люди, которые

      Он оборачивается, чтобы за спиной увидеть Келуса, смотрящего на него широко раскрытыми глазами, переполненными восхищенным ужасом.       Волк сказала бы, что это ужасающее восхищение, но, честно говоря, Блэйд не видит особой разницы.       -Что?       Сосуд для Стелларона взмахивает забинтованными руками, пытаясь передать нечто невразумительное. На его левой щеке пластырь, скрывающий синяк, дрожащие мелко пальцы склеены лентами с динозаврами, и Охотник находит в себе силы быть чуть более терпеливым.       -Ты готовишь?- Келус произносит это так, словно спрашивает, не убил ли он Эона вчера, и это почти смешно.       -С чего ты решил, что я не могу?       Сосуд задумчиво голову склоняет набок, переводит взгляд в сторону и недоуменно хмурится. Он изучает ингредиенты, лежащие разрезанными на столе, кипящую на огне кастрюлю и фигуру темную под мягким светом горящих ламп.       -Я не знаю.       Блэйд усмехается тонко, возвращаясь к ножу и деревянной доске, когда тень Келуса показывается над барной стойкой. Он разглядывает зачарованно, подставив ладони раскрытые под подбородок, как распадаются на куски красные дольки перца и цепляются друг за друга зеленые ростки сои, прежде чем упасть на глубокое дно салатницы.       Цвета скрещиваются, издалека доносится прерывающийся в тиши гул виолончели.       -Ты тоже будешь меня тренировать?       Лук трескается, разламываясь телами тонкими под острым лезвием. Семена кунжута сыпятся, расплываются в масле черно-белыми мелкими пятнами.       Блэйд сдвигается в сторону, смешивая края салата, и сосуд думает, что здесь хватит на четверых. Мысль заставляет его улыбнуться.       -Если это понадобится.       Келус болтает ногами, с унынием наблюдая, как Охотник заменяет детали в пространстве, избавляясь от сока, стекающего по доске. Его прозрачная консистенция вязко движется по ножу, напоминая слезы, скользящие в неизбежность, тяжелые от крапинок каленой соли.       -Тебе не нравится с Кафкой?       Ребенок снова хмурится, он проводит неосознанно по своей щеке, карабая края пластыря. Кожа под ним светится чернотой и разорванными фиолетовыми штрихами.       Это напоминает Блэйду его собственное вырождение, раны, гниющие, воспаленные под стянутыми бинтами.       -Дело не в этом. Просто,- сосуд ищет багровые радужки глаз,- на Лофу, когда ты дрался с драконом,- его голос падает в никуда, оставаясь убежденным и нерешительным,- это было чем-то особенным.       Охотник останавливает свои руки, упираясь ладонями в края барной стойки, используемой им по привычке вместо столешницы. Ее углы давно стерты, поверхность исцарапана неразборчиво следами брошенного оружия и развороченных столовых приборов.       Блэйд перекатывает на языке слова, но ощущает лишь вязкий на небах сигаретный дым.       -По-особенному?       Так выглядит Разрушение — больное, жаждущее, обреченное, и сосуд для Стелларона тянется к этому аду, инстинктивно желая весь мир вместе с собой изничтожить.       Не оставить ни грусти, ни пепла, ни даже мимолетных воспоминаний.       -Когда ты поднимал меч, казалось, что что-то рвется и прорастает,- Келус прижимает руку к груди, ногтями впиваясь в ткань своей белой рубашки, его лицо искажает неестественная улыбка,- страшное и горькое.       Охотник видит в этом чистом выражении восторг, сравнимый лишь с уродством Мерзости и блаженным ликом Изобилия, упивающимся чумой. Он видит жажду пути Разрушения.       Нет ничего прекрасней, чем разрывать мир на части: ради мести, ради защиты, ради собственного отвратительного удовольствия.       Цветы прорываются сквозь сердце, цветы растут.       Блэйд знает, знает, почему ему не стоит ничему учить Келуса прямо сейчас. Потому что они похожи.       Он возвращается к готовке, смешивая сцеженный окар с сахаром. Лимонный сок льется вниз сквозь изломанные сильные пальцы, оставляющие мятый след на проседающей консистенции.       Сосуд возит ногтями по одному из рисунков на пластыре, протирая длинный хвост оранжевого динозавра.       -Но, когда я с Кафкой, мне не хочется ничего, словно любое мое действие окажется для нее глупым.       Потому что Небытие разлагает, потому что драться с Небытием — все равно, что сопротивляться собственному дыханию.       Это методы дрессировки. Блэйд усмехается самому себе, исправляя собственные слова. Методы обучения.       Если они не хотят сжечь сосуд сразу, превратив в пепел Фрагментума брошенный на краю галактики шаттл, его придется окунуть в бездну: заставьте Стелларон сосредоточиться, бояться, вырываться из клетки разума, а затем предоставьте ему свободу.       И он никогда не сделает того, чего ему не следует.       Келус двигает к Охотнику стакан с мукой.       -Ты научишь меня готовить?       