Продавец кошмаров

Помнить свое первое выступление артисту так и сяк выходит делом натуральным — как не помнить волнений, чаяний, быть может, неловкостей и обязательного облегчения, когда все позади, а зритель хоть как, хоть вяло, но хлопает в ладоши? Как не помнить — а Князь всего убей не помнил, и в иные вечера, когда мысль плелась позади кружек сидра, сидел себе за столом, и рассуждал — когда же был он, этот первый раз? И в голову ему неизменно приходили одни и те же три истории, каждая из которых могла быть равнозначно правдивой. Первым разом он мог выступить ещё в восемь лет — перед матушкой и тремя ее сестрами в канун праздника Сладкой репы, где принято было детишкам петь из года в год одну и ту же песенку: Репка сладка — солью присыпь. Стынет она на столе. Репка сладка — солью присыпь. Славный ждёт нас обед. Князь, тогда ещё слывший Князенком, за что-то надулся на одну из теток, кажется, Мэдэрит — та как будто матушке пеняла, мол, чего это ее сын залез в ведро с селёдками руками по локоть. И когда пришла пора петь Реповую песенку, то, нахмурившись, он громко пропел: Репка горька — кто посадил Пукал на грядке, поди. Репка горька — кто же садил? Известно кто — Мэдэрит. Чехвостили его четыре женщины весь оставшийся день, но сама матушка ругалась без привычного пыла, а в одну секунду и вовсе не смогла сдержать мелкую украдкой улыбку. Князенок тем случаем уяснил — своего зрителя он везде найдет. Где больше, где меньше, но зритель отыщется. Вторым разом считать можно было день, когда ему исполнилось шестнадцать лет. Многое произошло в тот день: ещё с утра парень принимал поздравления, а уже вечером, поспешно расцеловав рыдающую матушку, пришлось ухватить котомку с пожитками и скорым шагом направиться в Орут, ещё не до конца понимая, что назад пути ему нет. За что его выгнали из родного местечка, то Князь расскажет когда-нибудь сам, коли пожелает, но хорошо ему вспоминалось, как он, после ночных дорог, утренних бдений и дневных сбитых ног, забрел в таверну у самого леса — оголодавший, растерянный, тоскующий. И как, чуть отпивши вина, с непривычки, решил вдруг спеть песенку для всех иных забулдыг, протирающих штаны на рассохшихся лавках. Забулдыгам песенка про Людора-жнеца и Людору-пастушку пришлась по душе, они громко приветствовали «менестреля», стучали кружками по столу, и в этих нестройных звуках Князю впервые за все то время, что он покинул отчий дом, слышалась если не радость, то хотя бы покойность. Он ведь мечтал найти свою судьбу с самых малых лет? Значит, все, что с ним сейчас происходит, ведёт к тому, должно было случиться, начертано алыми чернилами на свитках Истинной Истины, что упрятаны от людских глаз в заалтаре Великого храмовника ОтцеМатери в городе Потнике. Третим разом мог быть первый его выход на подмостки театра. Своего театра — те моменты, когда он, прибиваясь то к одной, то к другой труппе, развлекал толпу чужими безвкусными речами, за выходы он не считал. А свою труппку он сколотил уже в двадцать два года — и вот тогда, разведя в первый раз руками перед десятком недотепистых крестьян, которые новомодной пиесы понять, вестимо, не могли, и пришли поглазеть только лишь на ярко намалеванные солнца со звездами на кулисах за его спиной, Князь ощутил себя истинно счастливым, как ощущает себя человек, безвозвратно утерявший дорогую сердцу и памяти вещь и нашедший ее в кармане штанов три дня спустя. Счастье это было мимолётным, большего пожелалось уже на следующий день, но было оно, это счастье, и Вороновый менестрель опять занимал все его мысли — уже не как добрая сказка на ночь, но как единственно ценная цель. **** Князь и не заметил сперва появления Кукольника — занят был тем, что стоял на четвереньках и отправлял к праотцам каждую частичку магии, которая его перебросила от буфонемовой палатки на каменистую землю неизведанной окраины города. Дело было хлопотливым, пот струился по лбу, ладони взмокрели. «Никогда больше в эти двери не сунусь, пусть хоть сто демонов охотятся за мной, хоть волки клацают зубами у ног, хоть орлы…!». — Вставать собираешься? — сварливо полюбопытствовал голос над самым ухом, — Или ждёшь того, кто пожелал бы пристроиться рядом? — Не жду я никого, — коротко бросил парень, и, пошатываясь, начал кое-как подниматься. Ответить бы демону шуткой, но не до шуток было совсем, — Неужто вам всем нравится вот так летать? — все же не вытерпел он, припомнив безмятежный взгляд Буфонема, когда тот впервые предложил ему ухватиться за ручку. — А тебе, человечек, разве нравится трястись часами на кривой повозке да по каменным дорогам — та-тах, та-тах? — тут же вернул ему вопрос Кукольник, рукой изобразив что-то навроде крутого холма, откуда повозке следовало бы катиться, — Никому дверь-в-двери не нравятся, но потерпеть ради дела можно и должно, не треснешь. Повторим ещё раз… — Да уж повторяли, — поморщился Князь, — Дай лучше оглядеться, откуда бежать придется, коли дело худо станет. Надо же…– изумлённо пробормотал он чуть погодя, когда толком сумел присмотреться сквозь слезы в глазах. Они очутились на улице, полной богатых домов красного кирпича, взлетавших вверх витиеватыми кто на что горазд башнями. В оконницах домов горели фонари, ворота охраняли каменные львы с тяжёлыми лапами и хмурными мордами, виноградные лозы ползли по стенам, укрывая их мягкими бородами — но как бы ни были они красивы, ни один не мог сравниться с самым странным домом, какой Князю когда-либо доводилось встречать, и у порога которого они сейчас неловко топтались. Это как будто и не дом был вовсе — в свете факелов, дорожкой проставленных вперёд, серед построек высился гигантский каменный куб идеальных пропорций словно бы сплошняком выточенный из единой скалы. В нем не было ни одного окна, не заметны были хоть где-нибудь входные двери, а с плоской крыши, словно волосы бродяги, неряшливо падали на стены буйные зелёные заросли — целый сад разросся наверху. — Вот тебе и Антилон, — кислый обычно голос Кукольника зазвучал непривычно серьезно, — Снаружи он прост, затейлив внутри. Ровнехонько такой, как и его создатель. Не стоит недооценивать Дойлида, пусть даже поначалу он может показаться простаком. Сам убедишься — демон этот и хитер, и жесток. Князь кинул на него быстрый взгляд. — Но обхитрить его все же можно, так? — Обхитрить можно даже Мамушку Лису, — Кукольник ответил ему таким же быстрым взглядом, — Пригладь-ка патлы, выглядишь так, словно с неба свалился! Парень торопливо прошёлся ладонью по всклокоченным вихрам, с досадой ощупал влажные от земли колени. — Мне Буфонем новый костюм колдовал, когда у Панакоса были, — сказал он так, будто хотел нажаловаться. Кукольник его словам неожиданно улыбнулся. — Похоже на Буфонема, очень похоже. Всегда смеялся, что я кукол своих ряжу, а сам своим… — Я ему не кукла! — Впрочем, тебе и впрямь надо что-то придумать, негоже в таком виде… — не слушая, Кукольник что-то сам себе прикидывал в голове. Глаза его вдруг полыхнули пурпуром, сузились от удовольствия, — Давай-ка