Продавец кошмаров

В жизни своей демон Буфонем, также известный как Продавец Кошмаров Инсанитивенту, Бхут Подворотен, Эшу Темных уговоров трижды тонул в океанских волнах — что, надо признать, на три раза больше дозволенного любому демону, каждому из которых с малых клыков положено знать, что искра Пламени, из которой он зародился, неминуемо гаснет, попадая в соленые воды. Первый раз он чуть не утоп будучи совсем юнцом — глупая, на спор, затея, едва не обернулась трагедией. Второй раз в воду полез уже взрослым, под Грёзами. Накрепко захватила сердце дума, мол, именно он, мастер над ужасами, сможет стать тем единственным, кого забоится сам Океан. Океан, однако, не забоялся — и долго ещё Мондину, Бхуту Театра Смерти, Эшу Краткого Возрождения приходилось его, хворого и немощного, выхаживать (за приличное количество душ, разумеется, коими Мондин с охотой брал плату за свое непростое искусство). — Есть повод задуматься, Буфонем, — говорил он, мелкими крючьями сцепляя своему пациенту кожу в тех местах, где она прорвалась, разъеденная брызгами воды; голос его, обычным делом, был равнодушнее тумана над скалами Поктарока, но в черных глазах мелькали белесые блики отдаленной тревоги. — Ах ты! — рычал Буфонем, руками размахивая во все стороны — то ли от боли, то ли от возмущений нотациями. После, ослабев и притихши, лежал, вяло оглядывая холодное нелюбезное логово Мондина. Демон-врачеватель был хозяином небольшого анатомического театра (даже у бесова Мондина был свой театр!), куда тот приглашал людей, жаждущих странноватых развлечений, и — за особую плату — на короткий срок давал жизнь любым костям и ошметкам плоти, которые ему притаскивали убитые горем и отчаявшиеся, чтобы поговорить с своими ушедшими хотя бы разок. Буфонема Мондин на те недели определил в «лабаторию» — пара деревянных коек, а вокруг, до неба, стеллажи с рулонами манускриптов и стопками толстых книг вперемешку с пыльными бутылями, в которых, тускло поблескивая, навеки застыла всякая неясной природы дрянь. «Повод задуматься. Да уж задумался, пожалуй», — нехотя признавал сам себе Буфонем, вылеживая положенное, день за днём с тоской глядя на особенно уродливую бледную пакость, жидкостью прижатую к мутному стеклу склянки. Пакость в ответ глядела на него алым бычьим глазом, крепящимся к голове хрупенькой тонкой ножкой. Из рыхлого синеватого века торчали сучьями две-три ресницы. «Задумался, пожалуй». Третью свою встречу с Океаном Буфонем вспоминать не любил. Было и было. Сейчас уже так бы не сделал, к чему воспоминания? Но каждый из «казусов» он запомнил особо, и было в них одно неизменно похожее — яркая, острая, с головы до пят пронзающая вспышка ужаса в тот самый момент, когда понимаешь, что первая волна, кипя брызгами, вот-вот упадет тебе на голову. И надо же было такому случиться, что странное это чувство, от которого все внутри немо кричало «бежим! бежим же скорее!» он встретил именно здесь — твердо стоя на ногах, на земле, в шаге от собственного шатра. — Буфонем! Буфонем! Да ты хоть слово услышал из того, что я тебе говорю? Голос Кукольника — въедливый, скачущий то вверх, то вниз, словно юркая белка — с непочтительной резкостью вырвал его из липких дум. — Чего? — поинтересовался Буфонем бестолково оглядываясь. — «Чего?»! — задохнулся от возмущения Кукольник, — «Чего?»! Мешок ты с пугалками! А ничего! Говорю — хорошо все, лучше некуда! Только погляди какая ночь ароматная, не уединиться ли нам с тобой в кустах под звон цикад, раз все так славно складывается? «Чего?»! — Да уж ладно-ладно, не части ты, — поморщился Буфонем, выставляя миром ладонь, будто это могло помочь от кукольниковых, из стручка горохом вылетающих, слов. — Могу я задать один вопрос? Вы что, братья, что ли? Оба демона недоуменно повернулись в сторону Князя, который до того стоял рядом тише воды, ниже травы. Парень, от первых волнений быстро оправившись, теперь поглядывал на них обоих с живейшим интересом. — Братья? — с недоумением переспросил Кукольник, — Какие такие еще братья? — Да вы будто лицами схожи слегка, — Князь безмятежно пожал плечами, — Вот я и подумал… Демоны кинули друг на друга по быстрому, полному подозрений взгляду. Буфонему бросились в глаза кукольниковы чем-то перемазанные полные губы — явно угощался сладостями до того, как к нему сунуть свой длинный нос. И началось… — Ой, да ну скажешь тоже, мерзость! — С чего бы, скажи, мы вообще похожи! — Это какие глаза надо иметь, чтобы сходство увидеть? — С кем ещё, господин, родство найдешь, тьфу ты! Их негодующее фырканье грозило перебудить всех актеров на привале. Князь быстренько приложил палец к губам. — Тише вы! — жарко зашептал он, — Ошибся, ошибся — и ладно! — За такие ошибки, человечек, знаешь что бывает… — Кукольник легонько клацнул зубами, но, увидев, как тотчас оскалился в его сторону Буфонем, слегка присмирел, и даже сделал шаг назад. — Ничего за ошибки не бывает, Князь всего, не беспокойся, — с ленцой произнес Буфонем, — Разве что рассердишь Кукольника — и он тебе жестоко отомстит — начнет чесать