люди, которые

      -Ты разочарована?       Серебряный Волк поджимает губы и взгляд отводит в сторону. Ее слегка дрожащие от напряжения пальцы цепляются за ткань тонкого одеяла.       -Нет.       Глаза — толченые сиреневые лепестки, и они туманны, истекают бледной краской внутрь опустошенного больного сердца. В темной комнате ее лик сажей вымазан на выгоревшем пепелище.       Кафка смотрит на сгорбленную фигуру.       -Так лучше.       -Но это...       Волк беспокойно загибает фаланги, сточенными ногтями царапая окрашенный черным шелк, не в силах произнести вслух опрометчивые слова. Мягкий свет ночника падает вниз, не касаясь ее лица, оставляя оранжевый полукруг на нижней стороне расправленного одеяла.       Она сидит на стуле рядом с кроватью Келуса.       -Жестоко?       И так и было.       Сосуду не связать руки, не заклеить рот, не вдавить тело в каркас старого чемодана, чтобы оставить его в хранилище и забыть, потому что сосуд жив, дышит хрипло, утекая сквозь тонкие пальцы.       Руки Келуса слабые, дрожащие ломкие прутики, и они трещат под ударами, рвясь лоскутами, пятная уродливыми синяками белый фарфор эмбраны.       Он не умеет драться, защищаться, не смеет уклониться в сторону от лезвия алой катаны, подобно обессиленному существу, видящему в ней прекрасное.       Но ничего прекрасного в Кафке не было.       -Разве не должна тренировка соответствовать уровню обучаемого?       Серебряный Волк тычет спящего Келуса в щеку, его безвольное тело молчит, и только часы, лежащие на подушке, беспокойно трещат, отсчитывая срывающиеся удары.       Тап. Тап... Тап.       Подобно одинокому бормотанию в тишине.       -Сколько песка должно утечь, прежде чем берег впитает волны?- голос Охотницы ни радостен, ни тосклив, цитирует факты бесчувственно неизбежного простого будущего.- У нас нет столько времени.       Мастер игр знает ее стратегию: дайте новичку драться с боссом, и все враги слабее него покажутся ему шуткой. Но это не игры, здесь нет кнопки сброса, выхода, сохранения — одна лишь Кафка, улыбающаяся ласково, и Келус, истекающий ихором на грязный пол.       Это неправильно.       -Ты довольна?       Кафка молчит, режет скомканное пространство, изучая прозрачные веки сосуда для Стелларона. Он кажется в темноте пустым и безличным, не содержащим ни души, ни разума, как кукла с нитями, связанными узлом под длинными рукавами.       -Да.       Ей придется отрезать их.       Первое, чему он должен сейчас научиться — это то, что принимать боль от нее неправильно.       Келус склоняет голову. Его глаза — вырванные сердцевины физалиса, и они истекают врожденным страхом на магмой сотрясающийся Стелларон внутри его ничтожного бесполезного тела.       -Это нормально?- он спрашивает, на его плече порез, пачкающий рубашку кипящей золотой кровью перламутровой вязкой краски.       В серости неоновых огней шаттла сосуд выглядит призраком, утопленном в черной дыре ребенком, потерявшим свои цвета.       На Лофу он был ярче, на Лофу он направлял на себя чужой меч, забыв о собственной безопасности.       -Да, так же, как злиться от негодования, смеяться от радости и рыдать от грусти.       Избегать направленного на тебя меча — естественно для человека, но сосуд никогда им не был. Его мир — это данные, вписанные по образу мышления их смешанного ДНК, уходящие в пропасть забытого разума и погребенные под человеческой оболочкой.       -Даже если это ты?- он осторожен, тянет беспомощность из глубины созданных корявых чувств, мягкий и нерешительный.       Кафка улыбается нежно.       -В особенности, если это я.       Блэйд никогда не поднимет на Келуса меч, чтобы убить, Волк никогда не посмеет об этом думать.       Есть причины, по которым она отличается.       