Продавец кошмаров

Чтобы верно встретить рассвет, в кровать ложиться вовсе не нужно. Никакие «немного, слегка, часок какой» не помогут — встанешь потом с глазами полными песка, лицом опухшим и мыслями наизнанку, забудешь, зачем тебе вовсе дался этот рассвет — а то и вовсе бездарно проспишь. То ли дело честно переждать ночь, раз через раз впадая в дрёму, но с ровной спиной, хоть и с готовым от зевы порваться ртом. Князь искусство приветствий рассвета изучал с самого детства, когда, запасясь снедью заранее, забирался деловито на крышу сарая. Там он всю ночь лущил семечки да сам себе сочинял небылицы, чтобы не задремать, а поутру первым во всем поместье глядел на лиловую полоску у горизонта, светлеющее морской волной небо и зыбкие туманы над полями. Матушка качала головой, глядя на гордое личико сынишки — экий дурачок, ему ведь целый день бегать потом после бессонной ночи. «Я первый, мама! Первый солнце видел!». И не объяснить было матери, что солнце каждый раз было другим, не таким, как раньше, и сколько не гляди, все одно одинаковых солнц не встретишь никогда. В бесконечных своих странствиях, будучи уже давно не ребенком, Князю солнце встречать доводилось немало — только вот, кажется, искренняя радость от этих встреч немного подыстерлась. Трясясь в кибитке всю ночь без сна, поглядывая мутными глазами в окошко, где занималась очередная заря, ему редко уже думалось о том, что солнца бывают разными — рассветы сливались в памяти, лепились друг к другу, как плевки табаку. Выходило, как говаривал Порпор, «коли видел один — видел тысячи». Упрямый Князь, однако, лучше бы жабу съел, чем признал, что Порпор что-то понимает в взращивании чувств и ощущений, потому не позволял себе совсем уж черстветь душой, и насильно порой всматривался в новое небо в надеждах удивиться и поразиться. Иногда даже выходило, иногда — ни в какую. И лишь попав в Инсанитивенту, ему больше не было нужды силком заставлять себя куда-то таращиться. Рассветы в этих краях были не просто диво как хороши — солнце здесь как будто песней начинало новый день, а душа вторила мелодией вслед ему, стоило лишь заприметить золотые нити в курчавых розовых облаках. Поутру возвращаясь навеселе из трактира, он, впервые увидав великое диво, только что охнул — и тут же пообещал себе непременно зацепить это чудо природы без хмелька. Слово свое сдержал — и не пожалел ни секунды. Румяное, словно с книжных малюнков солнце лучами хрупко поглаживало плоские крыши домов, золотило круглые мелкие окошки, скользило по морским волнам у самого края резчатых каменных стен… Все увиденное парень, как-то раз специально подскочивши с утра пораньше, старательно зарисовал в свой походный альбом, который не открывал до того добрых пару месяцев. Рисунков там было немного — Князь все больше малевал костюмы для театральных представлений и набрасывал декорации, а этот альбом предназначался «для странствий и диковин», что и было витиевато выведено на обложке. Только вот из «странствий» там были отрисованы разве что Синие Леса Семигорда, которые и без того десятки художников до Князя отобразили во всех ракурсах, ну а «диковинами» выступали Колодец Желаний из Новорева с металлической фигуркой полосатой лошади, гарцующей на покатой крыше, и Приветливый Фонарь Топулана, прикоснувшись к ручке-руке которого можно было заставить его приподнять шляпу с горячей во всех смыслах головы. Теперь же, кроме всего прочего, один из хрустящих желтоватых пергаментов отображал рождение нового дня, и предназначалось это зрелище далеко не для каждого глаза. — Это что такое? — Буфонем поначалу и не понял, на что именно Князь предлагает ему смотреть, протягивая свой альбом. — Рассвет над городом, — Князь ткнул пальцем в одну из арочек на рисунке, — Твоя подворотня, узнаешь? Нарисовал вот тебе, чтобы…ну… И замолк. Буфонем сощурился, вглядываясь, и вдруг самодовольно разулыбался. — Ты, получается, думал, что я никогда не видал рассветов, Князь всего? Решил мне солнце показать, да? Так вот, хочу до сведения твоего довести, что… «В жизни больше малевать не стану ничего таким вот…ценителям!». Улыбка, однако, стекла с демоновых губ, стоило ему заметить, как ярко зарделось князево лицо. — …рассветы видел я и впрямь давно и мало, так что…спасибо, — неловко закруглился он, после чего попытался забрать альбом, но неожиданно встретил молчаливый угрюмый отпор. — Ты же это мне рис-сов-вал. Дай-ка я все же возь-му, — с силой тянул за край рисунка Буфонем. — Да уж пож-алуй себ-е ос-тав-лю, — упрямо не выпускал альбом из рук скуксившийся Князь. Альбом, не делая предпочтений, каждому из них крайне укоризненно скрипел, а после и вовсе не выдержал претензий двух достопочтенных мужей на свои драгоценные листы — разорвался на части, отчего оба претендента им обладать вынуждены были отшагать пару нелепых, торопливых шагов друг от друга. Князь негромко охнул. — Рисунки! Рисунки мои! Буфонем досадливо крякнул — и щелчком вернул все как было. — Да я не хотел, — буркнул он, взглядом вперившись куда-то мимо Князя, — видно было, что демон основательно смущен, — Мне по нраву пришелся этот твой рассвет. Если позволишь, я бы его себе забрал. Князь, хоть и хмурясь слегка, рисунок по итогу все же отдал. Буфонем долговато еще вглядывался в те штришки и мазки, которые нарекли его подворотней — и на вырисованные кубики крыш неподалеку, залитые яичным желтком и малиновой кашей. Он поскреб один из кубиков ногтем — тут же на нем замахала руками тоненькая мелкая фигурка, больше похожая на муравья, чем на человечка. Поскреб ещё разок — фигурок стало уже две. Муравьечки