языком без перерыва, так ты ему со скуки душу отдашь. И расхохотался своим же словам. — Что, правда? — к мгновенной досаде Буфонема парень, казалось, услышанным впечатлился, и с неким странноватым уважением покосился на демона. — Неправда! — рявкнул Кукольник, тщетно пытаясь отгладить ладонью мятый рукав рубашки, — Мое мастерство… — с достоинством начал он, да закончить не успел. Буфонем раскатисто гоготнул: — Тумбочки чтоб скрипели и горшки чтоб звенели — вот и все твое мастерство. И секунды не прошло, как с громким хлопком исчез сначала Кукольник, после — Буфонем, а над поляной вспыхнули один за другим яркие огни, чтобы сплестись в пестрый, дрожащий клубок, полный проклятий, рыков и вскриков. — Прекратите вы! Буфонем! Куко… Кукольник, как тебя там! Прекратите! Буфонем! Да пусть же он скажет хотя бы, зачем пришел! Клубок замер, повис в воздухе. Хлопок — и демоны вновь обрели человеческий облик; помятые, взъерошенные, они торопливо латали магией прорехи в своих нарядах. — Зачем он пришел, мне и без того понятно, — просипел Буфонем, щелчком подшивая себе штаны у кресла — Позлорадствовать захотелось — чего тут ещё думать. Кукольник мелко захихикал — смех его был похож на скрип деревянных половиц, когда особенно не хочется шуметь, идёшь едва-едва, но тут или там скрипнет все равно. — А твой человечек умнее, чем ты сам, демон подворотен. Сказал бы, что стыдно таким быть — но значит, что придется признавать, мол, ожидал чего-то иного, а, коли по правде… — Вовсе я не его «человечек», — упрямо мотнул головой Князь, — Говори лучше, зачем пришел. Кукольник его возмущенным словам, однако, вовсе не смутился. Губы его растянулись в тонковатой усмешке, голову он наклонил слегка, будто пытаясь что-то в Князе рассмотреть такого, чего не видел ранее. — А чей же ты человечек тогда? — липковатым взглядом он прошёлся парню по распахнутому вороту рубахи. «Медальон!» — охнул про себя Буфонем, — «А ну как этот сын собаки учует медальон!» — Свой собствен… — Пойдем-ка лучше мы с тобой перепотолкуем, — Буфонем быстро подхватил Кукольника под руку, чтобы увести подальше, но тот идти за ним не пожелал, ловко вывернулся. — А нет-нетушки, говорить будем втроём, — демон увещевательно помахал тонким длинным пальцем, — Есть у меня идея, и человечка она тоже касается. Он нам пригодится. Буфонем недоверчиво хмыкнул. — Ну и говори тогда, чего быка за яйца тянешь? Кукольник округлил глаза. — Болтать болтушку там, где всё на свете может нас подслушать? Нет уж, уволь, ищи дурачье. Зайдем-ка к тебе в гости, в твой шатер. Буфонем и глазом моргнуть не успел, как Кукольник уже деловито подталкивал Князя в сторону запретного входа. — Нет, нельзя, не разрешаю! — взревел демон, но было поздно — оба они моментом скрылись в плывущих волной тяжелых тканях. «Чтоб тебя Саммам не принял! — выругался Буфонем про себя, в ярости топчась у собственного порога без малейшего желания туда отправляться вслед за гостями, — Хозяйничают как у себя дома!». Едкая беспомощная злость разобрала ещё и на Князя — сколько раз ведь говорил, что нельзя в шатер, а тот как будто и не думал сопротивляться. Но как быстро вскипел, так и мигом потух. Алые искры в глазах погасли, утонувши в черной тоске. За ним Гильдия идёт по пятам, не время голову забивать всяким сором. Тяжко вздохнув, Буфонем окинул взглядом темную поляну лагеря артистов. Совсем далеко, за садами, за рядком узких улиц щипали струны лирники в знатных домах, где не знали запретов комендантского часа. Во все стороны текли с аллей душистые ароматы жасмина, мешаясь с кислой вонью выгребных ям и нагретых за день солнцем навозных куч, раскиданных на полях за городом. Плеск. Плеск. Плеск. Соленые океанские воды бились о скалистые берега на севере и накрывали пологие земли на востоке. Вздохнув ещё раз, не менее тяжко, Буфонем, наконец, забрался в свой шатер. — Ты что же, ни разу человечка к себе на огонек не приглашал? — тут же запел на все лады ехидный голос, — Он как будто не ожидал… Демон, ни секунды не думая, рывком бросился навстречу скалящемуся Кукольнику, загнал его в два прыжка к матерчатой стенке и крепко ухватил за шею. — Ах как стрггхнашно, — хрипел Кукольник, с вызовом глядя Буфонему в клацающую пасть, — Хоть разорви в клочья, хоть мороки напусти, а все равхх…все равггххх… — Пусти его, Буфонем, — звонкий обычно голос Князя звучал пугающе бесцветно, — Пусти, не надо…думаю, он и впрямь тебе хочет помочь. Буфонем, поколебавшись, все же нехотя выпустил Кукольника, и тот осел на землю со все той же довольной улыбочкой, пусть и на раскрасневшемся, блестящем лице. Раньше встрепанные его волосы выглядели теперь совсем нечесаными, запыленными; сам он напоминал забытую на полке нелюбимую игрушку с нелепо вывернутыми руками-ногами и в костюме не по размеру, где широкие, в складку рукава набегали на пальцы до самых кончиков. — Ну… Добро пожаловать к демону в гости, — обратился Буфонем к Князю, неловко пожимая плечами, — Так я и живу…да вот. Князь в ответ только растерянно хлопал ресницами. Демон набычился. Как