мы тебе одну штуку попробуем. Он резко взмахнул рукой, закружил запястьем, будто взбалтывая масло из молока. Князь ощутил, как сотни маленьких иголочек впились в него, мелко закололи во всех, без исключения, местах. — Ай! Ай-яй! Да ну ай же! — И во-все не бо-лит, — распевно протянул Кукольник. «Где же оно не болит, когда ещё как болит!». Князь хотел было открыть рот, чтобы ругнуться покрепче, но только собрался с мыслями, как боль сию секунду прекратилась. Кукольник тем временем плавно провел рукой снизу вверх неприличным жестом, будто лаская женщину — перед ними в воздухе разлилось черной лужей длинное тонкое зеркало. — Поглядись. На тебе наряд одного из Сыновей Науки. В Инсанитивенту значимым мужам в обязательном порядке повелось изучать некую из Семи Великих Наук: медицина, геометрия, анатомия, высокие искусства, ораторские умения, алхимия и предсказания, — поучал Кукольник, пока Князь, выпучив глаза, дивился на новые свои одежды, — Побудешь тем, что из предсказателей. Коли Дойлид засомневается и решит тебя испытать, то не опростоволосишься. — Что же я, по-твоему, ему скажу? — округлил глаза Князь, — В предсказаниях не силен, уж простите. — То и скажешь, что в голову придет, — спокойно ответил Кукольник, — Демоны так же, как и люди не видят дальше своего носа, Дойлид и хотел бы, но не уличит тебя во лжи. Князь пожал плечами и вновь глянулся в зеркало. На нем красовался диковинный наряд, состоящий из сшитых по спине штанов и рубахи небесно-голубого цвета с расшитыми по тонкой газовой ткани золотыми звёздами. «Хотя бы без юбки дело обошлось. А что живот видать…не так уж дурен этот живот, доложу я вам, чтобы его все время прятать. Тем более, если местные моды требуют…». — Эти одежды случаем не позапрошлой эры? — поинтересовался он, повернувшись боком и придирчиво себя оглядывая. Кукольник тем же стыдным движением заставил зеркало исчезнуть — под негодующие князевы вскрики. — С чего это вдруг такие мысли? — Бывали случаи, — уклончиво отозвался Князь, но любопытного взгляда на себе не выдержал, признался, — Буфонем мне на встречу с Панакосом юбку наколдовал. Оказалось, что люди в городе так уже сто лет не носят. Визгливым хохотом Кукольника можно было бы напугать десяток мелких неслухов. — Тише ты, — зашипел Князь, опасливо косясь в сторону дойлидова дома. Косился, впрочем, зазря, оттуда, даже выглянуть было неоткуда. «Неужто ни единого окошка нет? Какое мрачное строение!». — Да что же тише, — радостно хрюкал Кукольник, отирая поочередно то левый, то правый глаз, — Буфонем и есть Буфонем, в лучшем своем виде Буфонем. «Так хочу на людях появляться! — закривлялся он, пародируя зычный буфонемов голос, — Но что там люди делают — кому интересно? Как выглядят — да бес их знает!». Умора! Дуралей какой! Всегда таким был. Князь сощурился. В хохоте, забывшись, Кукольник не выглядел таким уж скользким угрём. Чуть разрумянившись, отбросив, словно надоевшую маску, привычное брюзгливое выражение, он был почти приятной, располагающей наружности. Как будто и не демон вовсе, а так…сосед-знакомый. — Ты недурно знаешь Буфонема, да? А как же так случилось, что вы расплевались? Князь и не надеялся на честный ответ, а зачем спросил — как будто бы из извечной дурной привычки своей прекращать чужой смех, который ему непонятен, обоюдной неловкостью, за что тут же себя мысленно обругал. Кукольник перестал гоготать; круглое личико демона рассекла ехидная ухмылка, только вот глаза улыбаться и не думали. — Буфонем вообще тебе обо мне рассказывал? — Ну…немного, — соврал Князь, не желая быть невежливым сверху нужного. Кукольник зацокал языком. — «Немного» бы он не справился. Не из тех демонов, кто умеет «немного». Стало быть — не рассказывал вовсе. Можешь быть гордым, человечек — ты, получается, единственный во всем Инсанитивенту знакомец Буфонема, которому он не поведал моих историй. Немалая честь, надо признать, — Кукольник задумчиво глянул вдаль, словно перед собой видел нечто совсем другое, кроме как стройные ряды чужих домов, — А что, скажи, тебе известно о Гильдии охотников? — О Гильдии? — Князь слегка растерялся, — Да ничего особенного, что всем известно, то и мне. Что они демонов ловят. Что их города вызывают, если с демонами совсем беда, и что стоят такие вызовы городу обычно чуть не половину казны. — А знаешь ли ты, каким образом гильдейцы ловят демонов, чтобы получать потом свою половину казны? — Не знаю, конечно. Гильдия свои секреты за семью замками прячет. Кукольник шевельнул было рукой, как делал всякий раз, когда ему требовались фигурки и его пурпурная магия, но как будто сразу же передумал. — Времени нет, — скуксился он, и в какой раз суетливо поправил свой кушак, — Времени очень не хватает. Коротко по длинному будет. Чтобы ты знал, люди демонов в старые времена отлично ловили и сами. Изничтожали только так. Вот с нынешними справляться куда сложнее — потому-то люди и вынуждены были заручиться поддержкой. Так они создали Гильдию. Ну и, конечно, позвали к себе демонов, чтобы те им помогали бороться с… — Подожди, — перебил его Князь, — Хочешь сказать, что святоши из Гильдии, которые за одно подозрение в сделке с демоном грозятся костром, используют демонов, чтобы бороться с демонами? И есть демоны, которые на такое пойдут? Пахнет бреднями из таверны Историй Не Для Всех. — Так ты пронюхайся хорошенько! Да, говорю! — теперь Кукольник глядел на Князя со злостью, от напускного равнодушия и следа не осталось, — Уж я то знаю! Я сам был таким вот гильдейским демоном. Были времена, когда я вынужден был выслеживать… Ходил из города в город, служил людям. Я — и ещё таких же несколько, в основном, подневольные, хотя были и те, кто находил в этом свое изощренное удовольствие. Как-то раз между гильдейцами и демонами случилась стычка. Пострадали и те, и другие, и в той сумятице наша группа перестала быть группой. Некоторые демоны бежали, некоторые остались. Я сумел исчезнуть, не желал больше этим заниматься. Через дороги странствий, через месяцы скитаний попал в Инсанитивенту. Здесь демоны слыли сильными, и я искал возможности защититься, раз и навсегда покончить с теми делами. Меня приняли, но, уж конечно, ничего не зная о моем несчастливом прошлом. Никто не знал — кроме Буфонема, с которым я сдружился, и, в порыве надежды быть понятым, доверил тайну. Нужно ли говорить, что Буфонем при первом же удобном случае всему городу растрещал мой маленький секретик? Просто так! Потому что захотелось! Вот мы и расплевались. Какими бы низкими делами в своей жизни не занимался господин Марион — а я многое делал, чем не горжусь — ниже, чем дружище Буфонем, пасть попросту невозможно. Кукольник вызывающе выпятил подбородок и хмуро уставился на Князя, ожидая его ответов. А тот не знал что сказать — и демона это секундное замешательство, видимо, разочаровало до бескрайности. Плечи его поникли, пурпур в глазах потускнел, а пыльные мятые штаны стали будто ещё более пыльными и мятыми. — Я думаю…думаю, что он очень сожалеет