Семь дней

      Пит вёз Синклера в школу, он не задавал вопросов, хотя они роились у него в голове словно назойливые мухи, ему казалось, что у него начинает звенеть в ушах. Янг вцепился в облезлый руль маминой машины с такой силой, что побелели костяшки пальцев и вспотели ладони, он подался вперёд, потому что дрянные фары слишком плохо освещали туманное шоссе, и вглядывался в темноту, боясь, что на дорогу может выскочить ещё один полоумный подросток. Лукас распластался на пассажирском сиденье, его лоб и шея были покрыты мелкими капельками пота, видимо, он бежал со всех ног. Парень выглядел чертовски уставшим и напуганным, будто по лесу за ним гналась стая бешеных псов. Что он вообще забыл в том лесу? И куда делись остальные? Питу ужасно хотелось узнать хоть что-нибудь, но малый чётко дал понять, что посвящать нового знакомого в свои дела он не собирался.       Звон в ушах становился всё громче от гнетущей тишины в салоне, прерываемой только тяжёлым сопением Синклера. Пит включил приёмник небрежным движением правой руки.       — …очередное убийство ученика, — затараторил высокий женский голос. — Шериф Пауэлл не даёт никаких комментариев по поводу смерти студента Хокинс-Хай. Однако нам удалось выяснить, что погибшего молодого человека звали Фред Бенсон, он был репортёром школьной газеты и отличником учёбы, судя по…       Пит сменил станцию, на этой волне играл прошлогодний хит Duran Duran, который совершенно не вписывался в общее настроение в машине: Синклер выглядел так, будто вот-вот откинет копыта, а Пит был потрясён новостью об «очередном» убийстве студента. Пит глянул на Лукаса: тот и бровью не повёл, кажется, он совершенно не удивился тому, о чём только что протараторила диктор. У Питера было чёткое ощущение, что Лукас знает обо всём происходящем даже больше, чем Поппи, вздумавшая вдруг кататься на фургоне с Эдди «Фриком» Мансоном, который, в свою очередь, мало того, что давно слетел с катушек, так ещё и с минуты на минуту будет объявлен теперь уже серийным убийцей. Питу захотелось остановить мамин форд, наорать на Синклера, тряхнуть его хорошенько, чтобы тот сразу выложил всё как есть, тогда Питер перестал бы, наконец, чувствовать себя дураком. Радовало только осознание, что Лукасу удалось весь день водить Джейсона за нос и Карвер не нашёл Мансона, а значит, Поппи пока была в безопасности.       — Слышь, — сказал Пит, убавив громкость радиоприёмника, — Синклер…       — М? — отозвался Лукас, вновь припав губами к банке колы.       — Джейсон… он далеко от того места, где сейчас прячется… твой друг? — осторожно спросил Пит.       — Я понятия не имею, где прячется Эдди, если ты об этом, — выпалил Синклер, вытерев рот ладонью, — так что…       — Ладно, — протянул Питер, включив поворотник, — нужен мне ваш Мансон…       Лукас глянул на Питера с подозрением, но тут же отвернулся к окну, когда Янг заметил этот его взгляд.       — Просто… если вдруг Карвер узнает… или кто из парней… скажи, ладно? Я оставлю тебе номер мастерской и наш домашний номер. Спросишь меня или скажи, что… не знаю… — покачал головой Пит, — что-то вроде «встретимся вечером»… чёрт…       — «Встретимся вечером»? Это что вообще должно значить? Тебе-то что до того, найдут они его или нет? — спросил Лукас, в недоумении глядя на Пита.       — Может пострадать… слушай, ты заботишься о своих друзьях, а я о своих. И раз ты не хочешь отвечать на мои вопросы, так что я… просто дай мне знать. Я только что спас твой чёртов зад, Синклер. Имей уважение!       — Что?.. Никого ты…       Пит нахмурился и глянул на Лукаса. Янг знал, что так он выглядел устрашающе и даже грозно, Синклер приоткрыл рот, явно обдумывая каждое своё слово.       — Ладно, — вздохнул Лукас, закатывая глаза, — но ты меня не спасал.       Пит хмыкнул, ухмыляясь и снова вперив взгляд в тускло освещаемую фарами форда дорогу.       — Я серьёзно! — с раздражением продолжал Синклер. — Я бы доехал на велике…       Пит замолчал и прибавил газу. Ему оставалось только надеяться, что Поппи права и Эдди Мансон никого не убивал и его сестра не станет очередной его жертвой. Хотя интуиция настойчиво возвращала его к мыслям о Карвере… если он найдёт Мансона и Поппи будет в этот момент с фриком… впрочем, эти мысли Пит старался от себя отогнать.