Блэйд высыпает ее в миску вместе с разрыхлителем и взглядом скользит по маленьким рукам, перебинтованным и дрожащим.       -Нет.       Сосуд хмурится и пораженно наблюдает за тем, как бесформенное тесто разрывают на куски, превращают в круги, а затем раздавливают, делая похожими на диски лекарственного халцедона.       Блэйд поворачивается к плите, оставляя для Келуса одну лишь спину и тихое молчание.       Виолончель продолжает играть, пересекаясь с нежными надрывами натянутых на смычке струн скрипки.       Сосуд ложится на скрещенные перед собой руки и закрывает глаза, вслушиваясь как музыка старого граммофона перебивается шипением раскаленного масла.       Часы отсчитывают секунды.       Скрипит керамика, кипит вода, приятный запах охватывает пространство, утекая в никуда по коридорам космического корабля.       Охотник обходит стойку, расставляя тарелки на столе, его шаги тают эхом на последних нотах угасающей инструментальной пьесы.       Чашки сходятся мозаикой около своих владельцев: черный кофе для Кафки, виноградная газировка для Серебряного Волка, чай улун для него самого.       Блэйд смотрит на дремлющего Келуса и ставит стакан теплого молока. Такого же, как для Онигири.       Он садится на диван, поднимая со стола вилку, когда дверь на кухню медленно открывается. Волк оглядывается, останавливаясь на Охотнике с едой в руках, и ее глаза принимают знакомое выражение голодного восхищения.       Кафка аккуратно хлопает по узкому плечу, и Волк послушно сдвигается с места, с целеустремленностью падая на диван. Онигири пробирается сквозь щель вслед за ней, но останавливается у барной стойки, издавая призывный лай и заставляя Келуса разодрать глаза.       Он оборачивается, выпрямляясь, моргает слегка потеряно в сторону улыбающейся Кафки, и тут же поспешно спрыгивает с высокого стула. Край его капюшона цепляется за отодвинутый в сторону пакет муки, ссыпающийся теперь белоснежным прахом ему на голову.       Онигири встревоженно скулит, пока алая нить сдвигает перемолотое пшено обратно, и Келус может только чихнуть.       Охотница смеется тихо, опускаясь перед ним на колени и отряхивая побелевшие плечи, но мука не стирается — размазывается по ткани, въедаясь в тонкое переплетение крепких нитей.       Она только качает головой безмятежно, тянет осторожно к столу за хрупкие, надломанные ею запястья, и Келус садится послушно, зажатый между Волком и Кафкой, пока Онигири довольно устраивается рядом с Блэйдом.       -Ты должен попробовать, это незабываемые оладьи по-блэйдовски.       Серебряный Волк почти всовывает тарелку ему в лицо. Она улыбается ярко со всей настойчивостью, и Келус понимает, что это редкость — выигрыш с вероятностью, зависящей лишь от мимолетного желания своего хозяина.       Сосуд послушно втыкает вилку в листья салата и оладьи одновременно, чтобы отправить в рот и замереть через секунду, когда в голове заиграют искры. Он сжимает кулаки импульсивно и, переполненный вкусом эмоций, устремляет абсолютно восторженный взгляд на еду.       Красный. Зеленый. Черный. Оранжевый.       -Нравится?       Кафка медленно перебирает локоны, не убирая ладони с его макушки. Она усмехается, с весельем наблюдая за тем, как Келус энергично кивает в ответ несколько раз, не в силах совсем сдержаться.       Ее улыбка нежна и спокойна, и Блэйд ощущает, как Мара грызет тепло, тающее между скованных болью ребер.       Он пододвигает чашку с теплым молоком к сосуду, когда Онигири довольный кладет голову на его колени.       -Я прощаю тебя за то, что ты не сыграл со мной.       Серебряный волк выглядит откровенно счастливой, не держит телефона в руках, не проходит поспешно уровень.       Конечно, он знает прекрасно, что им всем нравится. Он также ясно осознает, что они все до единого ненавидят: проигрыши, потери, воспоминания — парализующее одиночество.       Блэйд смотрит на дрожащие пальцы, стянутые пластырем с динозаврами, и на блеклые следы муки на рукавах.       Келус почти сияет.       Исцарапанный и побитый.       Он думает о флогистонах и пластинках халцедона, спрятанных в первом ящике деревянной тумбочки, покрытой слоем вчерашней пыли.       Он думает, что проще будет просто забыть, позволить Шепоту Духа поглотить его память, чем жить, воспроизводя бесконечно золотую, кровь, льющуюся по лезвию сверкающего клинка и тихий голос, называющий его своим домом.       Келус сияет.       И Блэйд хочет, чтобы, когда сосуд для Стелларона исчез, он ничего про него не вспомнил.       Существо, путешествующее вместе с Кафкой.       Охотник прикрывает глаза, слушая далекое гудение шаттла и тихий отстук чужого сердца.       Он молится Судьбе о своем желании, низвергнутый до отчаяния и вины.       -Господин Блэйд?- кроткий детский голос зовет его.       Сосуд для Стелларона.       И ничего более.