люди, которые

      Полуденное солнце бледным светом окрашивает пространство.       Ему хочется спать. Он трет глаза, мир смыкается до изогнутой дуги контейнера, испачканного прахом монстров, изукращивающего черным вереском его замкнутые очередной головоломкой дверцы.       Внутри ящика темнота, та самая первородная тьма, что была выкована Вселенной, но вынуждена бежать и прятаться в углах, разбитая солнечным светом.       Келусу хочется сжаться в ней, раствориться в пыли космической и уснуть: не слышать, повторяющегося голоса, зовущего его имя, не чувствовать тепла рук, неловко обхватывабщих его за плечи, не смотреть в глаза, что пытаются и не могут — свыкнуться.       Театральные маски Охотников белые с мазками яркими поверх шлифованной стали: малиновый, сиреневый, красный. Они не опускают их, не позволяют ему увидеть, лишь вдавливают в его лицо новую, с желтыми пятнами.       Ему не нужно сдирать, просить, знать — это их игра в прятки, доверие, в котором они позволяют себе отвернуться и начать считать, пока ты смотришь в их открытую спину и выбираешь: бить или прятаться.       И сейчас ему кажется, что он водит.       Келус размышляет потерянно, когда чувствует нечто мокрое и холодное, оно скользит по его ладони, оставляя вязкий размытый след. Он смотрит вниз, чтобы увидеть щенка.       Разноцветный.       Пес виляет хвостом, трясь мордочкой о ткань его темных брюк, милый и странный, словно сшитый из множества заплаток разорванных одеял, и ему хватает секунды, чтобы принять решение — погладить шерсть за плюшевыми треугольниками-ушами.       Щенок скулит радостно, начиная бегать вокруг, и ребенок непроизвольно смеется.       -Кто ты? Почему к тебе ведет запах Кафки?       Келус оборачивается, поднимая голову вверх, к контурам синего неба, сотканного атмосферным круговоротом. Перед ним незнакомцы, четверо тех, чьи линии контрастно секутся над тусклость Лофу Сяньчжоу, и трое из них чужеродные, пенятся на старой окаменевшей поверхности сефиром пустых частот.       Он неуверенно зачерпывает мысль ладонью, наблюдая за тем, как ветер легкий бежит сквозь пальцы. Он тоже не знает, кто он, и для него, наверное, правильнее будет что.       Кафка посмотрела на него заботливым взглядом, сжала успокаивающе запястья тонкие, сказала, что скоро заберет его, и исчезла.       Он надеется, что это правда, но рана гнилая смеется над ним изнутри, кровоточа золотым светом.       Типичный сценарий, чтобы бросить нечто ненужное по-настоящему, но сосуд почему-то верит, что это не так.       Это прятки, и ему нужно считать.       Когда он начал им верить?       Сердце стучит в часах, свисающих на цепочке. Кафка не умеет не говорить загадками.       -Я Келус.       Женщина с длинными розовыми волосами напоминает ему ведьму из той игры, в которую они играли с Серебряным Волком — npc с непроизносимым именем и острым высокомерием, даже зелье исцеления из рук которой казалось ему дурным знаком.       Но это не ведьма, и ее хмурый взгляд сканирует его тело, прежде чем остановиться где-то на глубине, в самых зрачках: они таят отражениями, зажатых в ее руке нефритовых звездных счетов.       Он не знает имени, она не представляется. Стелларон извивается по искусственным трубкам-венам, желая разорвать созданное ею повелительное молчание.       Мысли трескаются в контрасте над звонким голосом:       -Ты потерялся? Здесь очень опасно.       Снова розовый, но светлый в особенно нежных красках, воздушный и очень сладкий, тон ее слов пылает и взрывается конфетти, вспыхивая яркими искрами. Ее присутствие мягкое, словно не она, но пространство подстраивается под легкий изгиб узкой талии и небольшой наклон головы, отзываясь гудением электродов старого корабля.       Келус еще не видел таких людей. Жизнерадостных.       Он знает лишь Разрушение и Небытие — бессмысленность сущестования и горе жизни — злость, ненависть и отчаяние, вышитые на коре близких теперь сердец.       