ни крути, а странно Буфонему было смотреть на свое жилище глазами человека. С начала времён повелось, что демонам, из огня рождённым, был нужен огонь для жизни, для магии, и потому, где бы демон ни останавливался, ему бы хорошо не забывать об этой своей нужде. По центру колдовского шатра Буфонема, посеред скудных пожитков, алыми всполохами горел костер до самой крыши — без дыма, без треска поленьев, без угольного смрада — витой столп танцующего пламени. А в пламени… — Это души, да? — упавшим голосом поинтересовался Князь, указывая на замершие в немом крике очертания лиц, то исчезающие, то вновь проявляющиеся в пляске огненных языков. Мужские, женские лица, старые, молодые — кого только не горело в рыжем костре. — Чего? — нахмурился Буфонем. — Это души? — громче спросил Князь, — Души тех, с кем ты…заключаешь свои сделки? Горят в вечном огне… — Что? — вылупился на него демон, — Нет! Нет! Ты чего ему наплел, а? — рявкнул Буфонем в сторону Кукольника. Тот благоразумно вставать не пытался, лишь весело сощурился на своего недруга. — Ни слова ему не сказал! Человечек, подтверди — а то этот ещё прибьет меня ненароком! — Никакой я тебе не человечек! — Ох, вы как те чайник и крышка, друг под друга леплены, — Кукольник раздражённо закатил глаза и демонстративно отвернулся. — Это вовсе не души, Князь всего, — Буфонем медленно, чтобы не пугать, подошёл к парню, и протянул руку к столпу — огненные языки верным псом ласково лизнули ему ладонь, — Это демонской огонь. Он подпитывает мою магию, ею же питается сам. В той подворотне, где я живу, для него есть камин, но в шатре камину, даже чаровскому, мало места, и я позволяю гореть привольно, как пожелается — да и, кажется, так ему больше по нраву. Огонь тлеет на всех тех страхах, которые я когда-либо читал в людях, потому они в нем проглядываются, эти страхи. Видишь, — указал он на лицо истошно вопящей женщины, проступившее тонкими линиями в пламени — курносый нос, складка на лбу, болезненно изогнутые брови, — Она больше всего на свете боялась птиц. Боялась, что налетят стаей и заклюют ее. Лицо в огне страдальчески скривилось, словно услышало буфонемовы о себе слова — и верно, брови стали похожи на очертания размашистых крыльев, а нос — на острый крючковатый, как у неясыти клюв. — Боялась? А сейчас… — Ну, сейчас уже не боится, — раздался визгливый хохоток с другого конца шатра, — Ты разве не знал, человечек? Буфонем у нас добряк каких поискать — избавляет людей от страхов начисто! Только вот одна незадача — вместе со страхами ненароком может прихватить твою душу. А без души чего бояться, верно? Впрочем, об этом говорить я и хотел, — заторопился Кукольник, увидев как Буфонем вновь на него оскалился, — За тобой, демон подворотен, отправили отряд из Гильдии, и будет он здесь, если не ошибаюсь, уже через три ночи. Тебе бы хорошо этот вопрос решить, иначе…– тут он красноречиво провел пальцем наискось по груди. Буфонем легонько вздрогнул, быстро глянул на Князя — нет, не заметил. Парень заворожённо вглядывался в блики огненного столпа, где женский лик сменился пухлым мужским личиком, заливающимся в крике, а после и оно пошло трещинами от самого рта, словно старый битый горшок. — Тебе-то что за дело до меня, все никак в толк не возьму, — спросил Буфонем. Кукольник скривился. — А ты подумай сам своей башкой бараньей! Ты хуже выдумать не мог, чем мне отдать долги душами самых знатных жителей города! Уж, конечно, мне есть дело, коли Гильдия поинтересуется, а какого такого… Губы Буфонема сами собой вдруг расползлись в ехиднейшей из ухмылок. — Уж, конечно, Гильдия интересоваться, куда души ушли, не станет, и ты сам это отменно знаешь. А вот покровитель твой, если узнает, что ты замешан в визите Гильдии в наши чудные края… — Не замешан я! — негодующе заявил Кукольник, — Вовсе не замешан! Это ты дел натворил, за тобой разгребаю теперь! — В одной дырявой лодке, стало быть. — И рядом не близко! — Не было бы близко — ты бы и нос свой в мой шатер не казал, и предупреждать бы не стал, ещё бы и похихикал за меня в своей крысятне, — Буфонем размашистым шагом подобрался к растерявшемуся от его слов Кукольнику, — Говори давай, чего хотел! Что, есть у тебя план, как избавиться от ищеек Гильдии? Хотя как же у тебя его может не быть? Что угодно, лишь бы только покровитель твой не узнал… Личико Кукольника исказилось от ярости — ноздри побелели и гневно раздувались, зрачки сверкнули пурпурными звёздами, волосы слетели на лоснящийся потом лоб. Он резко поднялся; теперь они с Буфонемом стояли нос к носу вплотную, дыша тяжело и прерывисто. — Все он знает, мой покровитель, — выпалил Кукольник резко, — Все всё знают — тебе спасибо! И всем давно начхать, один ты с этим моим секретом носишься как курица с яйцом, никак уняться не можешь! Давай-давай, человечку своему еще расскажи, будто ему есть дело! А хочешь — так я и сам расскажу! Ты там тоже славно выступил, скажешь, нет? Или все же насущным займемся? Буфонем насупился. — Была бы охота старое ворошить, — буркнул он, с крайним вниманием