скоренько расселись на крыше, помахивая ножками-ниточками. — Смотрим с тобой на солнце, — пояснил Буфонем с преувеличенным энтузиазмом. Муравьечки, будто его услышав, помахали своим большим друзьям ещё и руками. Парень неуверенно помахал им в ответ. **** — Так ты, стало быть, от солнца не растворяешься? — все же задал Князь мучивший его вопрос днем позже. Они сидели в шатре обычным делом — Князь правил свеженаписанную пиесу, отвлекаясь при этом на что ни попадя, Буфонем давал комментарии там, где спрашивали, и советы — где не спрашивали вовсе. «Все же, — с тихим вздохом отмечал про себя парень, дописывая Красавице в реплики «охи и вздохи», которые, по мнению демона, публика у дам-героинь ценила особенно, — все же и впрямь куда веселее, когда есть с кем перемолвиться словечком, коли труды твои скучны и однообразны. Только вот быстрее они, эти самые труды, от словечек не делаются ни на грош, наоборот — только тянутся, будто девичий подол. Несправедливость какая…». — Растворяюсь? — Буфонем зычно загоготал, — Такие нынче у людей ходят слухи о демонах? Мода переменчива, однако. Лет сто назад сказали бы — загораюсь пламенем. Нет, поэт, не растворяюсь, не загораюсь и даже не замираю соляным столбом. — Отчего же тогда демоны боятся солнца? — Князь, наконец, поднял глаза от своих пергаментов. Буфонем поглядел на него с неясным выражением. Островатый кончик языка прошёлся по пухлым губам. — Боятся? — с издёвкой произнес он, — Демоны ничего не боятся, Князь всего. Разумно опасаются — такое возможно. Но не боятся. Солнце нам не друг, потому как в его лучах мы перестаем быть похожи на людей, а это не слишком-то удобно, если гуляешь посеред людской толпы. Нам приходится прятаться, мы слывем детьми ночи. Но солнца я уж точно не боюсь, и греюсь спокойно в его лучах, если рядом нет никого из тех, кто жаждет тыкнуть в меня вилами. Бояться чего-то — людской удел. В том числе — бояться демонов, — тут он звучно клацнул зубами. Князь поднял бровь. — Ещё бы не бояться! — буркнул он, — У вас полон коробок сил и силенок, с которыми ни одному человеку не совладать! Ну и что я не так сказал? — спросил он недовольно, заметивши, что демон в ответ фыркнул и даже возвел к небу лупатые глаза. — Да люди всего на свете страшатся! Вас что с силами, что без сил напугать можно одним хлопком. Поверь ты мне, мастеру над кошмарами, — Буфонем слегка приосанился, — А ведь многих вещей страшиться натурально нечего. И даже разумно опасаться не стоит. — Это каких-таких вещей? — рассеянно спросил Князь, вновь зарываясь носом в пергаменты — теперь ему предстояло дописывать Чудищу всяческие «рыки и рокоты», коих демон просил «побольше». Буфонем умолк — задумался над примерами. Вдруг по лицу его поползла хитроватая, остренькая улыбочка. Он кинул быстрый взгляд на Князя. — А ведь могу научить тебя, поэт, ничего на свете не бояться. Кроме меня, разумеется. — Да я будто бы и так ничего, кроме тебя, не боюсь, — поспешно отозвался парень, но демон уже поднимался на ноги и нетерпеливыми жестами призывал его тоже вставать с пригретых подушек. «Так я нашу пиесу только к следующему Дню Колеса доведу до ума. Никогда не отвяжусь от нее. Да и от демона, видать, тоже». Князь послушно встал напротив Буфонема. Тот окинул его весёлым взглядом. — Начнем с простого. Чего ты боишься, Князь всего? — А …а это вслух говорить надо? — парень мигом растерялся — идея вытряхивать перед демоном свои боязни душу вовсе не грела. — Не надо, — покачал головой Буфонем, — Сам гляну. В сокровенное лезть не буду. Так, по верхам разве что… Князь почувствовал, как по шее потек липковатый, ершистый холодок — словно чей-то недобрый глаз смотрел на него из темного угла. Он почувствовал себя так, как должен бы малый ребенок, стоя перед стеной густого мрачного леса, куда убежал пару дней назад один из друзей, да так и не вернулся. Алые точки в глазах Буфонема запылали чуть ярче. — Занятно. Очень даже занятно, — бормотнул он с неприкрытым довольством, хищно при этом оскалившись. Парню хотелось сказать, что ничего во всем этом занятного нет, да и сколько бы то ни было интересного не наблюдается, но звучный хлопок — и говорить уже было некому. Вместо демона перед ним раздувал капюшон изумрудных переливов гигантский, в пару человеческих ростов змей с длинными, острыми, словно бебуты стражника ворот, зубами. — Б О И Ш Ш Ш Ш С Я К Н Я С С С С Князь моргнул левым глазом — и заорал во всю глотку. Змей чуть качнулся влево — он заорал ещё громче. Качнулся вправо — парень нервно отступил, спотыкнулся о подушку и брякнулся задом на землю, глупо семеня ногами. «Что за бесовщина! Откуда он только ее…» — Т Ы В Е Д Ь Д А Ж Ж Ж Е Н Е Б О И Ш Ш Ш Ш Ш С С С Я С С С С М Е Й К Н Я С С С — Не боюсь! — выдохнул Князь, — Не боюсь! Да только такая громадина кого хочешь напугает! Она же с лошадь величиной! Прибери ее, Буфонем! — Н Е У С С С С Н А Л Змей начал медленно ползти к его ногам. Князь резво от него закарабкался. — Прибери ее, демон! Прибери, тебе говорю! «Как дрянно звучит мой голос — словно шилом кольнули в то место, что не для людских глаз!» — Д А П О С С С С М О Т Р И Т Ы Х О Р О Ш Ш Ш Е Н Ь К О В бусинах черных глаз заплясали знакомые алые искры. По тупоносой морде трудно было сказать наверняка, но вид был таков, будто змей сам себе заливчато хихикает. Князь ногами семенить перестал и чуть сощурился. — Э-это ты сам, что ли? — Н А К О Н Е Ц Ц Ц Ц Ц Змей чуть открыл рот, должно быть, изображая радушную улыбку. Парень поежился — клыки были в одном броске от его сапога. Сердце все ещё билось быстро и отчаянно, но страх потихоньку