люди, которые

      Блэйд выдыхает бесцветный дым.       Вечно безоблачное небо Сяньчжоу топит сумерки в звездных яликах, звездопадом фальшивым изукрашивающим пространство над головой. Скрипят механизмы, железные стены контейнеров бездушными обломками выложены на причале.       Он облокачивается на один из них спиной, и холод металла проникает в кости, оттеняя в контрастах жжение догорающей сигареты. Она тлеет горечью на языке, оставляет на губах ядовитый разлом разрушения.       Блэйд вглядывается в темноту.       Сосуд Стелларона смотрит ему в глаза, в его тисовых в отражении аварийного света радужках ничего не читается.       Разорванный труп мерзости Изобилия растекается черной гнилью к его ногам, заполняя воздух ароматом ночных цветов и пачкая подошву темных кроссовок. Шея вывернута узлом, разбиты кости-доспехи, съезженные по изуродованной плоти остатками теплой кожи. Движением древнего меча разрезаны легкие, высыпающиеся на асфальт осенними листьями гинко.       Ему, кажется, все равно. Он смотрит сквозь Блэйда, мимо его высокой фигуры, склонившейся в бессмысленном ожидании смерти.       Охотник поворачивается в сторону, чтобы заметить за собой робоптаху, спящую, сломанную и потерянную. Она сидит на коробках, уставленных около лестницы, как ненужный мусор брошенная в пути.       Гниль продолжает течь. Эхо монстров Фрагментума звоном колокольчиков отдается в пустынных стенах.       Если бы они с Кафкой не разделились, все было бы немного проще.       Но Келус тих: не насторожен, не напуган, не расстроен, не зол — просто тих, находится рядом беззвучно, неотторгаемый инстинктивно чужой жестокостью.       Его золотой взгляд гипнотизирует птицу, собранную по частям. Он поворачивается к Охотнику, и Охотник склоняет голову в ответ, ожидая детских наивных слов.       Голос, что шелест, тает на бледных губах.       -Не шевелитесь, господин Блэйд. Вы напугаете спящего дракона.       Блэйд ощущает дрожь, это не ужас — это кровавое возбуждение, и оно стелится внутри его разума диссонансом знакомых глаз и хладнокровным взмахом копья.       Дань Хэн.       У его видьядхара нет крыльев, а его сокровище — люди, защищаемые Пронзающим Облака, как он их — жизнью.       Уроборос кусает хвост, преследуемый местью за свое бессмертное существование.       Блэйд вспоминает Элио, вглядывающегося в него также.       -О чем ты?       Янтарь плещется внутри глазниц, смазывается на ресницах солью. Внутри у Келуса океан из осколков звезд и сгоревших в межзвездье трупов. Его не интересует тот, что выкорчеван Яоши из останков желаний жадного человеческого сердца.       Люди эгоистичны. Они считают, что имеют право мстить, наказывать и распоряжаться чужой свободой.       Но Блэйда не волнует, является ли он еще человеком. Сосуд для Стелларона никогда человеком не был.       Келус делает осторожный шаг, пробираясь сквозь брошенные коробки. Его маленькая фигура шатается в потерянном равновесии, когда он тянется к робоптахе.       Ее цвет синей пылью сливается с темнотой, падающей на нее из-за жестяной стены сваленных острых линий, располосованных деревянными вставками неушедшей цветущей амброзии.       -Вот он, господин Блэйд. Вы разве не видите?       Глупо.       Он скалит зубы в саркастичной насмешке над собственной одержимостью и склоняет голову набок.       Это Элио знает все — Келус не знает ничего, кроме жжения Стелларона в груди.       Но это тоже неважно.       Блэйд вспоминает, как Кафка сжимает маленькую ладошку, таща сосуд сквозь узкие улицы города-корабля, пока они пытаются скрыться, и все равно останавливается — напротив ларька, чтобы купить в нем каждую Сяньчжоускую мелочь.       Стража не ищет их, не может найти, пока Охотник этого не позволит. Его следы вместе с пеплом рассеиваются в пустоте.       Он не знает, что чувствует. Воспоминание ощущается теплотой, касающейся тонких и ломких костей шеи, обвязанных нежным эластиком прочных жил. Давно забытое, оно тлеет на отринутой тишине в глубинах его сознания.       -Это почтовая птица-робот.       Келус оборачивается, чтобы взглянуть на него, не ждавший совсем ответа. Коробка, стоявшая на краю, касается плеча, выбиваясь из кучи хлама, и падает на асфальт.       Разозленный дракон гудит, кислород вокруг нагревается, его глаза светлые впиваются в своих жертв, и сосуд для Стелларона неуверенно замирает.       Блэйд думает, что это забавно.       -К-кто вы? М-мо-жете почи-нить?       Птица сломана, от ее корпуса слышен треск, крылья дергаются едва заметно, а голос заедает искрами.       Келус о чем-то размышляет — о том, что дракон не испепелил его за вторжение, и слегка кивает.       -Я попробую.       Но до робоптахи достать не может. Он карабкается по коробкам, проламывая углы, пока не залезает достаточно высоко, чтобы добраться до ее каленого корпуса.       Блэйд смотрит издалека безразлично.       Темнота сгущается над горизонтом, оставляя лишь свет нитей неоновых, разметок натянутых в ночном порту. Ветер теплый отдает сладкой гнилью.       Келус чинит птицу всего минуту и рукавом утирает мазут масла черный с ее искусственных глазниц-стекляшек.       -Мистер дракон, может быть вам стоит вернуться и поговорить с кем-то, кто вам поможет?       Саморазвившийся интеллект соглашается по-человечески и исчезает за мостовым поворотом, оставляя в ладонях сосуда баночку с горящими флогистонами. Они похожи на светлячков, танцующих красными вспышками, жужжащими в маленьком пузырьке для лекарств — такой носят те, кто навечно болен.       Келус сидит на коробках и смотрит через пузырек в небо.       -Господин Блэйд,- ребенок делает взмах рукой, бросая к нему флогистоны, и Охотник ловит их инстинктивно, ощущая тепло сквозь бинт на своей ладони,- посылка доставлена.       Этот сосуд не имеет смысла.       -Зачем ты даешь мне их?       Сокровище от дракона. Для такого существа как Келус это могло значить больше, чем он мог когда-нибудь себе представить, даже если это казалось чушью.       -Спички когда-нибудь кончатся.       Блэйд не использует зажигалку. Он дергает уголками губ и убирает в карман посылку. Келусу не нужны слова, чтобы увидеть его принятие. Он все еще смотрит в небо.       Сигарета тлеет над раскуроченным трупом, и когда его ловят по плану Элио, он не говорит ни слова, улыбаясь Цзинь Юаню в лицо.       Мерцание флогистонов греет сквозь ткань под ребрами.       И даже если сосуд для Стелларона — ребенок, в чем-то он все же прав.       Его спящего дракона так рано пугать не стоит.