Как «мать» неоставленного существа, в случае ошибки она должна будет его уничтожить: сложить в чемодан маленькое разбитое тело, окоченевшее в связках и омертвелых застывших мышцах, и оставить выгорать холодным безликим солнцем в космической черноте.       Кафка закрывает глаза, зная, что Келус покорно подставится под ее жестокие руки, позволяя разуму погрузиться в духовный шепот и бессмысленно в нем умереть. Он не собирается сопротивляться ее желаниям.       Кислота коррозией вяжет сердце.       -Значит, мне нужно защитить себя?       Сосуд окидывает пустое пространство взглядом и не находит ничего, что могло бы быть использовано как оружие. Он сосредоточенно закатывает рукава, уверенно вставая напротив Кафки.       Охотница не движется, тянет багровые нити пальцами, готовая обрушить их сверху-вниз в бесконечном кровавом танце.       -Верно, ты можешь быть ранен, но ты должен остаться жив,- она наблюдает за тем, как Разрушение ползет по тыльной стороне его ладоней, обгладывая жесткую ткань перчаток.- Уворачивайся.       Нити падают вниз, оставляя следы, оставляя неизгладимые шрамы на синтетической ткани воссозданных эфиром данных.       Серебряный Волк вчитывается в выражение ее лица и качает головой не характерно, по-взрослому безутешно.       -Если ты считаешь, что это правильно, то я не буду тебя останавливать.       Кафка улыбается чуть шире, прикладывая пальцы сжатые к подбородку в натянутом задумчивом жесте, ее голос звучит заинтересованно-иронично, растягивает лениво буквы:       -Кто-то повзрослел?       Мастер игр закатывает глаза и поднимается с места, она бросает последний взгляд на Келуса, довольно жмурящегося чему-то во сне, и отворачивается.       -Куда ты?       Волк подходит к двери, касаясь холодной ручки, отражения мириад следов сыпятся на нее через панорамные стекла, изукрашивая мрак в бледное серебро.       -Онигири грустит.       Она исчезает, ее фигура не оставляет на полу тени, и звуки тихого лая растворяются в обеззвученных каркасах уставших стен.       Кафка садится на покинутое Охотницей место, рассматривая белые дырки выделанных в бездне звезд.       -Ей это не нравится?- Келус спрашивает, его глаза светятся светлячками, заточенными в высушенных коробках собранного физалиса.       -Она боится.       Сосуд не обращает внимания на далекий космос. Его забинтованное тело не дрожит, не плачет, не испытывает инстинктивного отторжения от причиняющего вред создания.       Он вглядывается в нее безмятежно, и она понимает, что все бессмысленно.       Келус научится держать оружие, использовать Разрушение и защищать себя, но в тот момент, когда ей придется остановить сердце в его часах, он поддастся ее рукам.       Милосердно и так безжалостно.       Ни Эонам, ни монстрам, ни сути вырождающейся Вселенной — никому, кроме нее.       Кафка убийца.       В ее шкафу лежит бежевый кожаный чемодан с медной молнией и замочком с трехзначным шифром. Винтажный, он пропитан временем и вином, спрятан под коллекцией дорогих пальто.       -У меня есть для тебя подарок.       Она поднимается, чтобы коснуться губами чужого лба, передавая нежно воспаленные болью чувства.       Келус подобен соли, оставляет язвы Разрушения на ее костях, ржавчину каленой плесени в раскрытых легких.       Охотница возвращается, складывая на коленях руки, пока сосуд медленно начинает дышать, кусая до разрывов губы.       -Ты хорошо справился.       Келус подобен соли, и он плачет, заставляя ее раны болеть.       Теплый свет лампы очерчивает швы одеяла. Часы отсчитывают удары сердца.       Кафка улыбается безмятежно, сохраняя в памяти дорожки слез, бинт, обмотанный вокруг запястьев, и прорывающийся легкий смех.       Стелларон гудит, и, если провалится сценарий Элио,       Келус прикрывает глаза, смеясь.       она его уничтожит.