подаваясь вперёд, чуть касаясь поверхностей кончиками пальцев рук. Ветер бил в лицо, дышалось широко, веселость бежала по венам, и все-то у него получалось не хуже демона, юлившего перед ним юркой черной кошкой. Он даже закричал восторженно после одного из особенно удачных прыжков — с примятой после сильного ветра крыши сарая ласточкой перелетел на угол дома в три этажа высотой. Буфонем звучно шикнул на него, указав на каких-то засуетившихся забулдыг внизу, но заметно было, что искренняя радость парня его позабавила, и он начал-таки оборачиваться, чтобы поглядывать, как там справляется его свежеобъявьенный кузнечик. Под ногами Князя споро мелькали то верхушки деревьев, то черепичные настилы, то столбики труб; белая, словно молоко в кружке, луна сегодня была скупа, и в мягком тумане давала света ровно столько, чтобы видеть лишь свои сапоги, но никак не места, куда они ступают. В какой-то момент чуть подосвоившийся и оттого сделавшийся игривым, он решил, что занятно было бы догнать Буфонема и слегка дернуть того за полу разлетающейся юбки. Демон теперь скакал всего в паре шагов впереди него, и если бы только протянуть руку… — Нет-нет-нет…ах твою…! Буфонем, заприметив его движения, вдруг резко остановился, после чего ловко поднырнул парню прямо под ноги. Тот, не ожидая подобной прыти, в момент потерял равновесие, бухнулся на колени и уже должен был кубарем покатиться по крыше вниз, как за спинку платья его ухватила, встряхнув, крепкая рука. — Далеко собрался, поэт? Парень прерывисто выдохнул. Оба они стояли теперь на самом краю покатой крыши; у ног шелестел махонький ивовый садик — Князю особенно нравились эти внутренние дворики с обязательной лужицей посеред рядка деревьев — и только сейчас он, до того опьяненный и упоенный, задумался, на какой немалой высоте они скакали, и как легко ему было одним движением сорваться вниз. От мыслей этих пошла кругом голова, его слегка замутило. — Я хотел бы передохнуть, — отозвался он, тщетно стараясь говорить мерно — дыхание все одно было дерганым, — Пару минут посидеть, устал немного. Ты можешь возвращаться в лагерь. Я тебя догоню. Я знаю дорогу. И, сделав пару предусмотрительных шагов назад, с некоторым облегчением уселся, ухватив себя за колени. Буфонем негромко хмыкнул. — Хочешь передохнуть — можно и передохнуть. А без тебя не пойду — ещё свалишься по дороге, бед не оберешься. И уселся рядом, зачем-то повторив позу Князя. Парень покосился на него — тот уже не выглядел таким сердитым, как у дома Панакоса, однако, улыбки на лице демона тоже не было видать, пусть даже тоненькой, ехидной — какая, бывало, проползала по губам в дни особого довольства самим собой. Сейчас же Буфонем смотрел пристально вдаль, как будто избегая встречаться с Князем глазами. — Город беспечальных крыш, да? — ввернул он, не зная, что ещё стоило бы сказать, чтобы разбавить тягучую молчаливость, — Теперь я, кажется, начинаю понимать, что ты имел в виду. — Тебе понравилось, что ли? — не сразу отозвался Буфонем. — Ещё как, — ответил Князь без толики надуманного. Теперь уже Буфонем кинул на него быстрый, любопытствующий взгляд. — Занятно. Обычно люди не терпят высоты. Князь пожал плечами. — Обычно демоны не посыпают людей порошком, чтобы те скакали, что твой горный козел. Быть может, кабы так делали, то люди бы любили высоту куда больше? — Тоже верно. Разговор опять съехал с ровной дороги. Буфонем гулковато постукивал пальцами правой руки по лушпинам черепицы, словно отсчитывая такт какой-то одной ему слышной мелодии. Князь, вылупивши упрямые глаза, пялился на смутные, едва различимые в темноте силуэты ив, трагично нависающие над черной водой. Тихие всплески в озерце указывали на то, что хозяева домов поблизости когда-то давно запустили туда парочку карпов. — Я не боюсь высоты, — посчитал нужным добавить Князь, — Когда я был совсем ребенком, я заблудился в лесу и выбрался лишь потому что забрался на самое высокое дерево и разглядел себе дорогу. Высота — старый