унимался, позволяя дышать поглубже и утереть дрожащей рукой со лба холодную испарину. Страх уходил — уступая место гудящему недовольству самим собой. Чего и впрямь так испугался? Он ведь видел десятки змей в детстве и юности, никогда от них не бежал. Не иначе как буфонемова темная магия вступила в дело. Абсолютно нечестный ход. Так, пожалуй, и червем дождевым напугать немудрено — был бы размер побольше. — Уроки усвоены, Буфонем. Можешь обращаться назад, — Князь очень старался, чтобы голос его звучал как можно спокойнее. — У Ж Е Н Е Б О И Ш Ш Ш Ш С С С Я — Когда знаю, что это ты — не боюсь, конечно. Змей молча застыл у князевых ног — лишь капюшон его едва заметно вздымался, и нельзя сказать — ровное это было дыхание или взволнованное, поди разбери бесовых тварей. Черные глаза стали пустыми, их будто заволокло мутноватой пленкой. Князь выпучился на свой кошмар так, словно ему взбрело в голову играть в гляделки. — И что, так и будем друг на др… Ааах…! Замерший было змей вдруг сделал рваный рывок — и в секунду обвился вокруг Князя, оплетая своим мощным телом. Тот начал дёргаться, рваться руками и ногами, но чем больше пытался освободиться, тем туже стягивались на нем переливчатые кольца. — Пусти, — прохрипел Князь, — Зачем… — Н Е Т А К У Ж Ж Ж Ж Т У Г О Н Е П Р И Т В О Р Я Й С С С С Я Кольца, однако, все же немного, но ослабили хватку. Князь даже через одежду чувствовал сухое, дрожащее тепло змеиной кожи, ощущал пряное дыхание у правого уха. Он не выдержал и чуть отвернулся, закрыл глаза — горячий тонкий язык по-хозяйски прошелся по шее. — А Т А К Б О И Ш Ш Ш Ш Ш С С Я К О Г Д А Б Л И С С С С К О — Так боюсь, — признал Князь, с удивлением, однако, отмечая, что как только слова эти слетели с его губ, бояться получалось куда как меньше. Вокруг него — все тот же шатер, пусть и погасла в нем парочка свечей, пахнет землёй, эхом и скорбью — он помнил этот аромат, так пахло в подворотне в первый день их с Буфонемом встречи — и тишина комьями налипла на стены, прерываемая лишь редким дыханием чешуйчатой твари. Но это все ещё был его собственный шатер, а обвился вокруг него знакомый ему Буфонем — пусть и демон, но из тех малых, кто ещё ни разу не причинил ему вреда, и не имел на то никаких оснований и намерений. И даже, кажется, желавший порой дружбу дружить. — Н Е Б О И Ш Ш Ш Ш С Я, — резюмировал змей, кончиком хвоста подметая пол, как игривый кот. — Немного все же боюсь, — возразил Князь, которому показалось, что голос у змея звучит слегка разочарованно. «Так старался меня напугать, а ведь и не вышло ничего. Ну, разве что самую малость. По неожиданности. Это и не считается вовсе». Змей пристально вглядывался ему в глаза искристыми бусинами. Кольца легонько шевелились, отчего у Князя в какой-то момент возникло весьма странное ощущение, будто его пытаются со всех сторон ощупать. «Как арбуз на лотке. Ещё бы постучал по мне в надежде звон услышать». — МОЛОДЕСССССССС. — Знаю, — брякнул парень невпопад. Спустя, кажется, вечность, Князь ощутил как с него, наконец, спали тяжелые кольца, отчего он, для себя неожиданно, почувствовал не облегчение, а, скорее, прохладцу — будто теплый плащ содрали посеред зимней улицы. Змей быстро отполз — и с тем же хлопком, весьма похожим на плеск ладонью по голой ляжке, обернулся назад Буфонемом. Вид у него был весьма себе довольный, торжествующий. — Чуть в штаны не наложил, — ухмыльнулся демон, зыркая в князеву сторону. — От всей души сочувствую, — буркнул Князь, вновь плюхаясь на свои подушки и прихватывая с низкого столика кубок вина — лишним сейчас не будет. — Я про тебя говорю, — нажимисто сказал Буфонем, с лица которого, к явному удовольствию парня, мигом сползла дурацкая улыбка, — Про тебя говорю, — повторил он совсем уж недовольно. Князь кивнул, постаравшись в этот кивок вложить как можно больше согласия напополам с поблажливостью. — У тебя сердце колотилось, — упрямо гнул свое Буфонем, но тут же осекся, будто вспомнив, что сказать хотел совсем иное, — И все же ты справился, отогнал страх, показал над ним свою силу. Не всякий человек на такое способен. Не всякий. В демоновом голосе Князь то ли расслышал, то ли расслышать хотел плохо скрываемое восхищение. Он с надеждой поднял глаза. — Стало быть, ты не смог бы напасть на меня, если я вот так победил этот свой страх? Хмурые брови демона мигом полетели вверх. — Чего? — Буфонем прыснул со смеху, — Нет, напасть-то напал бы, конечно, чего бы не напасть — страхов много, не один, так другой найдется. Но кто умеет со страхами бороться, того особенно уважают те, кто страхи создаёт. — Да и что с того уважения, — разочарованно пробормотал Князь, глотнув из кубка. — Как это «что с того»? Разве не нравится людям встречать свои опасности как достойного противника с гордо поднятой головой? Теперь пришло время Князю скептически качать головой. — Что людям нравится, так это не встречать свои опасности вовсе. Или встречать их как можно реже, — сварливо отозвался он, вновь берясь за перо. Решено было вымарывать все рассуждения Чудища о бедах с головой у местного императора. — Странно как-то, — Буфонем пожал плечами, — Наверное, демонские веды о людях слегка устарели. Раньше люди пытались бороться со страхами. А сейчас, пожалуй, и впрямь скачут от них что твои зайцы. Не хотят даже признавать, что боятся. А ты сделал верно — страх признал и потому увидел за страхом того, кто его создаёт — меня. Князь глянул на Буфонема внимательно. Кажется, тот говорил искренне. Парень улыбнулся — довольно споров. В конце концов, демон как будто и впрямь хотел ему помочь