разглядывая блестящие носы своих сапогов. — Волшебно! А может, тебе есть что сказать, человечек? Чтоб уж сразу одним махом… — нетерпеливо махнул рукой Кукольник в сторону парня. Князь сощурился. — Буфонем, стало быть, разболтал другим демонам твой какой-то секрет? — Именно так. — А откуда Буфонем о нем узнал, об этом секрете? Оба демона моментом поскучнели. — Мы были когда-то друзьями, — процедил Кукольник, глядя куда-то в облака, — Ему я доверился… — Приятелями, — уточнил Буфонем поспешно, — Приятелями мы были. — Тебя-то я другом считал, змея кувшинная! — Да каким же другом, о чем таком говоришь? — выпучил глаза Буфонем, — Был бы ты другом — разве пошел бы против меня на смотре? — А кто же виноват, что у меня лучше выходит людей развлекать? — Хватит! Хватит! — Князь торопливо замахал руками, — Все я понял, а чего не понял — то значения сейчас не имеет. Расскажи лучше, чем можно помочь Буфонему. Что ты знаешь? Кукольник покосился на Князя, дёрнул круглым носом и принял до крайности важный вид. — А я бы от чаю не отказался, — заявил он, оттягивая небрежно длинные рукава своей рубахи, — Устал глотку драть с вами обоими. — Сам себе и заваривай, — пробухтел Буфонем, скрещивая руки на груди. Князь кинул на сварливца выразительный взгляд. — Да ну ты еще? — простонал он, — Он ведь такой же демон, как и я, ему чай сделать — одним щелчком. — Он ведь твой гость, Буфонем. — Да, я ведь твой гость, Буфонем, — Кукольник вальяжно упал в единственное в шатре кресло, уложивши манером короля руки на массивные, в золоте, подлокотники, украшенные резными головами рычащих черных пантер, — Хотелось бы, знаешь, побольше гос-те-при-им-ства. Чай я пью с жипотолью. Буфонем тяжело сглотнул. На его лице живо читалось построчно все то, что он думает и о Кукольнике, и о гостях, которых вовсе не приглашали, и о жипотоли, которую даже демонам достать не так уж просто, и потому придется залезать в запасы, и о гостеприимстве, которое есть категория относительная. Пара взмахов руками — тощезадый чайничек в паре с чеканной чашечкой (Саммам видит — самой мелкой на всем белом свете) подлетел к рукам Кукольника. Чайничек на весу накренился и в чашку из него полилась янтарная пахучая жидкость. Князь сморщил нос. Жипотоль не всем была по нраву, многие находили аромат этой травы подобным аромату прелой дыни, фаршированной постоявшими в тепле мидиями. Чашка упала в руку Кукольнику, чудом не проливши содержимое ему на пузо. — Благодарю, — чопорно произнес Кукольник, отпил с удовольствием, после чего вольготно откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза, расплывшись в улыбке. В шатре повисла гулкая тишина. — Да говори ты уже, сын собачий! — не выдержал разморенного вида демона Буфонем, — Сам же трещал, что времени в обрез. Чего тебе ещё? Пирога со сливами? Сплясать пикодику? Кукольник приоткрыл один глаз. — Твой путь будет нелегким, очень нелегким. Не спешил бы ты на него вступать, лучше бы сил набрался. А от пирога… Ладно, после можно и пирога, а сейчас к делу, — демон, что-то себе покумекав, быстрым движением прибрал со лба лежалые волосы, словно до того они мешали ему говорить, взгляд его сделался острым, внимательным, — Что знаю, спрашиваете? То и знаю, что Гильдия в город едет по просьбам некоего господина Панакоса. Быть может, знаком ты с таким господином, Буфонем? — Знаком. — И я знаком, — встрял вдруг Князь. Буфонем с тревогой поглядел в его сторону, что от Кукольника, кажется, не укрылось. Демон ему кротко улыбнулся. — Что уж тут, все вокруг знают господина Панакоса. Кто бы стал у такого видного, влиятельного человека забирать душу? Только последний болван, верно ведь? К счастью, есть тут у нас один… — Давай ближе к сути, — перебил его Буфонем. На Князя теперь он уже не смотрел — зато тот вперился в него, будто первый раз в жизни видел. — Ты у Панакоса душу забрал? Я…я же сказал тебе тогда, что не надо! — воскликнул парень. Буфонем вспыхнул. — Сам могу решать, надо или не надо. Что мне разговоры твои? — грубо отрезал он, — Он был свинья, а по свинье и топор. — Таких свиней, заметим, штук двадцать было, — скучающим тоном уточнил Кукольник, — Твой приятель Буфонем за твоей спиной устроил для кучки богатеев маленькое театральное представление у Панакоса дома. Говорят, было настолько БЕСталанно, что у зрителей натурально души из тел повылетали, хахаха. — Двадцать? — лицо Князя вытянулось, — То есть как — двадцать? Двадцать душ? Двадцать чел…людей? А этих-то за что! Они мне вовсе ничего не сделали! Буфонем чувствовал, что ему от слова к слову становится всё труднее дышать. «Парень смотрит на меня так пораженно, будто не знал до того, с кем дело имеет. С демоном! Не с домовиком, не с гномом, не с эльфом, кто ещё у них там в сказках ходит? С демоном, чья суть по сути — людские души забирать! И я…что я? Да нечего на меня так смотреть!». — У меня, Князь всего, был выбор, — хрипло произнес он, спустя молчание, глядя при этом почему-то в сторону Кукольника, — Мне нужны были души, и я мог забрать их в твоём театре — либо