мой приятель. Буфонем поднял брови. — Судя по всему, ты был смелым ребенком, Князь всего. — Таким и остался, Бхут подворотен… Эшу темных уговоров. — Таким и остался, — согласился демон, — Смелым ребенком. — Что? Нет! Просто смелым…! — Князь тотчас осекся — слова его звучали само что ни на есть ребячливо. Буфонем ухмыльнулся. Он мягко взмахнул ладонью — и дерево, что качало ветвями рядом с ними, задрожало тысячью мелких искр, засияло, заиграло мягким жёлтым светом, поплывшим отражением и по водной глади. — Хочешь расскажу тебе одну притчу, поэт? — Есть ли у меня выбор? — Князь глаз не мог оторвать от явившегося ему великолепия. И почему только демон не колдует такие чудеса для своих зазываний? — Выбор есть, но в этом выборе я бы тебе рекомендовал выбрать притчу, — Буфонем сверкнул глазами, и, не дожидаясь князевского решения, завел: — Давным-давно один кролик… — То бишь, ты сам, — отозвался бездумно Князь. — Не я сам! — моментом рявкнул Буфонем, — Это притча, в ней нет меня совсем! Не перебивай! — Хорошо-хорошо! Молчу. Один кролик… — …один кролик пожелал добраться до луны, — перед глазами Князя тут же предстал и сам кролик — фигурка из алых искр весело скакала у корней сияющего дерева, — Кролик умел высоко прыгать и думал, что… думал, что умнее всех вокруг. «Точно ли в сказке нет тебя, Буфонем?». –…кролик нашел самое высокое в округе дерево, и рассудил так «если я доберусь до верхушки этого дерева, а после прыгну оттуда со всей силы вверх, то точно смогу ухватиться за краешек луны». Фигурка вслед словам деловито прыгала по ветвям деревьев, мешая свои алые искры с искрами желтыми. — …и вот когда кролик добрался до верхушки дерева, то увидел мимо пролетающего коршуна. Почти у самой князевой макушки, едва не задевая его дрожащим во тьме крылом, пролетел коршун, сплошь сложенный из зелёных искр. –… коршун ему сказал так: «дальше нет тебе хода, а до луны даже я достать не могу, что уж про тебя говорить — а я ведь коршун, я летаю выше всех и дальше всех. Но кролик его не послушал… — …прыгнул и вниз свалился, сказочке конец, — завершил историю мигом скуксившийся Князь. Кролик и впрямь после глупейшего прыжка кубарем полетел с дерева, но в тот же миг коршун резко метнулся вниз и схватил его за шкирку, осторожно спустив на землю. Кролик, поюлив кругами вокруг птицы, начал тереться ушастой головой об изумрудное крыло — как будто в благодарность за спасение. — Ты не угадал финала моей притчи, — Буфонем щелчком убрал искристые фигурки, — Однако и финала твоей истории я не знаю. Что случилось у Панакоса, Князь всего? Он вперился в парня внимательным, но, на удивление, участливым, незлобным взглядом. — Тебя он ранил, это я вижу, но почему и отчего? Позволь мне преподать ему уроки, если ваша свара задела тебя больше обычного. В конце концов, нападки на театр — все равно, что нападки на меня самого, а себя-то я сумею защитить. Вся тяжесть произошедшего вновь навалилась на Князя после этих речей. Он с некоторым сомнением поглядел на своего собеседника. «Рассказать ему — расписаться как на свитке в своей беспомощности и глупости. Но кто когда ещё хотел мне помогать? Кто спрашивал последний раз — почему и отчего?» — А что бы ты ему сделал, если вдруг он бы…на меня как-то непросто напал? — спросил он, слегка замявшись. — Что сделал бы? — Буфонем недобро оскалился, — Забрал бы душу, да и все. Такому, как Панакос, она все равно не сгодится. Князь поежился. Ему припомнилось холодное лицо Панакоса, его расчетливый жабий поцелуй — и все же даже такого человека лишать души казалось ему неправильным и низким. Или заслужил — за все то, что мог бы сделать, не дай Князь достойного отпора? Но ведь не сделал. Но ведь хотел! А разве не предостерегал его демон — получается, он сам и виноват во всем, что случилось? — Ну же! Отчего вы повздорили? Чего хотел Панакос? «Вас», — вспомнился Князю липкий, бесстыдный в своей честности ответ. Панакос вряд ли сейчас терзается муками совести, верно? Он сделает