разобраться. Своими, демонскими, методами — да и хоть бы какими. — Со страхами бороться нам всем скоро придется. Завтра уже репетировать начнем, — сказал он, щелкая кончиком пера по своим запискам. Буфонем на этих словах замер. Мелкие ягоды земляники, которые он так щедро ухватил ладонью с широкой миски в синие звёзды, посыпались со рта на землю. — Завтра? — бормотнул он, без аккуратности отираясь, — Так скоро уже? — Где же скоро? — удивился Князь, — Какую неделю тут с тобой сидим да пишем. Да, все почти готово. И я ведь говорил тебе — в те дни, когда голова твоя была не на месте. — Моя голова всегда при мне, Князь всего, а вот другим я могу натворить так, что в корзинке носить придется, — огрызнулся демон, за грозным видом явно пытаясь скрыть растерянность. Он ведь точно понял, о чем Князь ему говорил — какое-то время назад и верно ходил как не здесь, с хмурым, потемневшим лицом, даже трещать не трещал, как обычно. А спустя пару дней вновь повеселел, будто и не было ничего. Князь пытался было выяснить, не связано ли это как-то с господином Панакосом и всей той нелюдской ситуацией, в которую он, Князь, угодил, но демон лишь отмахивался, мол, не твое это, поэт, ты свое уже сделал — дел наворотил, хватит с тебя, мои печали мне оставь. Окольными путями (что означало поспрашивать сплетников Порпора и Лилин), Князь все же выведал, что Панакос жив-здоров, только что в городе появляться стал куда как редко, а вместе с ним, говорят, и леди Демра, суконная магнатка, и Восточный судья Инсанитивенту, господин Рополак с супругой, и Жонар-святитель из Перебольшого Храма ОтцеМатери стали вести жизнь почти затворническую, не в пример тому, как жили ранее. Впрочем, что Князю за печаль по каким-то богатеям, которым вдруг наскучило раздавать светские визиты? Куда вот любопытнее, что Буфонем, неделями подгонявший его всю дорогу писать быстрее, и работу окончить шпорчее, теперь словно бы и не хочет конца этой самой работы. Впрочем, тут как раз Князь понимал, за чем дело стало. — Точно ли ты все записал, поэт? — До последней буковки. — И не надо ли ничего править? — Правил вместе с тобой, читал тебе трижды. — Так может… — Все будет хорошо, не волнуйся, — Князь бережно положил рукопись под подушку, — Я ставлю пиесы уже много лет, ты яркий, видный и народ тебя уже любит — вместе мы дадим представление, каких не видывал раньше этот город. Тем более, что и Панакос не станет нам мешать, насколько я осведомлен. Демон, секундно замешкавшись, чуть неуверенно, но все же улыбнулся в ответ его словам. — О, нет. Панакос точно нам мешать не станет, — произнес он с таким акцентом на слово «нам», что будь его язык кончиком пера, то точно бы проткнул даже самый плотный из пергаментов. — Ну вот и славно! Так что не бой…не стоит тебе даже разумно опасаться, — поправился он, натолкнувшись на предупредительный демонов взгляд, — Все сложится в лучшем виде, я это чувствую. Тем паче, что у тебя и преимущество есть, ты пиесу знаешь лучше остальных, другие ее только завтра сядут читать. Буфонем кивнул с заметным облегчением. — Экземпляр могу себе взять? — спросил он, указывая на князеву подушку. Тот замялся. — Мне он нужен будет, пробежаться… — Так ты и бегай на здоровье. А я и сам себе побегу. Он дважды щёлкнул пальцами — рукопись гусеницей выползла из-под подушки, после чего листы ее начало трепать ветерком — все быстрее и быстрее, пока наконец она не развалилась на две части, которые тотчас обросли новыми массивными обложками. На первой было оттиском выбито румяное довольное солнце в цветастых шароварах, на второй — бледная серьезная луна в серебристых остроносых сапогах. — Вот и мое, — Буфонем скоренько ухватил ту, что с луной, и потопал к выходу, — Добрых снов тебе, Князь всего. Пойду, пожалуй. Большой завтра будет вечер. Очень большой. — Ты погоди, — Князь и сам не знал, чего сейчас от него хотел, — Ты, может быть…вина бы выпил? Отпразднуем последний день, когда писали! Буфонем, на мгновение, кажется, засомневавшийся, все же нехотя покачал головой. — Потерплю до премьеры, благодарю, поэт. Хочу актерствовать на свежую голову. Выпьем ещё, Князь всего. А ты был сегодня молодцом. Он отсалютовал невидимой чашей и тотчас скрылся за пологом шатра. Никогда ещё не ускользал так поспешно. Князю ничего не оставалось, кроме как самому отправиться ко сну, но почему-то вовсе не спалось; остаток ночи провел он, ворочаясь с боку на бок и припоминая отчего-то забавы в одном из инсанитивентских двориков, увиденные случайно: дети в игре бегали друг за другом с большими веерами из белых перьев, и каждый должен был коснуться другого сложенным веером, а кто веер распустил, того касаться было нельзя. Князь тогда долго глядел, как дети резвятся, пытаясь понять, есть ли в этой игре точный шанс на победу. Сложить веер — быть битым. Распустить веер — никого не поймать. Чередовать — так вернее всего, но на то нужны были сметливость, проворность и чуйка. А когда все же задремал, то снилось ему, как он сам в подворотне играет в веера с Буфонемом — и все никак не может того победить, каждый раз оступается, не успевает, а демон все равно шипит ему МОЛОДЕСССССССС, только вот не ясно совсем — искренне или в насмешку. **** — Наступило, друзья, наступило — сегодня начинаем разучивать новую пиесу. На все про все у нас есть две недели, работы много, в буби играть не приходится! Название у пиесы — «Чудище и Прелестница»… — Ах, дождались! — восторженно захлопала в ладоши Корина. Князь благодарно ей улыбнулся, после чего обвел взглядом свою немногочисленную творческую рать, и негромко вздохнул. Кроме