об этом, — торопливо произнес Князь. — Да ну если бы, — Кукольник вяло махнул рукой, — А и не важно уже, давно это было. Вот что тебе надо помнить, человечек — что сделалось с одним, то сделается и с другим. Буфонем знает, чего хочет. Куда лучше, чем ты сам, знает. Будет нужно — кинет и тебя через плечо, не задумается. Князь в ответ нервно рассмеялся. Все вокруг начинало ему казаться каким-то бесталанным, несмешным, гротескным балаганом. — И ты мне все это говоришь на пороге демонового дома, куда я вовсе не хочу идти, и только затем здесь, что надо помочь Буфонему и тебе заодно? А что если я сейчас же в демонах разочаруюсь, соберусь и совсем уйду? — Говорю с тобой, чтобы ты правду знал, только и всего, — пискнул в ответ мигом насторожившийся Кукольник, — Расторгнуть с Буфонемом договор ты все равно не можешь… — Но помогать ему влезать в чужой дом договора не было. Только пиесу поставить. — Челов… Князь, ты чего? На будущее я тебя учу, не сейчас же заднюю… — А я вот, может, уже сейчас не желаю с ним дел иметь. Кукольник, смекнувший что к чему, растекся лебезивой улыбкой. — Да ну брось, — протянул он, — Кто же его знает, этого Буфонема, вдруг он с тобой и не будет так мерзок… — Так ведь что сделалось с одним, то будет и с другим? Ты так сказал? — Ты сам вопрос мне задал — я тебе ответил на него, — демоново лицо раздраженно сморщилось, — Давай, человечек, не мни лапками мамино пузо. Времени все меньше и меньше. Идёшь ты или нет? Князь, на момент задумавшись, недовольно на него глянул и коротко кивнул. — Вот и отлично. Тогда держи. Пригодится. Из широкого кармана штанов Кукольник достал сияющий клубочек. — Сунь нитку в ухо, — приказал он, отматывая на палец нитку с клубка и отдавая ее Князю. — Чего? — Сунь нитку в ухо, говорю, — Кукольник жестами начал показывать, что и как надо делать, и эти нетерпеливые движения Князя возмутили особенным образом. Что же он, сельский неприкаянный, не понимает обычных слов? — Зачем это мне? — с неприязнью он уставился на нитку в руке Кукольника. Кукольник ответом так громко цокнул языком, что с ворот соседнего дома шумно слетела неясных размеров птица. — Ты же говорил, что понял все! Ох, люди! Лю-ди! Ещё раз — ты идёшь к Дойлиду, болтаешь с ним о том, о чем придется, пока Буфонем не даст мне знак, что все нужное утворил, а я уже дам знак тебе, если буду видеть, что пути из дома свободны. — От кого свободны? А если будут не свободны? — зачастил Князь, но Кукольник вопросов то ли не услышал, то ли услышать не пожелал. — Нитью мы друг с другом будем связаны, — продолжил демон, — Я буду слышать будто твоими ушами, а ты… — Буду будто твоими, понял. Дальше-то что? — Нет же! — топнул ногой Кукольник, — Не так это работает! К чему тебе мои уши сдались, сам подумай? Ты будешь слышать то, что я говорю. Может хоть так соображать станешь получше! — Да откуда же мне знать про всю эту магию твою, — начал оправдываться Князь, — Ты когда говорил, что дашь мне знак, я думал, что в окне рукой махнешь, совой крикнешь или ещё что в этом духе. — Много ты тут окон видишь, человечек? Князь ещё раз вгляделся в гладких граней куб. На душе стало совсем паршиво. — Давай свою нитку, — буркнул он. Засовывать нить в ухо оказалось делом совсем не чародейского, а очень даже обывательского толка. Было гадко и больновато, кололо и шумело, но что занятно — левое ухо его как будто превратилось в бездонный колодец, и в него свободно помещался едва не весь клубок. — Тише-тише, не усердствуй чрезмерно, мне тоже оставь, — Кукольник споро выхватил другой кончик нитки из князевых пальцев и, наклонившись, торопливо начал запихивать его в свое ухо. И пары секунд не прошло, как пурпурная нитка, побледнев, растворилась в воздухе. Князь заморгал, осторожно повертел головой туда и сюда. — Она…а она есть ещё? — Есть, — Кукольник, слегка рисуясь, отошёл от него на пару шагов, — Когда придет время, я заклинанием заставлю ее поработать. А пока все, пора идти. Твоя задача — заболтать Дойлида. Моя — следить за тем, чтобы по дому не шныряли дойлидовы полутени, встретить Буфонема и проводить его к подвалам. Задача Буфонема — исправить все те непотребства, из-за которых мне приходится тратить прекрасную ночь на какую-то… — А Буфонем ведь точно сдюжит? — Князь очень старался, чтобы голос его звучал как можно более беззаботно, но вышло это у него, судя по обострившемуся взгляду Кукольника, не так и хорошо. — За Буфонема ты не переживай, — нехотя процедил демон после короткой паузы, — Он и впрямь в подобных каверзах хорош, на него Дойлид точно не подумает. Ну и за меня переживать тоже не нужно, если это, конечно, здесь вообще кого-то тревожит. У меня, хвала Саммаму, есть кому за меня заступиться. Главное, чтобы Дойлид не поймал Буфонема, все остальное проще тыквенных семян. Иди. Буфонем тоже прибыл, околачивается на другой стороне дома. — Откуда ты знаешь? — Знаю. Иди уже, — Кукольник неделикатно подтолкнул Князя в плечи, и тот кубарьком побежал к дому по мощеной дорожке. — А как…так а где тут…? — он обернулся, но Кукольника уже нигде не было, словно растворился в седоватом тумане, путающимся в низкой траве. «Демоны!». Князь воровато огляделся. Вблизи монолитная стена, из которых был сделан дом Дойлида, оказалась вовсе не сплошного серого камня. Это оказалось искусное — виртуозное даже — переплетение тончайшей каменной соломки, которая складывалась в мудреные узоры, где место нашлось и цветам, и фруктам, и птицам, и рыбам, и зверям, и таким тварям, которых Князь до того в глаза не видел. Узоры мерцали неброско, но дорого; казалось, что вся эта роскошь отлита из лучшего серебра, какое только можно отыскать на весах знающих ювелиров. Пальцем Князь тронул одну из линий, что была частью тела диковинного существа — рыбины с широкой тупой мордой и осоловелым, без искры, глазом. Во рту рыба держала гранат, увенчанный по боку махонькой короной. «Что за легенда? Буфонем не сказывал о такой. Может, Порпору дать роль такой вот рыбищи? Обернем его в одеяла… А Буфонем пусть бы ловил. Ну, это уже на второй спектакль. Да будет ли второй спектакль? Да с чего бы быть второму… Ай!». Князь отпрянул и быстро сунул в рот опеченный палец. Рыба на стене сияла иначе — темнее, раскаленным металлом. От стены перло теплом — даже жаром — и линия за линией, одна за одной трубки начинали как будто мягко плавиться, не теряя очертаний, но меняя свой цвет. Пораженный Князь смотрел на то как серебристые звери величаво расходятся, птицы взлетают ввысь, а растения припадают в разные стороны, будто в борьбе с сильнейшими ветрами. И минуты не прошло, как в стене, обрамленной почтительно расступившимися фигурами и фигурками, появилась массивная деревянная дверь. Ручка на ней была в виде груши — увесистая, сочная и как будто слегка неприличного вида. «Как же не хочется мне заходить в эту коробку, кто бы знал, кто бы знал!». «Ты в дом-то вошёл? Человечек! Отзовись!» Князь вздрогнул. В левом ухе его противно пищал знакомый въедливый голосок — да так, что