все, чтобы отомстить за отказ, это как пить дать. Придется играть на опережение. — Мы повздорили, это верно, — осторожно начал парень, с необычайной трудностью подбирая нужные слова, — Повздорили…из-за театра. Панакос не желал, чтобы мы выступали в городе, потому что местные театры из-за наших успехов получают меньше прибыли. Хотел нас прогнать. Пожалуй, человек этот заслужил некоего…увещевания. Однако душу забирать — это представляется мне чрезмерным. — Здесь ты прав, поэт, — помедлив, отозвался демон, — Забрать душу такого немалого веса человека как Панакос, рискуя навлечь на себя гнев Гильдии, я могу, если только он сделал что-то совсем уж из ряда вон моему… человеку под моей опекой, — Буфонем глядел на него выжидательно, — Угрозы театру я легко предотвращу — нет вопроса. Но если вдруг ещё что-то есть тебе… «Он знает! — сердце Князя застучало быстрее, — Точно знает! Но если знает — зачем же мучает расспросами? Или в руках у него одни лишь догадки? В таком случае…». — Нет, демон, — твердо ответил он, — Ничего, кроме того, что я тебе рассказал, с нами не бывало и быть не могло — я же и сам не мальчишка какой-то, постоять за себя бы сумел. Панакос разъярился, когда я ответил отказом на предложение покинуть город — и попытался меня ранить, но я оказался проворнее. Так все и было. Это не стоит души, пусть и отвратительно несправедливо с его стороны — а стоит лишь угрозы. Лицо Буфонема тронула легкая, только что смурная какая-то улыбка. — Твоя воля, Князь всего, — он коротко кивнул, — Как скажешь, так оно и будет. Ветер стрекотом шумел в ивовых ветвях, подобно юнцу, перебирающему струны лиры под окном возлюбленной. Становилось прохладнее — холодок пробегал по ногам, колол шею шершавым платком. — Твоя сказка… — Притча. — …она ведь не похожа на правду. Почему коршун решил помогать кролику? — спросил вдруг Князь. — Чего? — Буфонем, погруженный в какие-то свои мысли не сразу даже понял, что именно у него спрашивают. — Почему коршун помог кролику? — Князь был настойчив, — Чтобы потом съесть? Спас от одной смерти, чтобы подарить другую? Такая у тебя сказка? Демон секунду растерянно глядел на него, а после, сообразив, о чем толкуется, презрительно вскинулся; темные глаза его сузились, зрачки заалели. — Это ты у нас пишешь сказки, Князь всего, — прошипел он, сморщившись, — Твоя по твоей чести — такая и будет, а моя притча — другая совсем — по чести моей. В сказках много жизни, только что живут ею не люди и демоны, а зайчики да лисички. А в притчах — поучения и назидания, они не про правду, а про то, как должно быть. Коршун может помочь кролику просто так, за спасибо — и даже, представь себе, трусливейшее из животных имеет, знаешь, храбрости поблагодарить… Щеки Князя запылали. — Я как раз и хотел сказать спасибо, — быстро бормотнул он, вперив в землю глаза. Демон громко фыркнул. — Да уж не надо… Парень, все так же глаз не поднимая, яростно замотал головой — Нет, и впрямь — спасибо большое за все! Ты много раз выручал, да и попросту не вредил — в наши времена уже дело немалое! Мог меня сожрать там, в своей подворотне, но этого не сделал. Хочешь играть в моей пьесе. Предложил помощь сейчас. Рану залечил. Шатер мой…зал…залатал. Тут голос Князь дрогнул, и он с ужасом ощутил, как ему щиплет глаза непрошенными слезами. «И думать не смей! Нашел перед кем! Перед демоном, из-за которого ночами просыпаешься в холодном поту! Подумаешь, разок вызвался помочь! Не смей рыдать, говорю!». Плечи давило тяжестью, виски ныли, в горле застрял тугой комок — Князю казалось, что он прожил сорок сороков веков за один только последний час, видел войну, чуму, голод и смерть, слышал тысячи стенаний и видел тысячи горести. Буфонем было к нему взволнованно дернулся, но тут же поник; он глядел на него с какой-то странной, словно бы сочувственной миной. — Тяжело вдруг жить стало, да, поэт? Не в силах ответить, Князь, яростно растирая подмокревший нос, лишь кивнул. — Ты не бойся, это быстро пройдет. Это