***

      Поппи и Эдди сидели на подушках возле дивана, прислонив к нему спины и положив головы на край его сиденья, между ними по-прежнему стояла коробка «HoneyComb», в которую они поочерёдно запускали руки. Эдди отправлял хлопья в рот горстями, Поппи брала из своей ладони по две-три штучки, словно это были чипсы. На коленях у Эдди лежал плеер, в который он вставил свою кассету, но сначала он долго рассказывал Поппи о группе, которую собирался ей «представить». Мансон пространно пытался объяснить, каким чудом ему удалось урвать этот альбом и как он не спал ночами, подбирал и разучивал партию из одной особенно полюбившейся ему песни. Глаза давно привыкли к полутьме комнаты, в которую сквозь жалюзи и тюль пробивался лунный свет. Эдди посоветовал не тратить заряд батареек в единственном фонарике, который у них остался. В ушах звучало гитарное соло. Поппи видела, как Эдди кивает головой в такт, он закрыл глаза от наслаждения. Metallica была не похожа на то, что казалось ей привычным и понятным.       Песни, которые показывал ей Эдди, так быстро менялись, что Поппи всякий раз терялась, силясь понять: началась новая песня или продолжается та, которую они начинали слушать. Лиричное гитарное соло вдруг переходило в какую-то невероятную рычащую или даже ревущую гонку струн и барабанов. Таким был и сам Эдди, который не мог усидеть на месте, даже сейчас он постоянно двигался: дёргал ногами и руками, поворачивался к Поппи, вглядываясь в её лицо, чтобы уловить её реакцию, колотил руками по бёдрам, тряс головой, играл на воображаемой гитаре, одними губами повторял рваные реплики солиста или тянул коду вместе с ним.       Сейчас пальцы левой руки Эдди вдруг начинали перебирать в воздухе, будто пытаясь повторить мелодию и зажимая струны на воображаемом грифе. Поппи это захватило, она подумала, что было бы здорово послушать, как Мансон играет что-то подобное, и пусть это была совсем не её музыка, этот альбом начинал ей нравиться.       Вдруг Эдди стащил наушники, отставил коробку и поставил на паузу сразу после первых аккордов песни. Поппи стянула свои наушники, и холодное железо неприятно коснулось кожи её шеи.       — Пенни! — сказал Эдди, повернувшись к ней и поиграв бровями. — Сейчас ты… Богом клянусь… услышишь… самую…невъебенную… песню, — он сделал паузу, улыбнулся и качнул головой, — в истории человечества!       Поппи в удивлении подняла брови.       — Да, — кивнул Эдди, — надевай уже эти чёртовы наушники и приготовься, что этот шедевр сметёт все твои представления о том, какой должна быть музыка.       — Это твоя любимая песня? — осторожно спросила Поппи, взявшись за наушники.       — В этом месяце, — усмехнулся Мансон, пожав плечами. — Я заслушал её до дыр… достал кассету десятого марта, ночи напролёт заучивал… Давай же, Пенни, — Эдди облизал губы.       Поппи надела наушники и сделала глубокий вдох. Резкие гитарные аккорды заставили её вздрогнуть всем телом. Эдди расплылся в улыбке до самых ушей, и пусть Поппи не могла его услышать, но, судя по движениям его губ, поняла, что он сказал «Просто охуенно». Видимо, выражение лица у Янг было слишком уж испуганное, так что Эдди рассмеялся, а затем полностью ушёл в песню, которая сквозь наушники пробиралась к барабанным перепонкам, заполняла голову и, заставляя сердце биться быстрее, а лёгкие сжаться, после завладевала телом полностью. Поппи даже приоткрыла рот от навалившейся на неё музыкальной тяжести. Глаза пытались найти предмет, на котором можно было бы остановить взгляд, некую опору, и Эдди, который двигался не переставая, никак ей в этом не помогал. В какой-то момент, когда музыкальная буря стихла и зазвучала мягкая песнь гитары, Янг смогла выдохнуть, перевести дух от переполнявшей её эйфории.       