на выступлении перед гостями Панакоса, раз уж он мне попался в руки. Большой человек всегда может собрать вокруг себя много других. Я сказал ему — оставлю тебя в живых, если пригласишь на праздник тех, кого тебе не жаль. Он пригласил, я выступил — и вот… — То бишь, это мне надо тебе спасибо сказать, что ты в моем театре души не забирал? — вылупился на него Князь. — А мог бы и сказать вообще-то, да! — огрызнулся Буфонем сердито, — Не треснешь, не развалишься! — И вот что мы имеем, — влез между ними Кукольник, пружиной выскочивши с кресла, — Души Буфонем забрал, мне их передал, а господин Панакос, которому Буфонем зачем-то по-павлиньи раскрылся, возьми да и натрави на его след бойцов Гильдии. Но так как, хвала Саммаму, господин Панакос — человек дельный, чующий выгоду, а попросту — торгаш до глубины…кхм, да, то после моего к нему визита и часа увещеваний он милостиво согласился замять сей казус и отозвать гильдейцев — в обмен на собственную душу, конечно. Буфонем моргнул. — Он душу назад хочет? Да это же невозможно, у Саммама…или нет? Ты…ты ещё свою дань не сносил? — голос его дрогнул надеждой. — Не сносил. — Так давай вернём ее, эту душу бесову, да и все! Тут Кукольник несколько замялся, поиграл длинноватыми прядями, принял вид отсутствующий и как будто слегка блаженный. — У меня нет, — уклончиво заявил он, наконец. — Чего нет? — не понял Буфонем. — Души Панакоса. Всех тех душ — у меня их нет. Буфонему показалось, что надежда внутри него с грохотом, треском и клубами пыли осыпалась, словно старая стена замка Ваолина, часть которой, как поговаривали языки злые и завистливые, подточили местные крестьяне, уносившие в свои дома по кирпичику в течение последних лет десяти. — Да ты же сказал, что дани не сносил, Марион! — взвыл он в отчаянии, обращаясь к Кукольнику старым, доверенным именем. Кукольник от резкого вскрика весь сморщился. — Я и не сносил, — тон его сделался капризным, губы скривились, словно у дитяти, готового вот-вот расплакаться, — Но они не у меня. Они…они достались другому демону. У меня свои долги были, знаешь ли. На лице Буфонема тень за тенью поочередно промелькнули удивление, гнев, презрение и смертная тоска. — Кому ты их отдал? — требовательно спросил он. — Дойлиду. — Да ну бес его возьми, час от часу не легче! — Буфонем топнул ногой и с силой хлопнул ладонью по лбу. — Это плохо? — вмешался Князь. Буфонем остро глянул в его сторону — но поэт как будто и впрямь спросил не издёвки ради. «Думает, если гильдейцы прихватят меня за яйца, то договор наш будет расторгнут? Правильно ведь думает, — рассуждал он тоскливо, — Не перед кем будет держать ответ, и пиесу не для кого будет ставить. А ну как если не думает? Да с чего бы не думать — вон как надулся, когда понял про представление». — Плохо, — пояснил он Князю хмуро, — Дойлид — скотина хитрая, на уговоры не пойдет, в жизни назад ничего не отдаст. Все равно что в колодец иголку уронить. Ни обменять, ни выпросить, ни купить… — Украсть. Кукольник сказал это тихо, чуть ли не шепотом, но в шатре, кажется, до того не звучало слов громче. Тишину, наступившую вслед за сказанным, нарушил смачный непристойный звук — это Буфонем губами выделывал руладу за руладой, нервически закатывая глаза. — У кого украсть? У Дойлида? — Не лопни только, да не обделайся ненароком, — презрительно фыркнул Кукольник, — Есть у меня задумка одна… — Ну, теперь уж точно уверен, что ничего не выйдет. –…сейчас покажу что да как, — косо глянув на Буфонема, Кукольник широко взмахнул руками. Мгновенно перед ними появились четыре фигурки — небольшого размера и крайней уродливости деревянные куколки, первая из которых была зайцем с широкой улыбкой без передних резцов, вторая — дородной матроной в заломанной шляпе, третья — балдой с полувытертым злым личиком, а четвертая — покоцанным Рантифлером, героем-любовником сказания «О Рантифлере, семи девах и старом дедке». Все четверо болтались в воздухе словно на невидимых нитях, повесив безжизненные руки-ноги-головы, но, стоило Кукольнику что-то беззвучно, одними губами, шепнуть, а после щёлкнуть пальцами, как в блика пурпурных вспышек куклы начали одна за другой оживать. — Ты будешь мной, — ткнул Кукольник пальцем в зайца, и тот понятливо кивнул круглой, на шарнирах, головой, — Ты будешь Буфонемом, — указал он на матрону — та кокетливо прикрыла лицо драным веером. — Спасибо, — буркнул Буфонем. — Ты будешь Дойлидом, — кивок на балду, та в ответ радостно подскочила, — А ты будешь человечком, — обратился Кукольник к Рантифлеру, но тот внезапно несогласно покачал головой. — Отчего это? — вытаращился Князь на строптивую куклу, которая, заметив к себе особое внимание, в смущении закрыла деревянными ладошками рисованные глаза. Кукольник нахмурился. — Один момент, сейчас исправим, — он ловко ухватил Рантифлера двумя пальцами, словно кузнечика, и вместе с ним пошел подальше в угол шатра, полушепотом в дороге что-то настойчиво ему объясняя. Буфонем тихонько хмыкнул. Потом хмыкнул ещё, погромче да позначительнее. — Ладно уж, скажи, — не