все Грёзы. Порошок, которым я тебя обсыпал, — пояснил демон, напоровшись на непонимающий взгляд, — Грёзы много чего дают, но всегда что-то требуют взамен. Лёгкость сменилась тяжестью — такова твоя плата. Скоро рассвет, нам бы в лагерь вернуться. Пойдем потихоньку пешком — прогулки помогают, тебе вскоре полегчает. Князь выдохнул. Час от часу не легче. Он кое-как поднялся и потоптался для пробы у края крыши. Каждый шаг давался вязко, как из болотной трясины выбираться. Буфонем подхватил его под руку. — Лучше бы уже дверь-в-дверь, — буркнул парень, отирая пот со лба. Потихоньку, шаг за шагом они спустились вниз по шаткой лестнице. — В следующий раз будут дверь-в-дверь, — мирно согласился Буфонем. — Хорошо… быть…ох… демоном. Знай скачи себе по крышам безо всяких… волшебных порошков. Буфонем на это ничего не ответил, лишь сам себе кисло скривился. Они неспеша поползли по темноватому переулку — дома скучно глядели на них пустыми окнами. — А вот спасибо мое… — Тоже Грёзы, — перебил демон, — Такое бывает, сентиментальность взыграла. К полудню выветрится. — Да нет же, — тяжело махнул головой Князь, — Хотел сказать — я ведь это всерьез. — При Грёзах все говорят всерьез, — хмыкнул Буфонем. Князь хотел было спорить, но сил у него на это не было. «Завтра все-все ему объясню. Сегодня…сложно». Вместо этого он прикрыл глаза и виском умостился Буфонему к руке. Тот его, помешкав, приобнял, и, как двое набравшихся доброго вина, они, чуть шатаясь, потянулись к театру, выбирая улочки и закоулочки подальше от Толковой площади и случайных прохожих. Князю безумно хотелось спать — казалось, что положи его на ровной дороге, а вместо подушки дай булыжник побольше, и мягче не будет постели. Он и не помнил толком, как оказался во всамделишной своей постели — кажется, ещё только шел, едва переставляя ноги, а вот уже упал в одеяла, раздетый-разутый. — Отдыхай, Князь всего, — невесомо прошелестело где-то в темноте шатра. — Ты ведь…не будешь с тем человеком…расспрашивать его не будешь? — забеспокоился Князь, тщетно пытаясь приподняться, но только лишь очередной раз припадая на локоть, — Я хотел театру…ничего я не хотел… Не будешь расспрашивать? — Не буду. Я, поэт, обойдусь и без расспросов. Князь хотел было ещё что-то добавить, открыл даже рот — и карпом ивового озерца нырнул в сон безо всяких снов. *** В Багряном доме Панакоса в эту ночь долго не гасили свет. Рыскала стража, шептались слуги, там и тут находили каких-то свидетелей, которые стояли чуть не между Панакосом и актером. Вызванный немедля к голове лекарь Бобок констатировал — опасности нет, но повязку на локте носить надо будет не меньше недели. — Вам бы поберечь себя, господин, и вашу драгоценную ручку, — льстиво вещал Бобок, поправляя Панакосу подушки — тот лежал на широкой, в три человека, кровати, устеленной черными покрывалами, и хмуро глядел на плошку с лекарством, смердящим гниющей тыквой — чем оно и являлось по сути своей. Полчаса назад он приказал высечь пятихвостовой плетью всех без исключения охранников, которые, однако, даже перед лицом наказания, как один, упрямо твердили лишь то, что «стояли как велено, никто не пробегал, разве что холодок по шее». — Какой ещё холодок! Кабы как велено — он ведь не ускользнул бы, этот…артист. — А кто же бить-то будет, если все кругом виноваты, господин? — начальник охраны Домидо незадачливо почесал густую бровь. Багряный дом был одним из самых безопасных мест во всем городе — хорошо это было известно. Подумать, что какой-то бестолковый парень смог ускользнуть от местной стражи, большая часть которой обучалась на Родоке, острове шпионов, было совершенно немыслимо. — По очереди, Домидо. По очереди друг друг бейте, — прошептал Панакос — в глазах его было пусто и черно как в яме, — Поутру пошлите к театрику пару дельных человек. Дельных, Домидо. Не как нынче. Тихо, без шума приведите мне Князя. Уговорите его явиться. Если вдруг убежит — найдите и приведите. Устроите гвалт, поставите на уши весь