Эдди смотрел на свою подельницу с нескрываемым интересом. Пенелопе вдруг захотелось, чтобы она оказалась единственной выжившей из всех девушек, которых он подверг испытанию своими любимыми песнями. Гитара снова сорвалась на визг, трескучий голос солиста в очередной раз заставил Поппи напрячься. Мансон снова рассмеялся, когда Поппи, не отдавая себе отчёта, повинуясь чему-то бессознательному, стала кивать головой в такт. Раздался смех, и песня стихла…       Эдди стащил наушники, прислонился спиной к дивану рядом с девушкой и, улыбаясь, мягко толкнул ошарашенную Поппи плечом.       — А ты знаешь толк в хорошей музыке, — сказал он, едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться.       — Что это было?! — выпалила Поппи, чувствуя себя так, словно только что пробежала стометровку.       — Master of Puppets, — сказал Мансон, погружая руку в коробку с хлопьями.       — C… святые угодники! — выпалила Поппи, запрокинув голову.       Поперхнувшись хлопьями, Мансон закашлялся, крошки полетели у него изо рта на импровизированную постель, Пенелопа скривилась.       — Святые угодники? Кто вообще так ругается? Принцессы из диснеевских мультиков?! Пенни, богом клянусь, ты должна научиться сквернословить по-человечески, иначе кто поверит в это твоё «алиби» для меня?       К щекам хлынула кровь, Поппи выпрямилась и почувствовала, что ей вдруг стало ужасно жарко, хотя всего несколько минут назад она подсовывала ледяные ладони под собственный зад, чтобы хоть немного их согреть. Довольный произведённым эффектом, Мансон хохотнул, сморщив нос, и жар от щёк Поппи распространился и на шею, и на уши. Она начала злиться на свои ненормальные реакции. Наверное, она просто устала. Когда ты последний раз ела? А сколько часов ты спала? Сколько ты прошла за эти два дня? Это просто стресс…       — Ла-адно, — протянул Эдди, вытирая рот от крошек рукавом, — нужно проснуться пораньше, а то ты опять… будешь… сходить с ума… — он махал руками как чёртова ветряная мельница, изображая Поппи, носившуюся всё утро по дому в панике, — бегать тут с этим твоим выражением лица и…       — Нет у меня никакого… выражения лица! — возмутилась Поппи.       — Да, — кивнул Эдди, подняв брови, — сейчас точно никакого нет.       Поппи вспомнила, что завтра понедельник, и посуровела. Завтра она не сможет прийти на ночёвку в этот дом, во вторник будут похороны Крисси, на которые она должна пойти с остальными. С содроганием Поппи представила себе разговор с миссис Каннингхэм…       — Завтра я весь день буду здесь, — решительно заявила Поппи.       — А как же твой… — Эдди явно остановил себя от очередного ругательства, — брат? Проблем не будет?       — Плевать, — сказала Поппи. — К чёрту Прайса.       — Я плохо на тебя влияю, — сказал Эдди. — Забудь, что я сказал про… святых угодников. Нет… всё равно тупо звучит. Стой! — Эдди вдруг прижал свою ладонь к запястью Поппи и тут же убрал её, словно обжёгся.       — Что? — ошарашенно произнесла Янг.       — А если твои начнут тебя искать? Решат, что ты тоже… ну, как Крисси?       — Вряд ли, — сказала Поппи. — Мама пьёт…       Она не хотела этого говорить, слова будто вырвались. Поппи закрыла глаза и с шумом втянула воздух, желая провалиться под землю. Вот уж точно, язык мой — враг мой… Она боялась увидеть на лице Эдди насмешку, что было бы ужасно неприятно и унизительно, или услышать что-то обидное, но он молчал. Сама не замечая, Поппи начала откусывать кусочки слизистой с щёк и ковырять заусенец в углу у ногтя большого пальца. Ей хотелось отмотать время назад и заткнуть собственный рот хорошенькой оплеухой. Одно дело называть вещи своими именами, чтобы взбесить Прайса, и совсем другое — выдать что-то подобное при… Эдди Мансоне.       В темноте раздался щелчок — на мгновение комнату осветил оранжевый огонёк, неожиданно появившийся в руках Эдди: он поднёс его к лицу, чтобы зажечь сигарету. Поппи в недоумении уставилась на Мансона: огонёк потух, теперь горел только конец сигареты, которую Эдди держал во рту.       — Ты будешь прямо здесь курить? — спросила Поппи.       — Ага, — кивнул Эдди, не вынимая сигареты изо рта.       — Но…       Эдди вытащил сигарету, выпустил дым и сбросил пепел в пустую коробку HoneyComb. Поппи только покачала головой.       Комнату заполнил запах табака. Странный. Не жгучий и тошнотворный, как от маминых сигарет, или тяжёлый и ментоловый, как от тех, что курил Прайс. Поппи показалось, что она слышит в этом дыме лёгкий, едва уловимый аромат… какао.       Поправив очки, папа переворачивает страницу шуршащей и пахнущей типографской краской газеты.       — Банни-Попс, — тихо говорит он, — принеси пепельницу с моего стола.       Положив книгу на журнальный стол и поднявшись с пушистого ковра, Поппи поправляет свою коротенькую плиссированную белую юбку, которую мама купила ей пару дней назад в бутике в Индианаполисе, и идёт в отцовский кабинет.       Мистер Янг обустроил свой домашний офис в небольшой комнате, располагавшейся рядом с гостевой спальней на первом этаже. За окном рос старый клён, крона которого не позволяла солнцу большую часть года освещать комнату, так что даже днём здесь приходилось включать свет. Тёмные обои и паркет тоже не делали эту тихую отцовскую обитель уютной.       Поппи толкает тяжёлую дверь и входит в кабинет. Перед ней стоит стол с приставленным к нему кожаным креслом. Отец предпочитал сидеть спиной к окну, так что спинка кресла пугающей тенью возвышалась над столом на фоне белого тюля. Кроме мраморного стакана с перьевыми ручками, лампы с витражным плафоном и хрустальной пепельницы на письменном столе ничего нет. Поппи знает, что все свои бумаги папа хранит в сейфе, который спрятан за тяжёлой бархатной портьерой. Иногда Поппи казалось, что папа их обманывает и на самом деле он какой-нибудь шпион, которому нельзя рассказывать о том, с чем он имеет дело. Если мистер Янг работал дома, он запирал дверь изнутри, а мама следила, чтобы никто не вздумал его беспокоить. У стены стоял дубовый столик с несколькими полочками: здесь стоят отцовские пластинки, сборники на кассетах, а старый дедушкин проигрыватель с радио стоял напротив, у другой стены.       Будто опасаясь нарушить покой запретной комнаты, Поппи на цыпочках подходит к столу и осторожно поднимает с его тёмной блестящей от полироли поверхности тяжеленную хрустальную пепельницу. Прозрачное дно усыпано пеплом, согнувшиеся и почерневшие от золы окурки перекатываются от бортика к бортику, пока Поппи еле дыша несёт дражайшую ценность в гостиную.       — Спасибо, Поппи, — улыбается мистер Янг, откладывая газету на сиденье дивана и принимая пепельницу из рук дочери. — Не говори маме, что я курил в гостиной, ладно? Она очень расстроится, если узнает.       Поппи забирается с ногами в кресло, стоявшее напротив дивана, и берёт с круглого журнального столика справа свой потрёпанный экземпляр «Хроник Нарнии». Отец достаёт из нагрудного кармана своего джемпера серебряный портсигар, блеснувший в лучах полуденного солнца, светившего в большое окно гостиной. Взяв сигарету, папа зажимает её губами, кладёт портсигар обратно и достаёт из кармана брюк, для чего ему приходится выпрямить ноги и привстать на пятках, золотистую зажигалку. Закурив, отец уже не утруждает себя тем, чтобы попытаться убрать зажигалку, он кладёт её на газету и откидывается на спинку дивана. Поправив очки, он делает сразу две затяжки и с придыханием выпускает облако белого дыма, и солнечные лучи играют с этой полупрозрачной дымкой, пока она поднимается от дивана к потолку. Воздух пронизывает аромат отцовских сигарет. Терпкий, едва уловимый запах какао…       — Что это за сигареты? — спросила Поппи, закрыв глаза: ей казалось, что она чувствует на кончиках пальцев ткань отцовского джемпера.       — Camel, — ответил Эдди, выдохнув дым в сторону от Поппи.       Он держал ставшую заметно короче сигарету между средним и указательным пальцами, в лунном свете блеснули его кольца. Может, папа тоже курил Camel…       — Разве ты куришь, Пенни?       Поппи помотала головой:       — Кажется, мой папа курил что-то похожее.       — Курил? — переспросил Эдди, затушив сигарету о внутреннюю сторону коробки и бросив окурок, который с глухим стуком приземлился на её дно. — Бросил?       — Он умер, — спокойно сказала Поппи, — в 84-м, несчастный случай в лаборатории.       — Чёрт, — сокрушённо сказал Эдди.       Поппи приготовилась услышать кучу извинений и слов типа «жаль», «не стоило», «ужасно», однако вместо этого Эдди сказал совсем другое.       — Так вот почему ты… ну, та кассета…       Поппи кивнула, радуясь, что не нужно расплываться в притворной благодарности за ещё более притворные соболезнования.       — Моя мама тоже любила музыку, — продолжил Эдди, положив голову на сиденье дивана. — У нас дома куча её пластинок. Когда мой папаша привёз её в эту дыру из Мемфиса, мама везла с собой двадцать коробок с пластинками… Отец учил меня играть на гитаре, но… музыку я полюбил благодаря маме.       Эдди стал крутить одно из своих колец, наклонив голову вперёд и уставившись на тускло белевшую кожу сквозь прорезь на коленке его тёмных джинсов.       — Знаешь, у меня тоже не осталось… ну… ничего, кроме её музыки. Мой тупоголовый папаша, — Эдди выплюнул эти слова будто самое гнусное ругательство, — не старался её… запомнить. У меня всего пара фотографий и… пластинки.       Поппи молча слушала Мансона, чувствуя, как каждое слово отзывается в ней, где-то в душе, и внутренний голос соглашался с каждой его фразой. Её собственная мать, потерявшая смысл жизни с уходом отца, при его жизни стеснялась его и держалась с ним холодно. Мистер Янг был старше, и бабушка Патерсон всегда говорила, что Джордж Янг годился её милой Айрин в отцы.       — Иногда… — начал Эдди и осёкся, будто решая, стоит ли ему вообще говорить, что он собирался произнести.       