прошибало до затылка. — Нет ещё. «Чего?» — Нет ещё! «Так чего же ты стоишь, бубенцами звенишь? Заходи — и начнем уже дело. Буфонем тут рядом со мной тебе передает пожелания здравия и просит шевелить хиленькими конечностями». — Да иду я! Иду! Бесовы вы…бесы! — Князь ухватился за грушу и резко потянул на себя. Дверь неохотно подалась. Парень стоял на пороге темного коридора, где не видно было ни моры, ни мары, да и встречать его как будто никто не желал. — Есть ли тут кто? — громко спросил Князь. Прохладное эхо поднимало его слова, несло куда-то высоко наверх. «Кто. Кто. То. О.». — Могу ли зайти? — «Зайти. Йти. Ти. Ти. И». «Стой на месте. Дойлид не любит названных гостей. Только после его приглашения. Он к тебе выйдет сам. Ну или Дойлида тебя встретит, но этого, конечно, хорошо бы не случилось». — Что за Дойлида? А что плохого в Дойлиде? — всполошенно поинтересовался Князь, уловив в голосе Кукольника неприятно задумчивую нотку. Тот, однако, отвечать не думал, но было уже и без нужды: по глазам внезапно ударил свет — а вместе с ним в коридоре появилась чья-то массивная, с фонарем в руке, фигура. — Господин Дойлид? — Не совсем, птенчик. Как следует прищурившись, Князь все же разглядел свою ошибку: перед ним стояла дама. Необычайно высокая, плечистая, дородная, с хищной улыбкой на красивом волевом лице. Все ее черты были крупны, леплены от души; от мощного лба волосы уложены были в темные пышные косы, перехваченные позолоченными лентами. Но достоин похвалы был взгляд того мужчины, который мог охватить всю её красоту, не споткнувшись перед тем о пышную грудь, которую дама, не без очевидных трудов, упрятала в чрезмерно тугой корсет желтого, в цвет канарейки, платья — и которая бесстыдно выбивалась из него, словно волна на неспокойном море. Вырез платья дамы украшен был алыми перьями, которые платью будто и не подходили вовсе, но придавали облику ещё большую помпезность, если то вообще было возможно. Пухлые пальцы её украшали увесистые кольца, на шее висела тяжёлая золотая подвеска, изображавшая фигурку, объятую язычками пламени. Князь ещё добрых пару мгновений пялился на то, как ноги человечка вязнут в мягкой складке грудей, словно в барханах зыбучих песков, прежде чем завести с дамой нужный ему разговор. — Доброй ночи, госпожа! — он льстивейшим образом улыбнулся, — Ничтожнейше прошу извинить за столь поздний визит. Разрешите представить себя — все вокруг меня зовут Князем, и я — владелец лучшего на всем белом свете театра. Знаю, что явился без приглашения, но уж простите — как ни старался, не смог иначе, а дело, меж тем, срочное. Могу ли видеть господина Дойлида? Есть к нему важный и крайне выгодный ему разговор. Улыбка дамы стала шире и как будто ещё плотояднее. Она поразительно резво двинулась к Князю — и тот почувствовал себя слегка даже смущенным, чего при женщинах с ним не случалось с юных почти лет. — Выгодный? — басистый голос её был крепче рома, — Пришел к моему брату по делу, птенчик? — Именно так, госпожа. — В эдакую тёмную ночь? И не страшно было тебе? Темные глаза дамы лукаво заблестели — то ли свет фонаря в них заплясал, то ли вспыхнули в самой глубине желтые, опасные искры. «Демоница! — всполошился Князь, но тут же себя осадил, — Что надо признать, имеет логику — сестра демона не может быть никем иным, кроме как демоницей, верно? Ну что же…пусть даже и так. Я уж, кажется, с демонами больше делов имею, чем с людьми». Он лихо вскинул голову, ответив даме вздернутой бровью и бодрой ухмылкой. — Ни чуточки, госпожа, не было мне страшно ночью. Ночи боится только тот, кто представлений не имеет, чем ночью можно заниматься. Демоница его ответу расхохоталась — да так звучно, что эхо, не выдержав подобных раскатов, рассыпалось на мелкие осколки, усеяв пол меленькой крошкой звуков и звучаний. «Ха!». «Ах!». «Хи!». «Хо!». «Умеют ли демоны тихо смеяться?». Ошалевшему Князю припомнился визгливый смех Кукольника, громкий рогот Буфонема…Кажется, эта дама их обоих оставила далеко позади. Кажется, позади она оставила даже шумы водопада Карагелы, которые слышны за час до того, как их увидишь. — Ух ты, дерзкий какой! — отхохотавшись, она игриво щипнула Князя за щеку, отчего тот взвился чуть не на весь свой рост, — Иди за мной. Проведу тебя к Дойлиду. Пообщаетесь. Призывно махнув ему рукой в золоте, она направилась вглубь коридора. Князь, стоя как и стоял, негромко прочистил горло. После хмыкнул погромче. Ещё громче. И ещё. — Хотел бы я в дом идти, да вот не знаю, можно ли? — наконец, с жаром прошипел он, прикрывши рот рукой. «Иди быстрее, чтоб тебя Саммам не принял! Дойлид ведь пригласил тебя!». Князь почувствовал себя дурачком. — Он не приглашал, это Дойлида была, — буркнул он лишь бы не оставлять Кукольнику последнего слова. «Это был Дойлид». — Нет, я с дамой беседовал. «Эта дама и была Дойлидом». — Дойлидом…? — парень хотел было спорить, но в голове завертелась вдруг внезапная догадка, — То бишь…стой, этот демон меняет облик, как ему угодно, так выходит? «Нет, не так, — коротко ответил Кукольник, — Но это Дойлид. После поймёшь. Иди за ней». Выругавшись на глупых демонов, глупую их магию и глупое неумение объяснять все как должно, Князь, наконец, вошёл в Антилон. Дверь за ним тотчас захлопнулась, будто закрытая невидимой рукой. В то же мгновение свет десятков фонарей залил коридор. Не удержавшись, Князь громко охнул. Куда там дворцу Панакоса и его человечьим приземлённым богатствам перед тем, что он видел сейчас своими глазами! Все здесь было подчинено природе, было самой природой — и было воссоздано аккуратной, умелой, мастеровитой рукой. Путь вел его по черному мраморному полу, имитировавшему темные лужи с прозрачной корочкой серого льда. Стены горели золотом и багрянцем, потолок был выложен из чистой бирюзы сложнейшей мозаикой. Была ли осень в Инсанитивенту подобной той, что сейчас царила в этом коридоре, Князь не знал, но уверенно можно было сказать — настоящей осени пришлось бы соревноваться с этой в естественности своей. То, что парень, оглядывая Антилон снаружи, посчитал отсутствием окон, было на самом деле ловкой ловушкой — сквозь паутину невесомых плетений извне великолепно просматривалась вся улица. Все здесь казалось натуральным, таким, как должно, лучше и выдумать нельзя. «Этот Дойлид и впрямь отменный архитектор. И, наверняка, могущественный демон, коль сумел выстроить себе такие хоромы». Последняя мысль Князя чуть отрезвила, заставила нахмуриться. Сможет ли Буфонем с ним побороться? «Он и впрямь в подобных каверзах хорош». Можно ли доверять Кукольнику — ещё один вопрос хороший… — Беги же сюда, птенчик, — дама, пройдя значительно поперед, зазывала его теперь в одну из комнат в конце коридора. Князь ей ласково улыбнулся и с силой закивал. — Дела идут хорошо, кажется, Дойлиду я нравлюсь, — шепнул он под нос так, чтобы Кукольник услышал. «Не обязательно. Не расслабляйся». — Что это значит — «не обязательно?». Он со мной весьма приветлив. Или, выходит, у него со мной игра такая? В