Инсанитивенту — велю заменить пятихвостовую на семихвостовую. Ясно ли мое требование? Домидо поспешно кивнул и удалился заранее искать семихвостовые в нужном количестве. И вот голова лежал покойно в своей постели, уложив раненую руку на отдельную мягкую подушечку. Ещё раз понюхав лекарство, Панакос отхлебнул слегка — и тотчас скривился. — Ступай, — раздражённо махнул он Бобоку плошкой, — И забери отсюда эту вонь. Сон мне сейчас будет куда полезнее твоих снадобий. Бобок споро засобирался, зашуршал шелком своего длинного, в пол, рыжего плаща. В душе он с Панакосом был согласен — коль уж знал, из чего именно снадобье было сделано. — Покой и довольство — лучшие ваши лекарства, драгоценнейший господин Панакос… — О, разумеется, господин лекарь, — оскалился Панакос, — И совершенно бесплатны, ко всему прочему. Слащавая улыбка мигом стекла со щекастого лица Бобока. С Панакоса ведь станется и в этот раз ему не заплатить. «Скупая ты крыса, чтоб твою кривую лапу черви пожрали». Бобок пугливо моргнул. Иногда казалось, что в Багряном доме дурно думать о Панакосе тоже чревато последствиями. Но ведь смог как-то этот вор, или кто там ещё, к голове подобраться? Не просто ляпнуть дерзость — ещё и ранить его, обладателя Золотого кинжала Бургомистра, до самой что ни на есть крови. Не удивительно, что голова буквально бурлит от ярости под своей крокодильей кожей — прознай об этом в городе, стыда не оберешься. «Что же, если не получу свои законные пятнадцать монет, то будет что мне рассказать в Трёх Колбасках…» — Ты идешь, Бобок? — прервал его размышления ледяной голос — Иду, господин, иду. Вот и нет меня уже. Бобок посеменил к дверям опочивальни, хорошо понимая, что даже если дело дойдет до раскалённых игл под ногтями, ничего никому он не скажет. Долгая жизнь ему была дороже сиюминутных радостей утешенного самолюбия. Панакос приказал оставшемуся мальчику-прислужнику затушить свечи и тоже отправляться восвояси. В темноте он лежал, зажмурив накрепко глаза, но сон никак ему не шел. Дергало жаром раненую руку, неудобно было ни на левом боку, ни на правом, а мысли, обычно струящиеся прохладным спокойным ручьем, вздымались солёными волнами, бились о скалы. События сегодняшнего вечера все никак не могли улечься в его душе. Не столько даже мести жаждал Панакос своему своенравному обидчику (впрочем, без мести дело так и сяк не состоится) — нет, он куда больше желал понять, как именно удалось дрянному актеришке обвести вокруг пальца и его самого, и лучшую в городе стражу, выскочить невредимым из дома, из которого мышь носу не кажет, не имея возможности вынести распоследней хлебной крошки. Занавески в комнате легонько взметнулись. Холод пронзил Панакоса от висков до пят — зверский, нестерпимый. «Бесов Кодантик опять не прикрыл окно». Голова уже хотел звать прислужника назад, как темный густой голос невесть откуда окликнул его самого. — г о с п о д и н п а н а к о с. — Кто здесь? Бобок, ты? — нервно спросил в темноту Панакос, понимая, однако, что голос этот, вползающий мурашками в кожу, лекарь Бобок бы за тысячу лет из себя не выдавил. — н е б о б о к у в ы. В тот же момент над кроватью зажёгся яркий зеленый огонек. Панакос вздрогнул. Один. Другой. Третий. В свете мерцающих огней стало возможным разглядеть зыбкий силуэт, сутулившийся в углу комнаты. Лица у силуэта не было — зато были глаза. Алые, словно кровью сочащиеся, горящие углями, они смотрели на него пристально, не мигая. Кто бы это ни был сейчас перед ним — стражу звать было бесполезно, это он понял сразу. Страх — чувство столь редкое в сердце Панакоса, что ощущалось почти инородным — сковал его по рукам и ногам, осушил ему горло, дышал ледяным ветром в загривок. — Кто ты? — едва слышно произнес Панакос, — Что…что тебе нужно? — н е у з н а е ш ь? — под глазами, как-то уж совсем к ним близко расползлась широкая, полная острых зубов улыбка. — Нет…нет, — Панакос отпрянул назад, беспомощно вбиваясь в подушки спиной, — Не знаю… Я ничего не