люди, которые

      Когда Кафка возвращается, первое, что она замечает, — это то, что в ее комнате пусто.       Багровые стены наполнены тишиной, не смята заправленная темным пледом кровать, закрыт шкаф с коллекцией ее любимых пальто.       Охотница проводит кончиками пальцев по слегка запыленной пластинке старого джазового граммофона. Не тронутый, не тронуты пластинки, сложенные на полке цветными пятнами.       Ничего не изменилось с тех пор, как она ушла.       Келус не осмелился ни брать, ни использовать то, что принадлежит ей, как если бы высшей ценностью было ее собственное сущестование, присутствие, которое нельзя утратить.       Подорвать доверие — значит потерять, значит увидеть в ее лице злость, гнев или отвращение и остаться умирать с высеченными причинами на его маленьком хрупком теле.       Келус боится. Келус этого не хочет.       Стелларон учится слишком быстро, но, кажется, совсем не тем вещам, которые стоит познавать недельному птенцу.       Кафка лениво разворачивается на каблуках, чтобы проследовать из комнаты по коридорам. Тревога не касается плавного изгиба ее узких плеч, не вплетается тенями в тонкие губы, искривленные в улыбке, полной нежного удовлетворения. Эхо ее шагов тонет в темноте, забитых паутиной углов. Красные Пауки туманности шелестят бесшумно под подошвой ее ботинок, перебегая металлические плинтуса.       Она движется к свету, проникающему сквозь узкие трещины, обвивающие пространство над дверным проемом забытой когда-то кухни. Охотница слышит знакомый голос, исходящий из них подобно пролому в пространстве: далекий и неясный, в тонах чему-то особо гордый.       Гордый собой излишне.       Серебряный Волк болтает с Келусом, потому что не с кем, и эта новость заставляет Кафку растянуть губы в широкой ухмылке заинтригованности. Она без предупреждения толкает дверь, чтобы застать момент непринужденности между членами их экипажа.       -Нет, когда отбиваешь удар, надо нажимать справа...       Охотница останавливается, осматривая пространство, превращенное в хаос забытого по пути исследования.       На стойке лежат забытые фрукты, осыпанные мукой, они валяются, разбросанные, рядом с использованным блендером. Пачка кофейных зерен, рассыпается на ингредиенты твердой воды, кубиками сложенные в старом стакане для виски. На столешнице стоит вскрытая коробка с утраченными золотыми частицами, последние листья салата опрокинуты на зерновой хлеб, пока на плите тает шоколад, сливаясь в большую миску.       Кафка останавливает свой взгляд на Серебряном Волке, холодными глазами игрока впивающуюся в экран зажатого в пальцах Келуса телефона. Сосуд до смешного сосредоточен, он хмурится, взволнованный, прежде чем победно улыбнуться и сжать кулак. Он дает пять своему учителю, и их голоса сливаются радостным переливом:       -Отлично!       -Отлично.       Чем заинтересован Серебряный Волк? Келус для нее не больше, чем проходной уровень тамагочи.       Охотница хмыкает, смывая пелену своего присутствия, чтобы реальность перестала кривиться болезненно в чужих глазах и лгать их разуму. Бордовые нити трескаются, сматываясь внутрь ее запястьев, шелковыми лентами сдвигая тени.       Келус бросает телефон на колени, поднимая голову. Он, кажется, не знает, что должен делать, застрявший в нерешительности их отношений: бежать к ней или совсем не двигаться. Поэтому Кафка делает первый шаг, подходит ближе, кладя руку в перчатке на его растрепанные мягкие волосы.       -Привет, ребенок.       Сосуд наклоняет голову ниже, позволяя трепать серые пряди. Келус улыбается, и Кафка поворачивается к Серебряному Волку, что смотрит на нее приглушенной в цветах ртутью матовых темных глаз.       -Ты ревнуешь, милая?       Охотница хмыкает, откидываясь назад, она закидывает ногу на ногу, словно отъявленный лжец перед выступлением, но ее закрытость и недовольство выдают ее с потрохами: проводами, генераторами, переключателями.       -Еще чего, просто ты прерываешь веселье, вот и все.       -Оу? А я думала вы закончили, прости, что влезаю к вам.       Серебряный Волк поднимает на нее глаза и вздыхает, кивком приглашая ее сесть с ними. Кафка не отказывается, садится с другой стороны от Келуса, продолжая держать руку на его голове.       Он почти гудит. Мило.       -Что вы здесь делали?- Охотница непротиворечиво указывает на катастрофу, оставленную разваливаться на кухне, и Волк только пожимает плечами.       -Кое-кто слишком чувствителен, пришлось изобретать нечто новое. Правда, назвать это «Лекарственным дебаффом» вполне справедливо.       Стелларон кивает, подтверждая собственную неполноценность, зажеванный на несоответствии с тем, кто рядом, и Кафка растирает пальцами кожу его макушки, перебирая тонкие локоны, вырисовывает линии, едва заметные в ее легком прикосновении.       Она движется вперед, чтобы поднять со стола чашку, в которой смешан мутный туман неясных оттенков, фиолетово-зеленый, сохраняющий приятное тепло по краям.       Охотница подносит кружку к губам и делает осторожный глоток, отпивая от самого края. Не горько, не сладко, не солено — никак, оно безвкусно, легкий привкус травяного отвара вяжет десна, медленно стекая в горло.       Серебряный Волк загибает пальцы, перечисляя показательно все их старания, иронично выделяя в новом рецепте каждый не забытый ей пункт:       -В нем межпространственный лист, амбра изобилия, пара флогистонов и ключевая вода из чешуйчатого ущелья.       Кафка молча принимает это объяснение, склоняя голову к Келусу. Ни один ребенок не согласился бы добровольно пить нечто подобное.       Микстура чистого вида с идеальным названием: исцеляет раненное тело и накладывает дебафф на здоровый дух.       -Все в порядке, к тому же я все еще могу пробовать другие вещи.       Охотница чувствует себя странно.       Ее мысли возвращаются к Блэйду и Лофу Сяньчжоу, когда она смотрит на то, как Серебряный Волк недовольно всматривается в ее лицо, не заметив ответной реакции.       Она долго ждала.       -Как насчет того, чтобы наконец сходить за тем, чем ты так одержима?       Серебряный Волк не может не знать о слухах: о желании Скрюллума замуровать виртуальную реальность, и ее нетерпение сквозит в напряжении ее плеч. Она не отвергает, не вкладывает отрицание в свое выражение в ответ на дразнящее предложение.       Охотница движется, переполненная энергией в самых костях.       Это согласие. Ответ «да» — на любую неприятность, которую она может устроить, пока пытается забрать свое «второе сердце».       -А ты?       Волк спрашивает не об этом, но Кафка слышит — замечает как сжимают телефон хрупкие пальцы Келуса.       -Пора попробовать другие вещи.       Она растягивает лаской интонацию последних слов, и сосуд разворачивается к ней лицом, чтобы посмотреть в глаза, вычитать в бордовом безумии мысль, что была вложена в данное предложение.       Кафка улыбается искрящемуся янтарному блеску.       -Как насчет клыкопирулета?       Келус склоняет голову набок, по-птичьи. Его прутики-руки и ветки-ключицы поднимаются вверх, следуя за потерянным вдохом.       -Кусающийся рулет?       Серебряный Волк отпускает смешок.       Кафка не думает, что Элио будет против, что скажет Блэйди, ее, впрочем, не особо интересует.