Корины, похоже, никому его восклицания не шибко-то были интересны. Руфус обычным делом дремал, свесив голову на бычьей шее чуть не до колен; Ромус был занят тем, что тихонько, чтобы не разбудить, тыкал Руфусу в волосы сорные травинки; Лилин была погружена в какую-то новую сплетню, которую ей свистящим шепотом доносил Порпор, не забывавший при этом недовольно коситься на Буфонема, который, однако, в его сторону и не глядел, сам по себе будучи мрачен ликом и в каких-то своих личных треволнениях. Князь отметил, что костюм Буфонем себе справил новый: на этот раз белая рубаха была расшита у ворота алыми, будто капли крови, огоньками, а когда демон разок привстал, то и на заду темных штанов увидеть можно было те же огоньки, только что покрупнее. «Нарядно, полагаю» — подумалось рассеянно парню, который не сразу даже смог оторвать взгляда от искусной вышивки. На полянке было темновато, лёгкий ветерок бился в тяжелой ткани до земли свисавших кулис. Они всей труппой кружком сидели на подмостках, чуть поодаль тлела пара вбитых в землю длинноногих факелов. По деревянному настилу ползли то ли к свету, то ли от него несуразные тени с тонкими шеями и длинными, по-паучьи изогнутыми руками-ногами. — И кто же у нас станет играть Прелестницу? — Ромус скорчил мину, захлопал ресницами и прикрыл округлившийся рот уголком синего платка, что болтался на шее, — Может мне такая роль сгодится? Корина, уступишь местечко? Девушка засмеялась. — Только тебе и уступлю, — весело сказала она, — Не знаю человека, который справился бы лучше. — А может я ее сыграю, эту Прелестницу? — хихикнула Лилин, — Прелесницей быть можно будучи и зрелой, умудренной дамой, я так считаю. — Такими делами чем тогда я не Прелестница? — хмыкнул Порпор, пройдясь ладонью по гладкой голове. Он тоже был сегодня в обновках: из-под серой, глаза намылившей ночной рубахи торчали палками мосластые ноги в новеньких узконосых, на местный манер, туфлях. «Что-то помнится мне, что когда я предлагал пару горшков для кухни купить, то дед руками махал, мол, золотых нет, дела так себе идут. Ишь какие тапти себе нашел. Пошли, стало быть, у нас дела…в обход меня». — Прелестница у нас одна, — Князь во весь рот улыбнулся Корине, отчего та мило зарумянилась, — Ну а Чудище сыграет господин Буфонем, любезно согласившийся оказать нам честь… Вот Буфонем его словам не зарумянился — даже не улыбнулся. Взгляд настороженных темные глаз тут же побежал по лицам других актеров. Кто-то удивился — как, например, Лилин. Кто-то обрадовался — Корина вновь захлопала в ладоши. А кто-то — иначе. — Господин Буфонем, у нас, выходит, теперь не только зазывала? — задумчиво протянул Ромус с кислейшей, какую только состроить было можно, физиономией. Он, наконец, отвлекся от своих цирюльных украшательств, и быстро переглянулся с отцом, что от Буфонема, кажется, тоже не ускользнуло — да и будто бы оба они старались как-то прятаться. — Господин Буфонем — человек многих талантов, — веско ответил Князь. — Хорошо, что *человек*многих талантов с нами теперь искусством занимается, — крякнул Порпор. Князь предостерегающе посмотрел на демона, но тот ничего такого безобразного как будто вытворять и не думал, лишь скривился и губы надул. — Верно говоришь, Порпор. Сказать спасибо господину Буфонему и его талантам привлекать толпу нам всем бы не мешало, — спокойно сказал Князь, тотчас получивши за это благодарный демонов взгляд, — Иначе вряд ли ты бы смог такими расписными туфлями перед нами щеголять, коли зрителей бы не было. — Ну уж и туфли. Обычные туфли. Накопил да и купил, а то ведь обносился до стыду, пальцы уже наружу лезли, — буркнул Порпор, подбирая ноги под себя. Больше болтать у него явно желаний не находилось. А вот сына отцова обувь, похоже, не сильно впечатлила. — Зазывать — искусство великое, всем это известно, — елейно начал вещать Ромус, — Но зазывать и играть — разве одно и то же? Господин Буфонем доселе ни словечка, кроме «Добро пожаловать» не говорил — и делал это отменно, спору нет, но вот актерство… — Так ты же и не видел меня в игре! — не вытерпел Буфонем, подаваясь вперёд, — Сейчас начнём репетировать — тогда и узнаешь, умею или нет! Ты что, провидец? Оракул? Откуда тебе знать вообще? — С превеликим удовольствием посмотрю, — Ромус мягко улыбнулся — и от улыбки этой демон моментом сник, словно свечка воском потекла. — Уверен, у нас все отлично выйдет, — Князь звонко хлопнул в ладони, прекращая накипавшую свару, — Ромус, для тебя тоже будет заметная роль. Всем будет. Не заметных здесь нет вовсе, пиеса сама по себе отменная, без тени бахвальства — я постарался на славу. Садитесь теснее, я вам покажу… Сели плечом к плечу. Проснувшегося от суматохи Руфуса отправили зажечь от факелов пару свечей и принести поближе. Обычным делом читали пиесы днём, когда куда лучше все видно, но как же репетировать без Чудища, а Чудище боится солнечных лучей. «Разумно опасается, — поправил Князь себя в голове, — Да и не суть важно! Всех богов заклинаю, чтобы Ромус не язвил опять про буфонемовы недобрые привычки. Не так уж много прошу, боги! Пусть вечер гладко пройдет!». На удивление, боги молитвы услышали — и даровали им всем мирный вечер. Знакомились с историей, читали по ролям. Корина даже слегка всплакнула, услышав, что Чудище лежало у Прелестницы в ногах, подстреленное Рыцарем, а Ромус расхохотался шутке про сено и собаку. Всеми актерами было единодушно признано, что пиеса — великий шедевр, а труппу с ней обязательно ждёт успех, после чего согласие было закреплено чашами доброго вина. Буфонем, однако, и тогда пить не стал. Пока другие радовались, он