люди, которые

      Келус смотрит беспокойно на Блэйда, застывшего в тишине, подобно спящему, парящему лепестку окровавленного ликориса. Он делает два шага по часовой стрелке и несколько шагов против, но не добивается ничего: ни поднятия тонких век, ни раздраженного бормотания.       Часы стучат, заикаясь, по раскореженному циферблату.       -Мара разлагает его,- она говорит, небрежно и безмятежно, заставляя сосуд для Стелларона остановиться,- это проблема всех долгоживущих видов.       Золотые глаза распахиваются на секунду шире и тут же сужаются в дикой обреченной эмоции принятого смирения, и больше всего это напоминает потерянного вубабу с радужками дождливыми крупных слез.       Маленький и беспомощный.       Кафка склоняет голову, всматриваясь в ихор, пятнами разошедшийся по изодранной белой кофте, и сочащийся из забинтованной ладони, распоротой холодом Сохранения.       -Ты можешь ему помочь?       Келус спрашивает, Келус знает, что он бессилен: не в состоянии ни драться, ни исцелять, ни плакать — лишь цепляться беспокойно за каждую произнесенную фразу в безутешной попытке собственного изменения, и ему отвечает спокойный голос самого близкого для него человека:       -Да, но здесь слишком шумно.       Она улыбается ласково, присаживаясь на корточки перед ним, и сосуд вздрагивает, взволнованный близостью глубокого взгляда темных туманных глаз.       Ее тонкие пальцы скользят по его предплечью, изучая плетение обвязанных желтых лент, медленно взбираются выше, касаясь шеи, запоминая хрупкие кости и эхом бьющуюся пульсацию горящего Стелларона в искусственных трубках вен.       Опухоль всех Миров послушно склоняется к ее ладони, и Кафка издает легкий смех.       -Если бы ты мог избавиться от него для меня, я бы использовала Шепот Духа, чтобы починить Блэйди. Ты понимаешь?       Келус открыт и нежен, ластится, урчит и жаждет ее касаний, передавая дрожь бесконечного Разрушения в ее падшее Небытие.       Это замок Смерти, и она могла бы разбить его, разорвать собственными руками, и сосуд бы радостно ей позволил — прямо сейчас. Но Охотница не знает, что Элио видел в будущем, что сосуд будет делать в будущем, что разрешит сделать в будущем ей — своей плохой-плохой-плохой Матери.       Кафка ведет сточенным ногтем по его щеке, оставляя прямую красную полосу. Ее взгляд бессмысленно скользит по бледному лицу Келуса.       Она дала ему имя.       -Я понимаю.       Коррозия пожирает сердце, которого у нее нет, пока скрипка тянет пронзительно порванную струну.       Сценарий — это все, что действительно важно. Элио важен. Важен живой Стелларон.       Она смотрит, как он движется к стражникам, не осмелившихся напасть на раненого ребенка, как он притворяется напуганным, больным и робким, дергая их за доспехи, чтобы они не осмелились поднять от него глаза и заметить нечто неправильное.       Важен сосуд для Стелларона.       Келус играет на жалости, и разыскиваемой Охотницы для Облачных Рыцарей больше не существует.       Закатная тень расчерчивает на их лицах кривые полосы.       Кафка поворачивается к сцене импровизированной спиной, заходя в заброшенную грязную лавку. Паутина нитями оборачивает ткань пальто, осколки стекла стонут болезненно под подошвой ее ботинок.       Блэйд выглядит так, будто спит, оставленный родным миром и отреченный утекшим временем.       Ее руки тянутся медленно к его плечам, обвивают их в объятии трепетном и осторожном, и Охотник тает привычно под ее касанием, подобно потерянному воспоминанию и размытому миражу, позволяя шептать на ухо внутрь своего сознания.       Кафка вторгается мягко вглубь его черепа, режет память, натягивая хлипкие нити. Клинок пустой и холодный, его не должны одолевать ни страхи, ни сомнения, ни печаль.       И ее тоже.       Она стискивает его сильнее, пальцами касаясь широкой груди, в которой бьется сердце. Горячее, кровоточащее, переполненное гнилью Мары — живое, неподходящее стали лезвия, из которой он себя воссоздал, и Кафка стягивает его петлями на артериях, перекрывая поток страданий, выведенных радостью Изобилия.       Блэйд дышит хрипло, тяжело и грубо, когда она упирается лбом в изгиб его шеи, чтобы позволить ему отдохнуть, отпустить цепи прошлого, цветущие лилиями на его плесневелых ранах.       Он зовет ее сквозь полусон, и Кафка накрывает его бледные веки своей ладонью.       -Не открывай, дорогой, я еще не закончила.       И Охотник слушается, подчиняется ее голосу, снова погружаясь в обреченное ничего, созданное из праха воспоминаний.       Разрушение имеет привычку доверять снова и снова, и быть растерзанным окружающими, а затем собой.       Блэйд и Келус.       Они похожи, словно цикады в банке. Ловить ее слова и задыхаться, будто быть обесчеловеченными недостаточно.       Сосуд для Стелларона и мечник, ставший своим Клинком.       -Я увел их,- голос ребенка тих.       Она поворачивает к нему голову. Если бы Келус был всего лишь бездумной куклой, все стало бы намного проще. Но Келус цельный, у Келуса не вырван позвоночник, не раскрамсованно тело и не испорчен мозг, Келус мыслит без заеданий, помех, перезагрузок, Келус чувствует... Келус способен чувствовать.       Сценарий Элио создан, чтобы выкроить его, сшить, набить ватой и подогнать под правильный выбор для жизни Вселенной, потому что сосуд для Стелларона важен.       -Молодец.       Но Келус нет.       Янтарные глаза сверкают, и улыбка Кафки смягчается по краям, оставляя ржавый тупой смычок резать нечто давно испорченное в ее груди.       Шепот Духа безумным эхом вторит приказам Кафки забыть, закопать, сжечь — как любит Разрушение — уничтожить, и тело Блэйда в ее объятиях становится чуть теплей, когда она сменяет один аккорд за другим.       -Твой неудавшийся друг скоро будет здесь.       Охотница смотрит на него, и в ее взгляде тлеет вопрос, справится ли он: с Яньцином, со своей ролью, со сценарием Элио, с тем, что осмелился назвать своим домом.       Это жестоко, просить ребенка доказать собственную полезность.       -Я справлюсь.       Но Келуса не создавали для счастья.       Она бы бросила его, давно бросила: на станции Герты, на Лофу Сяньчжоу, оставила Экспрессу, Химеко, Генералу, кому угодно — лишь бы не слышать, не видеть, не ощущать.       Не заботиться.       На щеке у сосуда царапина, оставленная ее ногтями.       Кафка прикрывает глаза, носом утыкаясь в затылок Блэйда, чувствуя легкую дрожь и мягкий шелк темных прядей его волос на своем лице.       Она шепчет, шепчет, шепчет, и дух Разрушения доверчиво тлеет в цепких сетях, плавится безупречно в теплых руках, правильно, идеально, ведомо инстинктами исцеления к неминуемому воскрешению. И Блэйд дышит ровно, снова вдыхает сумерки изорванными губами, скользит ресницами по коже ее ладоней.       Кафка отпускает его, ждет, когда он медленно встанет на ноги, обернется в тонкой линии паранойи и удостоверится в ее существовании.       -Теперь все в порядке.       Охотник кивает, благодарный искренне за ее помощь. Она знает, что так и есть, и поэтому не ждет очевидных слов, раздражающих закатную дрему заброшенного переулка.       Они выходят из лавки, и Блэйд окидывает пространство взглядом.       Вечерний ветер льется невидимой пеленой, унося листья гинко, вырванные страницы книг и запах паленой плоти плестись по опустошенным улицам. Темнота падает снизу-вверх, скрывая обломки на посеревшем асфальте, не скрашенном оранжевыми переливами уходящего света.       Келус сидит на корточках у стены, его руки испачканы чернильной кровью, держат тусклый желтый цветок с закрученными колючими лепестками. Кафка видела такие, видела, как они растут на разлагающихся трупах Мерзостей, оставленных превращаться в гной под выжигающем солнцем Лофу Сяньчжоу.       Элио сказал, что Келусу не понадобится помощь, и она спросила его: «почему?». Как может кто-то, не имеющий боевых навыков, остановить лейтенанта Ордена Облачных Рыцарей?       Сосуд подскакивает с земли, беспокойно расспрашивая Блэйда о самочувствии, и Охотница жаждет знать, зачем Элио выбрал именно этот путь, этот сценарий к будущему, о котором они мечтают.       Тот, в котором о Келусе он смог сказать нечто подобное.       Ночь отражает пустое небо, переполненное дырами ярких звезд.       Келус протягивает ей цветок, и Кафка берет его, размазывая по перчаткам кровь.       Опухоль всех Миров умеет оставлять глубокие раны, не используя оружия и даже не прикасаясь.       Если бы им просто нужно было бросить его тогда, возможно, сейчас       -Ты хорошо постарался.       Ребенок улыбается почти счастливо.       Я не понимаю, Яньцин, почему Генерал вообще заботится о чем-то таком бесполезном, как ты.       оно бы не было так мертво.