Ни мастер Волк, ни господин Блэйд, ни Кафка — никто из них не открывал глаза навстречу солнцу, чтобы почувствовать теплоту от его лучей: Небытие устало лишь отвернется, а Разрушение раздраженно задернет шторы.       Но от феи веет холодом, легким совсем, карабкающимся под рукава освобождением от липкого зноя.       Келус не чувствует разницы температур, только разницу между путями, и ее Сохранение тает над его Стеллароном поздней осенней грустью. Он не знает, что на нее ответить.       Чего хотела от него Кафка?       Нет.       Чего хочет Элио?       Все, что он знает — это то, что они должны были привести Экспресс на Лофу Сяньчжоу.       Зачем?       -Я жду ее,- Келус говорит то, что ему сказали, следует тонкой инструкции Кафки, брошенной на прощание.       Высокий мужчина в очках крепко держит трость, цепляется за нее подобно эфесу древнего меча из сказок, и сосуд мажет по ней взглядом, не зная может ли она быть на самом деле диковиной.       Если ей ударить по нему, рассечет ли ее корпус все его слабое тело?       От образа мага веет пеплом сожалений и далекой грустью. Тусклый, слившийся с фоном, вырывающий еще края из бесконечной трясины злости и отчуждения.       Это доброта, высеченная из стали и крови.       Келус опускает глаза.       Это Небытие.       Если долго смотреть в бездну, она переломает тебе все кости.       -Что это значит?- он спрашивает мягко, в нем не чувствуется ни грубости, ни нетерпения, лишь наблюдательность холодная и разумная подозрительность.       Беспокойный, он не кажется плохим человеком, но Келус только пожимает плечами.       -Разве это не то, что делают люди, когда от них уходят?- он склоняет голову набок, предлагая чувства, выношенные в груди усталостью.- Ждут возвращения.       Джентльмен выглядит сбитым с толку простым ответом, прежде чем слегка усмехнуться. Что-то внутри его глаз резонирует с невзрачными обыденными словами.       -Верно. Не хочешь пойти с нами?       Тишина падает на каленый солнцем асфальт. Где-то в небе слышен едва заметный гул ветра, разносимый звездными яликами.       -Мистер Янг,- молчавший силуэт делает плавный шаг, не скрывая больше свое присутствие, его тень скребет землю медленными касаниями,- вы уверены?       Глаза существа зеленые, блеклые туманом вокруг чернеющей глубины зрачков. В нем шевелится нечто хладнокровное, оставляющее след дикой Охоты под цепким безличным взглядом и сеть из проволоки на хрупких плечах Келуса.       Напряженный, готовый исцарапать за громкий вдох, он ищет жертву, не желая больше, кажется, быть охотником.       Келус задумчиво вглядывается в человека, снявшего маску с лица. Его фарфоровые черты разбиты под тонкой кожей, склеены бессмысленно розовой сладкой ватой.       -Дан Хэнь, не смотри так на ребенка,- и розовый протестует, недовольно толкая предплечьем чужое плечо, и охотник ощетинивается почти непроизвольно, прежде чем сразу погаснуть.       Наверное, он тоже дракон.       Ведьма, однако, считает так же, как и мистер маг.       -Я думаю, что сейчас это лучший вариант.       Келус вглядывается в странных существ. Он не знает, о чем думает Элио, но все что он делает сам — им давно предсказано, так что неважно останется он или уйдет. Но жалкому сосуду необходимо быть для Кафки полезным.       Фея подходит к нему, предлагая раскрытую руку. Щенок, лаявший неподалеку, теперь виляет хвостом, кружась рядом с ними.       Она улыбается ярко:       -Дитин говорит, что хочет, чтобы ты отправился с нами.       Келус переводит взгляд на робота, исшитого сотней заплаток, и неуверенно соглашается. Он сжимает протянутую ладонь, касаясь холодных пальцев, исписанных тонкими шрамами тетивы.       Все же это специализация фей — понимать, о чем говорят животные.       А он всего лишь ядовитое яблоко. Его сердце стучит в часах, прикованных к нему золотой цепочкой, отзываясь легким гудением Стелларона.       Ведьма смотрит ему в глаза, стискивая нефритовые счеты до синевы.       Она знает.       Полуденное солнце освещает порт, переполненный больной Мерзостью.       И Келус, склоняя голову, простодушно улыбается ей в ответ.