ухо ему грузно, шумно выдохнули. Князь с раздражением понял, что где-то там, далече, Кукольник наверняка закатил свои лупатые глаза. «Дойлид — Эшу Разделения. Его способность — создавать бесконечные копии себя, их он называет полутени. С их помощью он строит все свои чудесные здания, такая у него рабочая сила. Но и не только копии он делать умеет — в его власти отделять от себя некие фигуры, которые тоже являются частью его сущности. Дойлида — так он зовёт эту часть — его любимица. Сестра, жена…» — Все вместе? — весело присвистнул Князь, — Надо же, как у демонов бывает! «Как будто у людей не бывает! Мы просто не лукавим сами перед собой, облекая надуманной моралью обыденные плотские…» — Ладно-ладно, понял я все. Стало быть, если этой… Дойлиде я пришелся по нраву, то не обязательно придусь по нраву самому Дойлиду? «Не обязательно, да. С Дойлидой куда приятнее дела иметь, чем с ним самим. Не дай себя обмануть. Но ни в коем разе не поддавайся на ее предложения разделить с ней ложе». — Теперь уж точно не поддамся, — хмыкнул Князь. Веселая улыбка вдруг пробежала по его лицу, догадка хлестко стукнула по голове, — А сам-то ты делил с ней ложе, а, Марион? «Не важно. Иди скорее, и…». — Делил, стало быть. А когда делил, то знал ведь, что страстно обнимаешь часть Дойлида, а не просто фигуристую демоницу? И снова громкий выдох в ухо, на этот раз — полный возмущений. «Не твое псиное дело, человечек! Что у тебя ко мне за вопросы? Забыл, с кем беседуешь? Забыл, чем занят? Стоишь там, и сам с собой бормочешь, как припадочный! Дойлид догадается, если уже не догадался…!». Посмеиваясь злобному шипению в ухе, Князь, чуть приободрившись, потопал в комнату. «Добрая шутка все делает лучше. А что не делает — то лучше и сделать нельзя», — так размышлял он, не переставая дивиться со вкусом выстроенным интерьерам. Комната, в которую он попал, тоже была расписана жёлтым и багряным цветами. Одна стена будто и не стена была вовсе, а сплошное окно, глядевшее на заснувший город, остальные же украшались тяжёлыми резными панелями из темного дерева сложных узоров. Такими же были и стулья со столами, и плоские лежанки с высокими спинками. Прохаживаясь, Князь тронул сиденье одного из стульев — точь-в-точь осенняя листва! Рука коснулась нежнейшего шелка… — Добро пожаловать в Увядшие Хоромы, мастер Князь. Князь мигом обернулся. Из дальнего угла ему кланялся коренастый крепкий мужчина с внушительно широкими плечами и круглыми хитрыми глазками на простоватом, добродушном лице. Мужчина, заприметив, что на него смотрят, широко улыбнулся, демонстрируя отсутствие передних зубов — и улыбкой этой мигом растерял весь свой панибратский вид. Оставшиеся зубы его были остры, словно клыки у зверя, косая морщина на носу и густые черные брови придавали ему вид хищный, опасный. Но вот мужчина прибрал улыбку с лица, ставши вновь выглядеть весьма благообразно и даже слегка недотеписто. Князь сглотнул. Прав был Кукольник, ох как прав. Непростой это демон, и его обдурить не будет легко. — Господин Дойлид, я полагаю? — Верно полагаешь. Чем нужен мастеру-предсказателю в столь поздний час? Голос Дойлида звучал угодливо, пусть и чуть насмешливо, но Князь не мог отделаться от мысли, что маленькие глазки демона всего его оглядели вдоль и поперек. Сам же он решил начать с того, что всегда выручало, и что лишним не слыло ни в одной из мудреных ситуаций, в которых он до того бывал — присыпать собеседника щепоткой неприкрытой лести. — С большим почтением, — тут Князь поклонился, — У вас я первый раз. И дом ваш вне сомнений — произведение искусства. Увидел я немного, признаю, но что увидел — как же восхищает! Как будто на родине очутился на мгновение — у себя дома, имею в виду, в лесах близ Орута. — Похоже, да? — Дойлид чуть развел руками, то ли гордясь убранством комнаты, то ли желая получше показать гостю свой желтый, плотный, расшитый черными журавлями халат. Поверх халата на шее висела толстая — с палец, не меньше — золотая цепь, украшенная тем же, что и у Дойлиды знаком — фигуркой человека, объятого пламенем. — Похоже! Ещё как похоже. Ещё чуть-чуть — и птицы запоют. — Птицы? Можно и птицы, — легко сказал Дойлид, и дважды хлопнул в ладоши. В ту же секунду комната наполнилась звуками, какие бывают в лесу после дождя, и даже носом можно было почуять запахи прелой листвы и мелких лужиц в рыхлой земле. — Магия! — Князю и лукавить не пришлось. Дойлид довольно ухмыльнулся. В князевом ухе прошелестел завистливый вздох, но никаких иных слов Кукольник, судя по всему, решил до поры не говорить. Дойлид хлопнул в ладоши ещё раз — по стенам словно бы зажурчали прохладные лесные ручейки. — Всего лишь механика, мастер Князь. Наука и механизмы — вот и все чудеса. Я много где бывал, много чего видал, и в доме своем люблю делать те уголки, которые особенно запомнились. Да, впрочем, ты же не просто так на дом мой глазеть пришел, правда? Что-то подсказывало Князю, что заяви он, мол, никаких иных целей не было у него, кроме как любоваться демоновым обиталищем, то Дойлиду это было бы только в радость. И все же тот смотрел на него с прищуром, выжидательно. Явно желал внятного ответа. — Я…я…– с важным видом начал Князь, — А где же ваша прекрасная сестра? — Сестра? — Дойлид, кажется, слегка удивился, но тут же отчего-то повеселел, — Сестра отправилась за угощениями. Мы гостей принимаем достойно — даже незванных. Сейчас позову, коли надо сестра. И он торопливо скрылся за дверями. «Кой бес тебе понадобилась эта женщина?» — Ревнуешь, что ли? — бормотнул Князь в пустоту, — Время тяну, только и всего. А это что, он опять переодеваться будет? Ну, превращаться там, делиться или что он делает? «Будет, ещё как будет. Дойлид любит играть с людьми. Ему представляется, что он самый умный демон на свете, хитростей его никто не понимает и не может раскусить. Натуральный враль. Он тебе сказал, что много где бывал — так и это неправда. От самого возгорания живёт в Инсанитивенту, а хоромы свои украшает воспоминаниями забредших к нему путников. Никогда не видел он никаких лесов Орута… а я вот видел.». — А что там Буфонем? «Почти на месте. Хорошие нам новости — других полутеней Дойлид по дому гулять не пустил, сосредоточился на тебе. Пусть так и остаётся. Хвали его побольше, глядишь, все ладно-складно и пройдет. Он любит похвальбы, необычайно тщеславный демон». — Да уж разве он один такой демон. «Чего?» — Проголодался, птенчик? В комнату вошла шумная, чуть встрепанная, будто наспех собиравшаяся Дойлида. В руках она держала большой чеканный поднос, на котором румянилась, едва не растекаясь, аппетитная желейная хурма, блестели ароматные булочки, таял мягкий, с зеленью, шоколад, и дымилась чаша ароматного отвара. Чуть погодя притопал и Дойлид, так и не стерши с лица внимательного прищура. Глядя на них, таких неуловимо похожих, но совершенно разных в характерах своих, Князь очередной раз подивился тому, что люди…то бишь, демоны эти есть одно целое, и в дядистом насмешливом Дойлиде прячется пухлогубая