вытерпел Князь. Буфонем хмыкнул третий раз, не без удовольствия отметив, как зарделся поэт, понявший, что быстро раскусили его любопытствующую натуру. — Марион называет себя Кукольником, хотя на деле куклами своими не управляет, — многозначительным шепотком завел обрадованный демон, накренившись к Князю, как кумушка в гостях, — Он Эшу Высвобождения Сутей, а это значит, что из кукол своих, да и из любых иных вещей он вытягивает сердцевину их сущности, попросту делая их самими собой. А бывает и так, что некоторым куклам играть вовсе не хочется. — Бывает и так, что некоторым демонам играть хочется — да не можется, — громко парировал Кукольник, возвращаясь с переговоров — и, ощутимо, с успехом, — Прикройте рты, ради Саммама, и глядите внимательно, а то будете после переспрашивать одно и то же раз по сто. Взмах рукой — балда в воздухе завертелась волчком. — Это наш Дойлид, демон-архитектор, — пояснил Кукольник, после чего щёлкнул пальцами — и вокруг балды завились пурпурные нити, собой вычерчивая немалых размеров жилище, — Это Антилон, дом Дойлида, его крепость, его гордость. Дом этот он спроектировал сам, и он полон тайн, каких, наверное, даже сам хозяин до конца не изучил. Души Панакоса и его недрузей он хранит в подвале, где-то…кажется, здесь. Ох, а кто же это пожаловал? Кукла-матрона, переваливаясь из стороны в сторону, неспеша подплыла к сверкающим задним воротам, и вновь кокетливо прикрылась дрипаным веером. — Это, стало быть, ты крадешься? — спросил Князь. — Что? — взъерепенился Кукольник, — Нет! Это Буфонем! Ты что же, совсем не слушал? — Ты прости, запутался слегка, — с кротостью, достойной юной послушницы храмовника ОтцеМатери, улыбнулся ему парень. Кукольник недовольно поджал губы. — План таков: Буфонем из подвального хода — вот здесь –заберется в Антилон, выкрадет нужную душу и слегка побуянит в хранилище. Устроит там чародейский кавардак, — чтобы замести следы, и неясно было, сколько душ пропало. Вопросы? — Надо же, как складно у тебя выходит, Марион, — оскалился Буфонем, — Не подкопаешься, возьми да выполняй. А я вот что думаю: раз и план у тебя есть, и Антилон тебе куда более, чем мне, знаком, то, может, ты бы в заколдованные подвалы, полные чародейства и ловушек, сам сходил? — Сам бы, понятное дело, и сходил, кабы мне самому была в том нужда, — прошипел Кукольник, — Ты зелье вскипятил — тебе на него и дуть, разве не честно? И ты один не будешь. Пока крадешь, я тайком пригляжу за дойлидовыми полутенями, если тому вдруг придет в голову отправить их гулять по дому. А твой человечек, тем временем, с Дойлидом потолкует, мол, хочет построить театр, и ему требуется талантливый архитектор. Лучше в городе не найти… — На поклоны к демону? — вскинулся Князь, — Нет уж, увольте! Хватит с меня демонов! И я не… — Он не мой человечек, — тихо, но твердо произнес Буфонем. Взгляды их тотчас встретились — настороженный, взбудораженный — и мрачный, серьезный, — после чего Буфонем потупился, — Справимся вдвоем. Князя впутывать не нужно, нечего ему с Дойлидом дела иметь. Рантифлер и заяц, будучи не у дел, замерли на своих местах, беспокойно вертя головами туда-сюда. Кукольник насупился. — Ты ведь понимаешь, что Дойлиду весьма себе странно будет, коли я сам к нему опять заявлюсь, ещё и просто так? — Придумай что-нибудь, разве тебя нужно учить? Скажи, что сам себе желаешь новый театр, чем не повод? — И после отказаться? Дойлид далеко не дурак, чтобы… — Ну так придумай иначе! — рявкнул Буфонем. — Так ведь придумал уже, чтоб тебя Саммам не принял! — взвизгнул Кукольник, широко взмахивая руками, — И отменно придумал! Чел…парень придет, запросит театр, Дойлид начнет шипеть об особой цене, парень ему покажет свой медальон — и дело в шляпе. Спокойно уйдет, обещавши подумать и заплатить монетами, а ты тихо сделаешь, что нужно. Хватит уже рожи корчить, Буфонем! Думаешь, не вижу, что у юнца за цацка на шее болтается? Ему ни один демон ничего не скажет, нашел за кого бояться! Или, быть может, ты решил, что мне самому все это по нраву? У нас с Дойлидом была честная сделка, мне его обворовывать не с руки, и совестно даже, но с Гильдией будет куда сложнее разбираться, ты мне поверь. Давай-ка, человечек, помоги нам немножко, — льстиво обратился он к Князю, — Тебе и страхов нет никаких, только лишь поболтаться в доме полчасика, порассуждать с одним там себе мирным творцом о резных фасадах и мраморных колоннах. Князь недоверчиво поглядел на Кукольника, после — на Буфонема. — Хочу с Буфонемом переговорить с глазу на глаз, — решительно заявил он. — Не время тайнам, — певуче завел Кукольник, но тут же осекся, напоровшись на мрачный буфонемов взгляд, — Кажись, от одной крохотной тайночки худа не будет, выйду на пару минут подышать — воздуху с вами обоими отчаянно не хватает. Лёгким взмахом ладони он прибрал драгоценных своих куколок, а сияющие очертания Антилона, которые все так и плелись лиловой паутиной, решил намотать на палец, словно нитку, сбежавшую с катушки. Глядя на то, как сосредоточенно Кукольник оборачивает