один остался вглядываться в строчки на пергаменте, и так серьезно смотрел, словно с ними мысленно боролся. — Все в порядке? — спросил Князь, когда уже пришла пора расходиться, — Ты как будто и невесел. Буфонем в ответ одарил его полным растерянности взглядом. — Это ты что-то напутал, поэт, — сказал он негромко, — Наоборот, весьма и весьма весел. Моя мечта шаг за шагом становится правдой. Хотелось бы, наоборот, побыстрее начать, да вот видишь, актерам твоим нужно время, чтобы вчитаться. Завтра, надеюсь, уже будем играть. По-настоящему, имею в виду. — Будем, конечно. Ты, главное, не волнуйся… — Да не волнуюсь я, — фыркнул демон, — Заладил ты, Князь всего, какую-то бестолковость. Чего мне-то волноваться, скажи на милость? Я на сцене выступал ещё в те годы, когда дед Ромуса даже в яйцах у своего деда не шевелился. «Ромус, значит». — У отца, — поправил Князь. — Чего? — Дед не может в яйцах у своего…а и не важно. Я просто сказать хотел, что актеры люди сложные и могут иногда сказать то, чего не думают. И я такое сказать могу, когда актерам помогаю. Но ты не должен на это обращать внимания, понимаешь? Знай делай свое дело… — На людей-то внимание обращать даже как-то зазорно. Это люди должны волноваться, если я на них свое внимание обращу, — многозначительно сказал Буфонем, осклабился и пошел в свой шатер. «Пожалуй, могло быть и хуже». Ну а коли могло — то хуже и стало. Боги, столь милостиво подарившие Князю и его труппе один спокойный день, решили, видимо, что этого и хватит за глаза. Через вечер, когда начали по ролям разыгрывать первые сцены, пятном чернил на обратной стороне пергамента проступил некий факт, которого Князь если и ожидал в глубине души, то вовсе не так явно и наружу. — О КАК ЗОВУТ ТЕБЯ, СОЗДАНЬЕ ДНЯ? — рычал Буфонем, склонившись в три погибели над махонькой Кориной, размахивая при этом руками так, словно играть ему доверили мельницу на пригорке. — Прелестница, — шелестела Корина, прикрывая ладошкой подрагивающие губы. Всей доброты девушки — и то не хватало, чтобы не замечать, как сильно тужится ее партнер. — Буфонем, друг мой, — нервно хохотнул Князь спустя полчаса тщетных попыток слегка присмирить демоновы пассажи, — Ты явно Чудище отменное, но мог бы ты быть Чудищем… чуть менее грозным? К нам ведь будут дети приходить — боюсь, они пугаться станут. Буфонем медленно отер ладонью мокрый от натуги лоб и уставился на Князя с неестественно равнодушным выражением на мигом поскучневшем лице. — А ты, Князь всего, видел чудищ когда-нибудь на своем веку? — спросил он, небрежно поигрывая толстой дубинообразной тростью — до того решено было, что Чудище должно хромать. — Нет, — ответил Князь, чувствуя недоброе, — Не доводилось как-то. — А я вот видел, — заявил Буфонем, — И говорят они точь-в-точь как я сейчас говорю. У меня, без ложной скромности, великий дар имитации, коим я сейчас и пользуюсь в актерсв…актерствов…актерстве. Давайте же просто продолжим репетировать. «От ложной скромности ты точно не помрёшь». Буфонем отвернулся вновь к Корине, которая растерянно глядела теперь то на него, то на Князя, не зная, кого ей слушать. — НЕ ЗНАЮ, ЧЕМ МЕНЯ ТЫ ПОКОРИЛА… Парень нахмурился. — А я команды репетировать дальше не давал, — громко сказал он. Буфонем мигом повернулся назад. — Ну так дай ее, команду эту, — сказал он со все тем же скучным, с выпяченным подбородком, лицом, но через секунду уже свойски разулыбался, звонко хихикнул и мирно выставил ладони, — Ладно-ладно, будь по твоему. Буду тих как цыпленок. Чирик-чирик. — Цыпленок делает «цып», — веско раздалось из-за кулис. Ромусу явно надоело слушать глупые склоки — хотелось выйти и поболтать уже свои реплики. В пиесе ему досталась роль Рыцаря, всеми силами старающегося спасти Прелестницу из лап Чудища. — Тебе, конечно, виднее, чего он там делает, — внятно проговорил Буфонем. Кулисы задрожали — очевидно негодующе. Князь дёрнул демона за локоть и чуть не волоком потащил с подмостков. — А ну-ка на два слова. — Чего ты…! — Какой муравей, скажи на милость, тебе в штаны заполз? — прошипел Князь, когда они отошли достаточно, чтобы их не было слышно, — Мы репетируем! Нельзя оскорблять актеров. Даже Ромуса нельзя. И изволь-ка прислушиваться к тому, что я говорю! — Прислушиваться или слушаться? — сощурился Буфонем, — Как-то ты забыл, наверное, Князь всего, кому кто спектакль делает. Князь выпрямился. Глаза его сверкнули холодом. — Может я тебе что-то и делаю, так делать хочу хорошо. А хорошо — это когда актеры, в том числе, хотя бы стараются хорошо играть. Буфонем шумно выдохнул. Князь ожидал, что тот разъярится — но демон, наоборот, вид теперь имел оробелый и неуверенный. Глаза стали совсем круглыми, алых огней в них уже не плясало — они были темными, влажными, словно у лошади. — А я, получается, совсем плохо играю, да? — тихо спросил он. «Задача! Вот уж где задача! Как же тебе сказать…» — Играешь ты хорошо, — начал говорить озадаченный Князь, подбирая слова с осторожностью, словно гуляя по канату над Переулком Потех, — Первый день мы репетируем, и все отменно выходит, надо признать, только что ты должен слушать мои рекомендации, ведь я за всеми вами слежу, за каждым актером, понимаешь? Вы работать должны слаженно. Корину за тобой не видно, настолько ты яркий. А надо, чтобы и ее…хоть бы чуть-чуть. Если будешь говорить чуть тише и спокойнее, то тебя все равно слышно будет, поверь. Это и есть самая настоящая игра. Не быть в точности как знакомое тебе Чудище, а придумать собственное Чудище. Самому стать новым Чудищем. А играешь ты хорошо. Мне все очень нравится, — закруглился он