кокетливая хохотуха. Как же странно это все. Куда его только судьба занесла? Благодарить ли ее за такие истории? — Угощайся, родной. Сказали дойлиды это хором, при этом весьма настойчиво. Князь поспешно взял в руки мягкую хурму, которая тут же испачкала ему пальцы. Вкус был великолепнейшим, аромат дурманил разум, и на секунду забылось все на свете — лишь бы вязкая сладость никогда не сходила с языка. «За местную хурму и душу продать не зазорно», — подумалось Князю, но мигом он себя оборвал, и с набитыми щеками воровато поглядел на демонов — не читают ли те мысли? Не считается ли это договором? Но демоны лишь ухмылялись, глядя на него, и что-то между собой шутили про то, что шоколад, дескать, с навозом немудрено перепутать. И шутили. И шутили. И шутили. И не было тем шуткам конца. — Ну же, мастер Князь. Не томи — зачем пожаловал? — Ищвещ…прошю прошения., — Князь совершил могучий глоток и без разрешений умостился на одну из расписных кушеток, — Известно зачем, господин Дойлид. По своим пророческим делам зацепился сегодня языком с одним тут ясновидящим в трактире. Говорит, что лучше вас архитектора мне не найти для моей задумы. Как услышал о вас, то быстрее ветра побежал, позабыв все приличия — делать заказ. — И что же это за заказ такой? — поднял брови Дойлид. — Театр, господин Дойлид! В жизни я предсказатель, а в душе — театрал, сколотил труппу себе и людям на радость. Хочу у парка Водотряски выстроить небольшой театрик, чтобы зрители не только актерами моими восхищались, но и тем, что увидят внутри. И снаружи, конечно. Чтобы огни сияли как солнце в озерах Коловарана… — Это я был там, да. Помню эти озера, — кивнул Дойлид. «Не было его там никогда!» — Тише ты, — шикнул вбок Князь, и только после сообразил, что Дойлид никого, кроме него самого, слышать не может. — Прошу прощения? — лицо демона вытянулось. — Говорю — ше-пот лист-вы лесов Орута пусть напоминает шелест кулис, — извернулся Князь, — И чтобы зеркала сияли звездами небес над Никодимой. — И в Никодиме я бывал. Видел те звёзды. Их блеск передать можно в лучшем виде — всего-то и нужно, что набрать силийского стекла. «Смех да и только! Демоны без крайней нужды зада от подушек не поднимут, Дойлид ни единого разочка даже за городские ворота сам не выходил.». Князь внимательно поглядел на приветливо скалящегося ему демона. Сестра-жена родом из себя самого, природа вокруг — из камня и чужих воспоминаний… — А что ещё вы видели? — спросил парень. Дойлид с удовольствием поскреб затылок, вслед за ним украдкой повторила безызящное движение и Дойлида. — Чего мы с сестрой видели, того и десяти ночей не хватит описать, — важно начал он, — Но могу кое-что показать, мастер Князь. Идем, проведу тебя по Антилону немного. Идем-идем. Поглядишь на синие поля Полидора… — И на Пряные Паперти храмовника Исталина, — присоединилась к нему Дойлида. — И на Маковые моря Неведанных Земель. — И на Млечные дороги племен Лагора. — И на Навозные кучи Бадера! Ха-ха! Смеюсь я так! «Ну и любит же он смешки про навоз!» «Куда вы тащитесь, бес вас раздери! Куда вы тащитесь!». Князь изо всех сил старался не отвлекаться на разъяренный шепоток, но сделать это было не так уж просто — шутка ли, когда сыпят проклятиями прямиком тебе в ухо! И все же даже кукольников суетливый гнев не мог отвлечь его от искренних восхищений роскошью комнат Антилона. Нет, это определенно был не дом Панакоса с его поражающими, но истинно человечьими атрибутами доброй жизни. Здесь же ковры походили на россыпи звёзд в ночном небе, колонны вились вверх столетними дубами, лестницы были словно скалы, где место разве что горным козлам, столы не уступали гладью древним тихим озерам, расписные сундуки прятали богатства, какие сыскать можно лишь в темных гулких пещерах. Каждая деталь, будь то резная ручка двери или пестрая плитка мозаики на полу, находилась на нужном месте, в гармонии с окружающим. «Возвращайтесь-ка откуда пришли! Саммам упаси вас спускаться в подвалы сейчас! Буфонем уже готов идти назад! Прощайся потихоньку!». Сердце Князя радостно дернулось. Буфонем справился! Стало быть, и ему уже скоро можно уходить. Другое дело — как уйти, ведь после увиденного неприлично будет заявить — не нужен мне никакой театр! Он выдохнул и остановился посеред длинного коридора с летящей поверху тонкой лестницей незнамо для кого (разве для летучих мышей?). — Господин Дойлид, вы…вы редкий мастер, — начал он, — Я, знаете, сам объездил мест немало, и сразу распознал человека, мир повидавшего так же, как и я. Все, что вы делаете — великое, поистине волнующее душу и сердце искусство, и врать не стану — истинной целью моей жизни теперь будет дать вам заказ на лучшую постройку, какую вы мне сможете придумать. Но прошу великодушнейше простить, делать я это буду куда позже, нежели думал до того. Кажется мне, что пришло мне в голову провидческое озарение — я и моя скромная труппа ещё не доросли до величия вашего таланта. Куда нам до Подсолнуховых Долин, ну право! Или до Мнимых Мостов? Мы, вне сомнений, рады будем… Князь все частил и частил сладкими речами, однако, что-то явно пошло не так, как должно. Вместо добрых улыбок на лице обоих дойлидов проступили одинаково неприятные ухмылки. «Болтай-болтай» — так говорили они, а парень уже и счёт потерял всем своим «прекраснейшим», «талантливейшим» и «чудеснейшим». –…одним словом, заказ свой — который обязательно будет, вижу своим ясновидением! — я решил отсрочить на крайне недалёкое «потом», — наконец, закруглился тарахтеть Князь, повесив тем самым в воздухе неловкое, тягучее как мед в молоке молчание. «Я же велел потихоньку!» — Так это не одним словом было, — проговорил, наконец, Дойлид. Голос его меж тем был спокоен и деловит. Глаза блестели из-под насупленных бровей, а крепкие плечи как будто стали вдвое шире. — Пожалуй, что и не одним, — решился бестолково согласиться Князь, которому подумалось вдруг, что за последние недели уж слишком часто он рискует жизнью в богатых домах каких-то самодуров, пусть то люди, пусть то демоны, провались они все козе в трещину. «Коли выйду с миром отсюда, то месяц из шатра выходить не буду! Два месяца! Здоровый сон, яблоки по утрам, славная девушка в постели и новая пиеса в мыслях. Что мне надо еще? Точно не это все!». Тяжёлыми шагами Дойлид подступался все ближе. — Ты, мастер Князь, говоришь, что я как будто молодец в своем искусстве, так? — спросил он будто бы в раздумьях. — Даже слепой сказал бы то же самое, — горячо уверил его Князь. — А знаешь, в чем ещё я молодец? — В искусстве разводить сады? — Князь сделал шаг назад, и натолкнулся на Дойлиду, которая погрозила ему пальцем, после чего несильно, но очевидно ухватила за плечи. — Ох, я извиняюсь, госпожа, что наступил… — Еще я молодец, мастер Князь, в том, чтобы чуять брехню, — Дойлид по-звериному повел носом и оскалился, — Чтобы кто-то ко мне заявился и ушел просто так, ничего не попросив — нет, не бывает такого. Да и хвалебства твои уж больно приторны. В добром слове надо меру