искрящуюся нить — вот-вот, казалось, запутается, да все никак — Буфонем краешком губ улыбнулся старым своим воспоминаниям. Судьба развела их с Кукольником давным давно разными дорогами, и вряд ли вновь когда-нибудь сведет, но в былые времена, когда они слыли друг другу приятелями, ему не раз доводилось наблюдать за этим маленьким, одному Кукольнику приятным трюком. Другие демоны к колдовским нитям относились беспочтенно, безо всякой привязанности — но Кукольник в них видел особое очарование, и часами мог сам себя развлекать, подобно пауку выплетая узоры и орнаменты, горящие после в воздухе по нескольку дней. «Плету-переплетаю, ниточки тяну, тайны распускаю» — напевал он негромко, и забавно расфыркивался, когда шутки ради Буфонем чаровством подплетал в его сложные лиловые кружева свою зелёную нить. Как давно это было. Так давно, что уже и не было вовсе. Наконец, Кукольник скрутил нить в плотный пурпурный клубок, уложил его в широкий карман своих мятых штанов, и обвел внимательным взглядом шатер, словно выискивая, чего ещё можно было бы в карман припрятать Ничего не найдя, пожал плечами и вышел, не забыв сварливо поторопить недорогих своих сообщников. «Не советую медлить, Буфонем. Ночь не бесконечная!». — А то я не знаю, — брякнул ему вслед Буфонем, — Вот же где суетливый малый, да? — бодро обратился он к Князю, но тот играть в игры с ним и не думал, молчал, сжавши в гузку суровый рот, — Ну что? — сморщился демон, словно кислого отведал, — Говори уже, чего хотел. Князь молчал. Буфонем глядел на него, и впервые, кажется, приметил, какой неспокойной, неуютной прохлады бывают цветом человечьи глаза. Словно осколки вечных льдов где-то близ Коррока, где демонам места нет. Словно бы всплески океанской волны после долгой мёрзлой ночи — обжигающие, но вовсе не пламенем. — Да не молчи же! — вскричал Буфонем, без сил больше смотреть на парня, но и отвести взгляда не имея права себе позволять. — Что тут скажешь, — Князь зябко вздрогнул, на вид будто очнувшись от беспокойного сна, — Я ведь говорил тебе, что душу этого Панакоса трогать не нужно, что не заслужил он ничего подобного. А теперь вот выходит, что ты тайком забрал целых двадцать душ…– в голосе его явственно проступило разочарование. — Такова природа моя, Князь всего — людские души забирать, — неожиданно спокойно отозвался Буфонем. Разговор этот был ему неприятен, но горько знаком. Не первый раз доводилось кого-то там да разочаровывать. — А уговоры нарушать — это тоже природа такая? — Не было у нас уговора, не лукавь! — Такого уговора, как ты почитаешь, на крови да на костях, может и не было, — голос Князя сделался громче, — А когда один человек просит другого, то это, знаешь, тоже уговор. — А я и не человек никакой, забыл, что ли? — Пусть так: когда друг просит друга, — с нажимом сказал Князь, рывком к нему подходя, и теряя, кажется, остатки терпения, — Без разницы мне, человек ты, демон или гусь хохлатый! Скажешь, ты и мне, получается, не друг никакой? Скажешь, мы с тобой тоже приятели? Буфонем застыл. Князь стоял к нему теперь совсем близко — слышно было, как тяжело ему дышится, как стучит гулко сердце, как толчками бежит по венам юная кровь. Друг-друг. Друг-друг. Друг-друг. Друг-друг. — Чего молчишь? — теперь уже Князем овладело беспокойство, он чуть не пританцовывал от нетерпения, — Приятели, да? — Нет, мы не приятели. Ты мне… — Буфонем запнулся, — Ты мне друг, я тебе друг, и я…кажется, ошибся я, поэт. Прости меня, я поступил неверно, — наконец, выдохнул он, и слабо улыбнулся Князь ему кивнул — без улыбки, но с ощутимым облегчением. — А вот этот твой огонь, — торопливо указал парень на столб пламени, — Он ведь…он боится воды? «Лишь бы спросить спросил». Лицо у Князя было растерянное, он как будто услышал то, чего не должен был. Или сказал, чего говорить не стоило. — Боится? Скажем так — разумно опасается, — ответил Буфонем. На этот раз Князь все же слегка улыбнулся. Они немного помолчали. — Мы с тобой сейчас заключим другой уговор, — сказал парень уже куда спокойнее, — Я помогу тебе, пойду на встречу с тем демоном, а ты вернёшь Панакосу душу — и не только ему, но и всем остальным. Каждому вернешь, у кого забрал тем представлением. — Но… — Не обсуждается, — отрезал Князь. Буфонем пожевал губами. Редко когда ему так не желалось говорить то, что говорить было должно. Все нутро будто скрутило узлом, сжало крепким, недобрым кулаком. И в то же время дурное, глупое, гадкое чувство — то самое, что когда-то тащило прямиком под океанские волны — настойчиво ласкало языком ему ухо. «Проверь. Узнай. Убедись». — Я лишь хочу сказать, Князь всего, что на такой уговор ты можешь просить и иную награду, — тихо произнес он, — Это большое дело — помочь демону — и ты вправе требовать с меня чего угодно. Можешь, к примеру, попроситься разорвать первый наш уговор. И тогда не нужно будет больше ставить для меня пиесу. Будешь…свободен. Князь, услышав это, в величайшем волнении вплел пальцы в свои светлые вихры. Взгляд его остекленел, устремился вдаль — он что-то