слегка неловко. Буфонем в ответ помолчал немного, после чего смущенно улыбнулся. — Ну ладно. Можно и потише, на самом деле, — сказал он, рьяно кивнув головой — да так, что волосы полезли на глаза. Он быстро их прибрал, и для наглядности, что понял все как надо, кивнул ещё разок. — Пойдем пробовать дальше? — Пойдем. Но, пусть даже демон теперь внимательнее относился к советам и рекомендациям Князя, все одно выходила какая-то ерунда. Буфонема во все моменты было слишком много, он был слишком шумным и слишком везде. Вечер репетиций закончился тем, что Чудище широким взмахом руки едва не снесло Прелестницу со сцены, и, кажется, лишь силой изумрудных искр, невесть откуда взявшихся, девушка смогла хотя бы не на землю скатиться, а припасть на колени, основательно их подрав. — Ты бы аккуратнее, что ли, — тут же вылетел из-за кулис Ромус, чтобы помочь той подняться. — Оплошности бывают со всеми, — поспешил подойти и Князь, который только одного уже хотел от вечера — чтобы тот закончился побыстрее. Краем глаза он видел как отскочивший, без конца извиняющийся Буфонем, украдкой щелкает пальцами. Коринины раны вскорости заживут сами собой. Завтра будет новый день…то бишь ночь… — Оплошность на оплошности оплошностью погоняет, — хмыкнул Ромус. Корина покачала головой. — Все хорошо, правда. Я просто оступилась слегка. Посижу минутку и… — Скороговорки разучиваешь, чтобы ломаной челюстью трещать было удобнее? — отозвался вдруг Буфонем. На губах его заиграла знакомая Князю резаная, неприятная улыбка. — Чего? — Ромус презрительно скривился, — Угрожаешь мне? — Мне угрожать не надо, Ромус. Кто со мной связывался, тот больше ни с кем не связывался никогда. Про молоко и воду знаешь пословицу? — Не знаю. Знаю поговорку про ром — и тех, кто по утрам из-за него на подмостки выйти не может. Что-то про то, мол, пьяный храбрится, а как проспится, то и свиньи боится. — Ромус! Буфонем! Прекратите сейчас же! — рявкнул Князь, но было уже поздно — Буфонем размашистыми шагами направлялся к Ромусу, скрививши яростную физиономию. — Сойти с дороги, тебя я не звал! Перед Ромусом молча встал Руфус, до того ковырявшийся с подбовисшей кулисой. Здоровяк, все так же не произнося ни единого слова, покачал головой и набычил плечи, готовясь принимать удар. Рядом умостился и Порпор, морщинистое лицо которого со страху совсем скукожилось в урюк. Корина закрыла глаза ладонями. Буфонем, тяжело дыша, остановился. Руки его, сжатые в кулаки, мелко тряслись. — Отец, уйди! Не надо помогать мне, Руфус, — Ромус тщетно пытался обойти родственников, походя на ящерицу, застрявшую между камней, — Я и сам за себя постоять могу! А по-доброму — разве не хозяин театра должен сказать все как есть? Что, Князь, — он повернулся к парню, — Нравится тебе, как господин Буфонем играет главную роль в твоём новом спектакле? Что нам скажут добрые люди, когда господин Буфонем откроет рот и завоет как ишак про «крОоооов и сЫтный ужжжжЖин?» — Ромус ловко передразнил весь вечер то и дело срывающийся буфонемов голос, — Нравится как играет, скажешь, да, Князь? Теперь взгляды всех актеров были выжидательно устремлены на Князя. Он замер, не в силах вымолвить ни слова. «Вот тебе спасибо, Ромус, от души благодарю! И что делать? Соври я сейчас — актеры совсем уважать перестанут, за дурака держать будут, ведь с них я постоянно спрашиваю куда больше. Но скажи я правду…». В ушах сами собой зазвучали горячие речи Буфонема, когда они вдвоем беседовали на крышах. «Коршун может помочь кролику просто так, за спасибо». Оброненные мельком в шатре посеред длинных рабочих вечеров фразы о том, как долгими годами демон сам перед собой разыгрывал сценки в своей подворотне. «Это, знаешь как, поэт — ты приметишь как человек говорит, как двигается, и потом его повторяешь на разные лады». Стынущее в жилах змеиное шипение «МОЛОДЕСССССССС», и слова о том, что признавши страх, можно за страхом увидеть того, кто этот страх создаёт. Князь взглянул на Буфонема — тот угрюмо стоял против каждого человека в его театре, только что Лилин, которой с самого утра нездоровилось, давно ушла ко сну, и завтра наверняка будет переживать, что собой не застала столь славный кипиш. — Все мне нравится, — твердо сказал Князь, — Мы первый день играем, и для первого дня все вполне себе пристойно, а дальше будет куда лучше. Сейчас, пожалуй, давайте расходиться, все мы устали сегодня. Завтра играем «Принца-Журавля», а после у нас два дня новых репетиций — там и будем шлифовать мастерство. И попрошу впредь друг друга не задевать — запрещаю каждому как либо отзываться об актерстве. Есть вопросы — с ними идете ко мне. Предложения — ко мне. Возражения… — К ноге, ага, — Ромус криво улыбнулся, — Понял тебя. И раз уж «дальше будет лучше», а сейчас все «вполне себе пристойно», то мне и волноваться негоже, ты совершенно прав. Прошу у господина Буфонема прощения. Был неосторожен задеть. Актер коротко кивнул головой и, не дожидаясь ответных слов, спешно отправился в сторону кибиток. Следом за ним тяжело потопал Руфус. Порпор, оглянувшись между делом, на «господина Буфонема» — с лицом черным, что твой обгорелый пень — поскреб лысину сухими пальцами. — Ромус, конечно, кровь горячая, но парень жилы рвет на благо театра, — проскрипел он, наконец. «В Ромусе горячей крови что в косяке речных окуней». — Как и мы все рвем, Порпор, — кивнул Князь, — Я с ними обоими разберусь, не будет больше склок, верно ведь, Буфонем? Но Буфонем уже направлялся к себе домой — в свете факелов видна была сутулая, стремительно удаляющаяся постать. Князь быстро, как мог, со всеми распрощался и