знать, понимаешь? Как в глину песку больше нужного не добавлять. Как в пироги слив не перекидать. А ты сластишь. Нет, уж извиняй, не верю я тебе. Точно ли ты провидец? Точно ли актер самого лучшего на свете театра, а? От этих слов Князь вспыхнул. Он и забыл уже давно, чтобы его уличали на лжи. Всяко бывало — когда хлопали, когда и палками гнали, но чтобы кто-то хоть раз сомневался в его способностях ясновидца? — А я хозяин театра, не просто актер, — неохотно пробубнил он, впервые за многие дни не зная, чем ещё едким ответить. Он с силой повел плечами, но руки Дойлиды ответом легли тяжёлее. «Бесов Кукольник. Хвали, хвали! Вот и дохвалился!» — Ах, ты хозяин? Ну, для хозяина я сделаю чего угодно. Давай, мастер Князь, мы с тобой все же заключим сделку, как ты поначалу и хотел. Я тебе построю что надо, жалеть не будешь, обещаю. — Да у меня ведь золота нету, — пискнул Князь, которому ладони демоницы начали ощутимо сжимать шею, — Я же и говорю — готов я, с радостью! Платить пока нечем! Вот годиков через пять… — Пять — это долго. Да и платить можно не одними деньгами. Дойлида на этих словах гучно расхохоталась прямо Князю в ухо, а тот, изо всех сил жмурясь, об одном только молил ОтцеМать — чтобы Кукольник ни секундочки этого смеха не упустил, все услышал так же остро, как и он сам. — Ч-чем же ещё могу я заплатить? — пробормотал он, — Неужто господа желают…меня самого? Теперь, к тайному неудовольствию Князя, звучно расхохотались оба дойлида. «И все-то здесь меня норовят унизить. Не то что бы горел желаниями прыгать к демонам в койку, но и пренебрежение такое как будто даже оскорбительно!». — Нет, мастер Князь, свои портки ты при себе оставь — ещё пригодятся, — отсмеявшись, сказал Дойлид; в его глазах вспыхивали и гасли желтые кошачьи искорки, говорить он стал как будто вкрадчивее, — Мне с тебя будет другая польза. Знаешь, как говорят — за собственный дом и души не жалко. Так вот в моих силах построить тебе такой дом. Детям его отдать будет не стыдно, те своим отдадут, а те — своим. Ну а с тебя я возьму особую плату… «Вот и оно…». — Детей мне рано думать ещё… — Заберу у тебя, мастер Князь, твою душу за свою работу. — Душу? Но…но как же? Никак нельзя забрать у меня душу, господин Дойлид. — Да это можно, — Дойлид добродушно на него посмотрел, — Все можно, коли знать — каким образом. — Разве же вы демон, господин Дойлид, чтобы душу забирать? И не мала ли плата — целый дом за одну душонку? — Так я и не за одну. Ты же хозяин театра. Труппа у тебя, стало быть, есть… — Там и актеров-то всего ничего… — Театр тебе выстрою — побольше сможешь набрать. И тебе выгода, и мне. — Да, но…– Князь замолчал, подбирая слова, — Я, наверное…я все же не могу. — О, ты даже не представляешь, сколько всего ты можешь. И как театр твой будет зазывать людей. Я тебе устрою. Сам будет звать, без глашатаев. И сам усаживать, и сам кулисы раздвигать… Внезапно Князь будто своими глазами увидел все то, о чем говорил ему Дойлид. Великолепное здание, не большое и не маленькое, белого благородного камня, с изящными колоннами и лёгкой крышей, под которой вились винограды и плющи. Этот театр и впрямь был способен говорить с людьми, сам мог быть актером, сам был участником действа, сам был ему декорацией. Этот театр был постоянен, не чета трескучим подмосткам на колесах — и ему, Князю, выходит, больше не нужно будет никуда катиться бурями и ненастьями навстречу бегущей от него судьбе. Он мог бы взять себе в театре комнату. Мог бы две комнаты взять. Мог бы полноправно назвать Инсанитивенту своим домом. Мог бы с миром в убаюканной душе забыть о детской, маленькой, ничтожной своей мечте найти того, кто отдал ему когда-то медальон… Медальон! — Вы все верно говорите, господин Дойлид, только я и впрямь не могу, — Князь, словно очнувшись от крепкого сна, под удивлённым дойлидовым взглядом принялся шарить рукой по груди, — Мне нельзя ни с кем сделки заключать, я уже обещался другому сделкой, вот! — деревянными пальцами вытянул он, наконец, свою подвеску-звездочку. Губы Дойлида искривила совсем уж кислая усмешка, глаза колдовски зажелтели — прятаться теперь ему вовсе не было нужды. Он с усилием провел широкой ладонью по жестким волосам. — Ну и к чему, спрашивается, Управитель Сердец шлёт мне своих мелких человечьих прихлебателей ещё и в ночную пору? — бормотнул он хмуро то ли сестре, то ли сам себе, то ли Князю, — Тебе что-то велено мне передать? Так бы и сказал сразу, зачем глупые представления устраивать? — Нет, — покачал головой Князь, мягко высвобождаясь из ослабевших рук Дойлиды; мысли его забегали, добрые предчувствия забились в груди, — Уп… Управитель не знает, что я сюда пришел. Я на будущее желал присмотреться. Услышал в трактире про ваши умения, загорелся убедиться…Когда мы с ним разойдемся, я бы и впрямь хотел иметь свой театр. — Не разойдетесь, — скучно сказал Дойлид, — Можешь по сторонам зазря не вертеться. Странный ты парень, мастер Князь, очень странный. Но раз уж есть у тебя свое обязательство, — тут он кивнул на медальон в князевых пальцах, — то и дел с тобой у меня быть не может. Договоры Дойлид чтит, так и передай. Но хорошо бы ты донес, своему покровителю, что и ему самому неплохо бы лишний раз не искушать, и следить получше. Сам посуди. Ночь на дворе. Заявляется ко мне человек, который почти сам душу предлагает. Сложно устоять. Он облизнул губы и безыскренне рассмеялся, глаза его при этом злобно поблескивали. Дойлида, стоявшая рядом, выглядела надменно, словно знатная дама, которой торговка на базаре предложила свиной требухи вместе вырезки. Больше всего на свете Князю хотелось расспросить демона, где же искать ему этого самого Управителя Сердец, но как тут спросишь — сразу ясно станет, что он с ним толком не знаком. — Передам, — кивнул он, — Все передам. И прошу простить великодушно за недопонимание. Пожалуй, это я просто ошибся. Поддался глупому воодушевлению, чего-то сам себе надумал не того… — Пожалуй, что и так, — угрюмо пробубнил Дойлид. — Но я обязательно ещё вернусь за заказом! — Будем ждать, — фыркнула Дойлида. — А сейчас мне, кажется, пора идти. Я ведь могу уже идти? — громче нужного уточнил Князь. «Давно пора! Буфонем уже десять минут как выбрался из дома». — Можешь, конечно, мастер Князь. Сестра тебя проведет. Рад был знакомству. Ты ещё заходи. В любое время заходи, — проговорил Дойлид так, что каждое слово человеку понимающему — а Князь был именно из таких — твердило «чтоб глаза мои жёлтые больше тебя, ослиного сына, не видели». Парень торопливо поклонился, и потянулся вслед за плывущей впереди Дойлидой, отягивая свои впервые показавшиеся ему неуместными тонкие одежки. «Неужто все кончилось? Не верится. Буфонем справился! Вернусь домой — весь день буду спать! А после репетиции, поставим, наконец, этот бесов спектакль — и никогда ни с одним демоном больше не свяжусь, ни невольно, ни добровольно!». — Славный ты птенчик, — у самых дверей Дойлида вдруг остановилась, не давая ему выйти. Князь выдохнул. Последний рубеж — и вот она, свобода. — И мне было за честь иметь дело с такой благородной дамой, — учтиво поклонился он, после чего ухватил мощную кисть Дойлиды, и, стараясь поменьше думать об архитекторе, пылко ее поцеловал. Дойлида по обыкновению своему гулко захохотала, но, очевидно, в недюжинном смущении; на круглых ее щеках пятнами засмуглел румянец. — Славный, — повторила она, и, не дожидаясь ответов, вытолкала его из коридора, после чего припечатала дверью. С минуту Князь пусто глядел в усеянное звенящими звёздами небо, не желая ни двигаться домой, ни вызывать на разговор Кукольника. Странная слабость его охватила, тем паче ему хотелось побыть одному, побыть никому ничем не должным, поразмыслить в тишине о том, что сказал ему Дойлид. Тот, кого он сам звал Вороновым менестрелем, здесь известен как Управитель Сердец. Известен! Стало быть, можно его отыскать. И если удастся… «Ты освободился уже, человечек? Чего так долго? Случилось что?». — Все в порядке, — пропыхтел под нос Князь, — Я уже вышел, у входа стою. «Так и топай тогда от входа. Иди к дубу, что у красного дома. Жду тебя там. Поторопись, у меня нет времени торчать тут всю ночь!» То и дело переругиваясь с голосом в ухе, минут десять Князь искал нужный дуб, что было весьма себе непросто (» — У красного дома! — Да тут все дома красные! — У того, что краснее всех красных!»). Наконец, он приметил сутулую фигурку Кукольника у дерева, которое дубом определенно не было, но спорить уже не рождалось в душе ни сил, ни желаний. — Все вышло как надо? А где Буфонем? — Вышло как вышло, — пожал плечами Кукольник, чикая пальцами между ними невидимую нить, что неожиданно было больно, и показывая ему узкий черный сосуд с крышкой в виде четырехликой головы человека, — Все души тут. Уж не знаю, зачем мне морока все их возвращать, коли требовалось только Панакосу, но Буфонем настаивал… — Где он? Домой отправился? — волей неволей Князя охватило разочарование. Неужто демон ни капельки не переживал за него и не любопытствовал, как у него ловко вышло надурить Дойлида? В конце концов, ради Буфонема он и старался, даже можно сказать, жизнью рисковал. Кукольник слегка замялся. — Я сам его домой отправил, — нехотя проговорил он, — Он захворал маленько. Ловушки Дойлида не все прошли ему даром. Попался, задело слегка. Глаза Князя расширились. — Что с ним? Он ранен? — растерянно спросил парень. В голове его никак не укладывалось, как может быть такое, чтобы могущественного Буфонема что-то могло задеть, пусть даже и «слегка». — Все с ним будет хорошо, с твоим Буфонемом, — туманно ответил Кукольник, и принялся быстро что-то шептать. В секунду в воздухе появилась дверь-в-дверь с призывно шевелящейся ручкой. — Ступай к нему, человечек, раз уж так печешься, — едко сказал Кукольник, — Души я сам отдам всем тем, кому они нужны, и останется только надеяться, что Панакос упросит Гильдию не ехать в такую даль ради глупейших инцидентов… Но Князь его уже не слушал. Сказавши «спасибо» и нетерпеливо кивнув, он схватился за ручку, лишь мгновение спустя осознав, что вовсе ему не страшны эти кувырком перемещения. Сейчас всё его мысли занимало одно — что с демоном случилось и может ли он чем-нибудь помочь. Знакомое чувство, будто копытом лягнули в грудь, встретило его как старого знакомого, на землю он упал тяжело дыша, с кругом головой, но пришел в себя быстрее обычного — перед ним в трёх шагах раскинулась черная луковица нужного ему шатра. На неверных ногах он побрел к нему, с силой дёрнул за шнур у входа. — Буфонем! Буфонем! Как ты там? Могу я зайти? Ответа не было долговато. Наконец, сквозь тревожное кваканье ранних озёрных лягушек и шелест листвы от северных ветров (кажется, днем обещалась гроза) он расслышал хрипловатый голос: — Не заходи, нет, нельзя. Все со мной хорошо, Князь всего. Завтра…обсудим. Все хорошо. Ни секунды больше не размышляя, Князь ввалился в шатер. — Я же велел…– голос Буфонема слабо замолк. Посередине шатра все так же горело пламя до самого потолка, только цвета оно было темнее, местами вовсе черного, сплетенного с густым вонючим дымом. А рядом со столпом огня на подушках лежал Буфонем — бледный, обессиленный, не сумевший даже снять свою рубаху, обнажив кое-как одну лишь руку. Увидев Князя он приподнялся, хотел было запахнуться, но рука не слушалась, и он лишь скрипнул зубами в досаде, после чего откинулся вновь на подушки, утомленно прикрыв глаза. — Не смотри печально, Князь всего. До завтра я оклемаюсь. Дойлид, сын беса, не так прост оказался, ну ведь и я не дурак. Оставил ему в подвале заклятие Заднего Ума. Покражу он увидит, но подумает, что сделана она ещё семь лун назад, оттуда и начнет поиски. Только Время и меня без подарка не оставило. Сын беса, — повторил Буфонем, оскалившись, — А я ведь сделал как ты просил, Князь всего. Все души из подвала вытряс, всех тех людей. Кукольник вернёт. Все вернёт. Завтра мы уже сможем репетировать. Ну, может, послезавтра… А Князь будто и не слышал шороха его речей — никак не мог оторвать глаз от руки. Она на человеческую если и походила, то весьма себе отдаленно. Ссохшаяся черная конечность с корявыми крючковатыми пальцами, беспомощно скребущими по подушке — вот чем была эта рука. Приметив настороженный взгляд, Буфонем, закусив губу, все же кое-как накинул на хворое плечо свою рубаху. — Иди. Мне надо отдохнуть. — Могу ли я помочь тебе? — Не можешь. — Принести тебе воды? — Коли есть желание прикончить меня, то неси. — Могу ли тогда просто остаться? — Это ещё зачем? Вопрос был здравым, и тем паче Князю неприятным, что он и сам ответа на него не знал. И все же уходить он и не думал — вместо того кинул подушку рядом и упрямо сел на нее, вперившись в Буфонема так пристально, словно тот должен был начать чувствовать себя лучше от одного только этого настырного, требовательного взгляда. — Так и будешь сидеть до утра? Сам ведь устал, иди отдохни. Ничего со мной не будет. Не в первый раз. — И со мной ничего не станется. Просто послежу за тобой, пока не уснёшь. Мало ли что понадобится. Твоя рука…? — Заживает. — Болит? — Да, — помявшись немного, ответил Буфонем, — Сильнейше. Князь осторожно как мог, стараясь лишний раз не касаться угольной бугристой кожи, подбил подушку под буфонемовым плечом. Тот немного осел и медленно закрыл глаза. — Хуже сделал? — виновато пробубнил Князь. — Нет, что ты. Лучше. Много лучше. Утро неумолимо ползло по земле, в шатер не проникая, но наползая на него, укрывая от бархатной ветреной ночи. Гроза уже ворчливо рокотала где-то вдали, воздух был свеж и прозрачен, травы низко стелились по земле, напугавшись дождя загодя. Сложно сказать, кто из них задремал раньше — но последним, о чем помнил Князь, прежде чем устало нырнуть в бесцветные, сухие как костер посеред летней ночи сны, была слабая улыбка Буфонема. Демону понравилась песенка, которой Князь баюкал его, напевая негромко: В доме большом — нет ни души. Хоть песни пой, хоть пляски пляши. В доме большом нет даже коз. Только лишь Дойлид бубнит про навоз.