знаю…! — д а л а д н о т е б е н е л ь з я б ы т ь т а к и м б о л в а н о м, — незнакомец поводил рукой над тем местом, где у иных людей было лицо — и лицо нарисовалось само собой, а улыбка медленно сползла от глаз на нужное место, — Так лучше? — голос его изменился, куда больше похож стал на человечий. Панакос, пораженный, только и смог что тыкнуть в воздух дрожащим пальцем. — Демон! Ты…ты же демон! — Так и есть, — ухмылка Буфонема — а это был именно Буфонем, недавний и незванный гость Панакоса, — стала ещё шире, — Видишь как оно бывает, голова. Пристаешь себе к юнцу — а у него ведь демон-покровитель есть. — Что? Я не…я не знал! Я бы не стал! — Тю, — пухловатые губы Буфонема сложились сочувственной уточкой, — Когда знал, да не стал — какая же в этом ценность? А вот когда не знал да не стал — совсем ведь другой разговор, понимаешь меня, голова? Панакос в панике глянул в окно. Броситься вниз? — Не торопись, успеется, хорошо же беседуем! — хихикнул Буфонем, проследив за его взглядом — и скачком оказался прямо у самой кровати. Панакос издал тонкий, бабий взвизг, и, больше от безнадеги, нежели от большого ума, нырнул под свои черные одеяла. Буфонем расхохотался ещё громче. — Чего ты хочешь? — с отчаяньем захрипел Панакос из своего тряпичного укрытия, — Я вам двоим что угодно…любой театр, любую площадку…дома, золото, наложники… Он почувствовал, как спружинила кровать — Буфонем присел на краешек — и весь сжался комком. Впрямь все, что угодно, лишь бы не чувствовать больше на себе взгляд жутких глаз из-под насупленных бровей, не ощущать мажущий по коже липкий страх. В возрасте тринадцати лет он был выкраден у своей семьи ради выкупа парочкой бандитов из соседнего города. Тринадцать дней и двенадцать ночей, пока не пришла помощь, Корло провел в колодце на краю леса, куда ему порой кидали снедь, а порой сутками не кидали ничего. Он и сейчас, если бы была нужда, в секунду мог вспомнить каждый гулкий звук и каждый гнилушный запах, каждый скользкий камень и каждый ржавый выступ того колодца. Не вспоминал годами — но стоило вглядеться в алые глаза… — Будет тебе в прятки играть, — Буфонем рывком дёрнул одеяло, обнажив тяжело дышащего, словно лошадь после бегов, Панакоса, — Ничего нам от тебя не надо — ни Князю, ни мне, тем паче. Парень так и вообще просил быть с тобой помягче… — Благослови его ОтцеМать! — …да только я вот считаю, что это он зря просил, — лениво бросил демон, — Постеснялся, скромник, истинное выказать свое желание — по стенке тебя размазать, голова. Он меня пока ещё слегка опасается. Но вообще мы хорошие друзья, это как пить дать. Он мне это постоянно талдычет: «Буфонем — мой лучший во всем свете друг». Представляешь? Могу ли я, скажи, обидеть своего друга? А стражников своих лучше репу отправь сажать — толку больше будет. Их отвлечь не кошмарами даже — страшилками можно. Тьфу! Сердце Панакоса упало. С каждым вздохом он все глубже погружался в собственные воспоминания, все отчётливее перед глазами вставали стены колодца, все чернее плескалась по колено ледяная вода… — Пожалуйста! — взмолился он, — Пожалуйста, прошу тебя! Все, что угодно… — Что угодно? — Буфонем дёрнул его за ворот ночной рубашки, рывком притягивая к себе, — Что ты видишь вокруг? — Ничего я не… — Не лги мне! — проревел демон. — Кол… колодец! Я вижу колодец! — Хочешь сидеть в колодце вечно? — Что? Нет! Только не это! Нет! — Не хочешь? А может, все-таки… — Нет! — по щекам Панакоса потекли слезы — такие же холодные отчего-то, как воды колодца, которые стояли ему уже по пояс, — Что угодно… — А если не хочешь вечность провести в своем колодце, тогда слушай меня очень и очень внимательно, — голос Буфонема внезапно сделался мягким, едва ли не ласковым, — Что угодно мне от тебя не нужно, голова. Но есть одна добрая плата за маленькую мою услугу. Мы так поступим — я избавлю тебя от колодца раз и навсегда. Все честно. Но и награду с тебя тоже потребую. Душу. Не много, не мало. В самый раз за такую любезность.