пошел следом — оставлять на ночь разговор ему не хотелось. Но не сложилось — демон уже успел зайти в свой шатер. — Буфонем! Буфонем! — Князь с силой дёргал за шнурок, покуда, наконец, ему не ответили. — Давай после, Князь, — просипело из недр шатра. — Давай сейчас! Я поговорить хочу…позволь же заглянуть, — без особых надежд попросился он. Демон все еще был строг в этом своем странном правиле и никогда не приглашал в гости. — Все хорошо. — Ещё бы не хорошо! — воскликнул парень, — Я всё поправил, что было нехорошо. Ромус вспылил, ты вспылил — всякое бывает, но… — Князь помолчал, — Успеха в актерстве добиваются, в первую очередь те, кто этим делом пылает. Ты будешь отлично играть на премьере, я это тебе обещаю. За тканями шатра послышался хрипловатый смех. — Никогда не обещай демону того, чего не можешь исполнить сам, Князь всего. И все же — спасибо тебе. Иди спать. — Не пустишь меня, стало быть? — Нет. Князь в изнеможении уселся подле входа прямо на землю. Поразительным образом ночью черная луковица шатра не терялась в темноте — наоборот, будто мягко сияла белесым отблеском, напоминавшим каплю росы на черном металле. Или слезу в темном глазу. Князь легонько прихватил плотную ткань — та засеребрилась у него между пальцами. — Ты бесконечно упрям. Это все демоны такие? — бездумно спросил он. — Пожалуй, что я все же упрямее многих из наших, — Буфонем ответил не сразу. «Сидит ведь по ту сторону, и явно спать не собирается. Ну что ж, давай посидим, коли так тебе хочется». — И почему же ты думаешь, что я не смогу сделать так, чтобы ты отменно сыграл на премьере? — Потому что ты сам в это не веришь, поэт, — голос Буфонема звучал ровно, даже мирно, — Твои слова говорят одно, а сердце твое бьётся иначе. Волнуешься. Князь выпучил во тьму глаза. «Вот тебе и доказательства, магистр ведьминых наук нашелся. Ещё бы по цвету портков выяснял, гожусь ли я в возницы или же в танцоры». — А как прикажешь ему биться по-другому? Ты пару минут назад голову хотел оторвать моему актеру и сейчас не желаешь толком со мной разговаривать. Ты что же, все время слушаешь, как у кого сердце бьётся? — что-то вдруг сообразив, с подозрением спросил парень. Молчание было ощутимо долгим — Князю уже начало казаться, что Буфонем и впрямь мог задремать, с него станется. Но нет, спустя время все же раздались за тканями мягкие шорохи. — Не все время. И не у всех. Князь почувствовал, как что-то колыхнулось внутри него — и тотчас замерло. Не сердце — оно-то колотилось будь здоров, скакало как колесо телеги по каменной брусчатке. Нет, это было что-то иное. Что-то наполнявшее душу пузырящимся, полным покалывающего ожидания волнением. — А сейчас…сейчас тоже слушаешь? — настолько невнятно спросил он, что тотчас понадеялся, что демон его не понял, а чтобы наверняка — ещё и закашлялся для виду. «Да», — едва расслышал он сквозь собственное натужное хеканье. — Кх-да? То бишь… — То бишь — да. «Значит прямо сейчас он мыслями прислонился ко мне ухом…или схватил ладонью мое сердце? Как странно. Как поразительно странно!». Парень медленно, с осторожностью приложил руку к своей груди, пытаясь то ли защититься от чужого касания, то ли, наоборот, его удержать. Вокруг звенела цикадами ночь, побежал вверх и с лёгким дымком потух вдалеке сноп алых искр — Корина затушила последний факел на театральной полянке. «А вот что если бы я слушал твое сердце, демон Буфонем? Может спросить? А ну как не принято? Но он же слушает сейчас мое — и не стыдится. Стало быть…». Хрустящий шорох прямо за спиной заставил Князя всем телом вздрогнуть. Он поспешно оглянулся. Звуки доносились не из шатра — кто-то бродил совсем рядом. — Буфонем? — Там-та-ра-рам, там-та-ра-рам, слава соплям и почёт слабакам! — раздался над самой его головой мерзкий писклявый голосок, после чего уши резануло заливистым дурковатым смехом. Князь резко поднялся. — Ну и что ты делаешь, Буфонем? — разочарованно протянул он, — Да я ведь совсем тебя не боюсь сейчас. Но это был вовсе не Буфонем. У входа в шатер стояла темная, неясная, словно из тумана сотканная фигура. Щелчок — пурпурная вспышка осветила растрепанные волосы, пухловатое, необычайной суетливости лицо, яркие, полные лиловых искр глаза. «Демон! Ещё один демон, чтоб его!». — Буф… Буфонем! — слабым голосом позвал Князь, но в том и не было нужды — Буфонем уже и сам выскочил посмотреть, что там такого творится на улице. Незнакомца, он, кажется, признал, и едва зубы не сточил от ярости при его виде. — Какого беса ты тут опять забыл, Кукольник? — простонал Буфонем, — Мы разве не в расчете? Ты обещал… Демон в негодовании поднял брови. Круглое личико его досадливо скуксилось. — Все за доброту мою. Я бесконечно прошу прощения, что прерываю тут ваши…чем бы вы не были заняты, — голос его был пронзительным и до крайности дерганым, — но в каких бы расчетах мы не состояли, а все же посчитал нужным сообщить кое-что, что будет тебе любопытным. Очень и очень любопытным. Буфонем нахмурился. — И что же любопытного ты можешь мне сказать? Названный Кукольником нервно хихикнул. И не единожды, а трижды. — Ты не волнуйся сильно, братец, но с такой головой как у тебя и волноваться не приходится, верно? Ты какими душами мне долги отдавал? Неудивительно, что за тобой ищеек пустили. За тобой ищейки идут, Буфонем! Ищейки Гильдии! И за мной ведь идут, бесов ты…! Не понявший ни слова Князь, с тревогой уразумел, однако, самое главное — на лице Буфонема после кукольниковых слов ни толики не проступило разумного опасения. Лицо было полно одним лишь неприкрытым, сжимающим сердце и сковывающим душу холодным ужасом.