лихорадочно высчитывал в уме. Друг…друг. Другдруг. Другдруг. Другдруг. И чье это сердце бьётся в висках? Буфонем не мог различить — то ли поэтово, то ли свое. — Да нам ведь с тобой и без того мало вместе осталось, — медленно пробормотал Князь спустя многие века своей задумчивости, — Нет уж, лучше верни им души, Буфонем. Верни — а мы с тобой все сделаем, как договаривались попервой. — Хорошо. Хорошо. Воля твоя. «Проверь ещё. Задай ещё вопрос». Буфонем открыл рот, но его мигом перебили. — Без дураков? — прищурился Князь, — Уговор? Настоящий? — Уговор настоящий, — зачастил Буфонем, — Верну двадцать душ, коли Дойлид их все ещё данью не отдал. — Данью? Что это значит такое — «данью»? Буфонем, однако, ответить не успел. Позади них треском битого стекла раздался заливчатый смех. Кукольник вновь сунул в шатер свою лохматую голову. — Быть может, вы уже наболтались, господа? — Князь согласен нам помочь, — сказал Буфонем, не пытаясь даже скрыть своей радости. Кукольник этим словам широко, с лаской разулыбался, и даже пару раз хлопнул в ладоши — только вот глаза его оставались все такими же пустыми и совсем не весёлыми. — Славно, славно, ах, славно! Давайте-ка тогда обговорим пару деталей. Он трижды их заставил повторить все то, на чем сошлись и что решили. Поспорили немного, попрепирались, сошлись. После Кукольник обратился к Буфонему. — Дойлид, насколько мне ведомо, обычно принимает людей днём, но днём воровать ты не сможешь, стало быть, нужно идти прямо сейчас. — Сейчас? — Лучше не придумаем, а у нас ещё есть три часа до рассвета. Чтобы магией не светить лишнего, пойдем кто куда — мы с Князем к парадным дверям, ты — к подвальному ходу, он на другом конце дома находится, впрочем… — Кукольник достал из кармана пунцовый клубочек и сунул Буфонему в руки, — Держи, приведет куда надо, — Он повернулся к Князю: — Человечек, ты дверь-в-дверью подорожничал когда-нибудь? — Дверь-в…? Ох, нет, только не это! Но было поздно — суетливым движением Кукольник уже колдовал узкую, тяжёлой чеканки медяную дверь, ручка-ладонь которой нетерпеливо, схоже с хозяином, зашевелила пальцами, едва успев материализоваться. — Берись за ручку и говори «Ворота Антилона», — голос Кукольника зазвучал непривычно жёстко, властно, и голосу этому никак не хотелось перечить. Князь кинул быстрый взгляд на Буфонема. Тот в ответ мелко кивнул. — Кукольнику можешь как мне доверять, — нехотя произнес он. — Да я ведь и тебе не доверяю, — округлил глаза Князь, но, подумав, за ручку все же взялся. Глубоко, с отвращением вздохнув, он произнес «Ворота Антилона», сжал металлическую ладонь — и тотчас исчез с громким хлопком в клубах серого дыма. — Сварливый какой у тебя человечек, — хмыкнул Кукольник, махая нервно рукой, словно девица — зелёной жирной мухе, в тщетных попытках отогнать от себя густой вонючий дымок. — Он не мой человечек, — коротко отозвался Буфонем. — Нет, не твой, — согласился Кукольник, — Он человечек того, чей медальон болтается на его тощей куриной шейке. И ты это знаешь. А он это знает? — Знает, конечно, — соврал Буфонем, но, кажется, не сильно убедительно, судя по мгновенно взлетевшим на лоб бровям демона. — Знает так знает, — пожал плечами Кукольник, — А чего не знает, то всегда можно и от кого-то другого узнать, верно? — Пять душ, — быстро проговорил Буфонем, мысленно ругнувшись. — Десять. — Шесть. — Десять. — Четыре. — Де… Что? Куда четыре? Так никто не торгуется! — Так я торгуюсь. Растрепешься — вообще ничего не получишь. — Уйму удовольствий получу. — Пять душ — последняя моя цена за твой язык без костей. И топай уже давай, поэт тебя там заждался. Его, бедолагу, небось ещё и вывернуло. Не нравятся ему эти дверь-в-двери. Кукольник с труднообъяснимым восторгом вдруг глянул на Буфонема. — Опять ты лезешь в то, что тебе сложно? — прошептал он почти с восхищением. — А то ты сам всегда выбираешь, когда все легко — огрызнулся Буфонем. — И то верно, — вздохнул Кукольник, то ли согласившись, то ли попросту не желая больше спорить, — Идёт. Пять душ — и ничего до поры поэт не узнает о том, чью защиту носит. Только хорошо бы тебе и с Дойлидом такой же уговор заключить — а то вдруг ещё и он трепаться начнет. Мягко улыбнувшись вытянувшемуся лошадиной мордой буфонемовому лицу, Кукольник схватился за ручку дверь-в-двери. — Ты там…просто присмотри за ним, ладно? Лицо Кукольника сковала странноватая гримаска. — Буфонем, добрый мой приятель, — нараспев протянул он, — Ты не волнуйся, делай, что нужно, а я о Князе позабочусь в лучшем виде. В целости тебе верну, чтобы ты личным делом смог растоптать его своей небезызвестной дружбой. — Марион, я… — Ворота Антилона! И Кукольник исчез, не оставив после себя ни дверей, ни дыма — будто никого, кроме Буфонема, в шатре и не бывало. Пару мгновений демон потерянно таращился в пустоту, опустив плетьми руки, после чего, яростно мотнувши головой, принялся колдовать проход для себя самого. Думать горькие думы он будет после — когда заставит отступить от своих берегов очередную волну ни на миг не утихающего Океана.