Поппи поставила локоть на бедро и подпёрла рукой подбородок, наклонившись вперёд и чуть повернувшись к Мансону. Она очень хотела его послушать.       — Когда я думаю о маме, я… а… не вижу её лица… типа… не могу его представить в… в голове, — выпалил Эдди, теперь его пальцы нервно теребили шнур гарнитуры. — Вижу кусок… кусок чёрно-белой фотографии, понимаешь?       Поппи кивнула, надеясь, что в полутьме тускло освещëнной комнаты Мансон заметит это.       — Моё воображение не способно её оживить, — сокрушённо сказал Эдди, отвернувшись от Поппи, — а когда я слушаю её пластинки… иногда, не каждый раз… я даже чувствую её запах. Звучит… бредово, а?       Поппи, которая пару минут назад готова была поклясться, услышав запах сигарет, что чувствует на пальцах ткань отцовского джемпера в рубчик, поспешила выдавить хриплое «нет», боясь, что Эдди воспримет её молчание как согласие с его оценкой собственной идеи.       — Господи Иисусе, — закричал Эдди, зажав уши руками и зажмурившись, — Янг! Сколько можно болтать! Тебя просто не заткнуть!       Эдди, не отнимая рук от ушей, таращился на неё, его лоб под растрёпанной чёлкой заполонили полоски морщинок. Поборов в себе желание ударить его под дых за то, что он до чёртиков напугал её, Поппи вдруг прыснула неожиданно для самой себя и закрыла рот ладонью, стараясь сдержать смех.       Эдди, улыбнувшись, легонько ткнул её локтем в бок:       — Тебе не обязательно торчать со мной весь день.       — Всё нормально, — заверила его Поппи, — правда. Я не смогу завтра ночевать здесь. А так как сидеть целые сутки одному, должно быть…       — Хуёво, — предложил нужное слово Эдди.       — Да, — продолжила Поппи, — поэтому я останусь и буду развлекать тебя, а потом вернусь вечером, во вторник, после…       Поппи замолчала. От слова «похороны» начинало щипать в глазах и носу, а она не хотела плакать.       — После?.. — повторил Эдди. — А… да, я понял. Чёрт… я сижу тут всего два дня, а кажется, будто… будто целую вечность. И неизвестно, сколько ещё придётся тут торчать.       — Будем надеяться, Дастин и остальные придумают что-нибудь и скоро ты вернёшься домой, — осторожно сказала Янг.       Эдди горько усмехнулся и снова запрокинул голову назад.       — Не-е… — с досадой протянул он, — так просто мне из этого дерьма не выбраться, Пенни.       — Эдди…       — О! — выпрямился Мансон, почесав в затылке. — Заткнись. Этот… чёртов… город, — Эдди стал размахивать руками, на лице его была какая-то злая, затравленная ухмылка, и у Поппи сжалось сердце, — только и ждал возможности меня… сожрать. Так что я… ну, не просто в дерьме. Я по уши в том самом месте, где оно формируется. Так что… в жопу все эти «будем надеяться», «всё будет хорошо» и прочую чепуху. Договорились?       Эдди протянул ей руку, будто желая закрепить этот договор. Поппи ничего не оставалось, кроме как вздохнуть и пожать её. Его ладонь была сухой, и Поппи показалось, что она гораздо теплее её собственной, холодной и влажной.       — Мокрые ладошки, а? — хохотнул Мансон, и Поппи тут же выдернула руку.       — У меня всегда такие руки, — поспешила заверить его Янг, закатив глаза.       — Ага, — противно протянул Эдди, сощурив глаза и нахально улыбнувшись, отчего в уголках его глаз появились тонкие лучики морщинок.       — Давай послушаем эту твою песню ещё раз, — предложила Поппи, улыбнувшись и натянув наушники. — А то осточертело слушать твоё нытьё, Мансон.       — Ха!

***

      В мчавшем по дорогам города BMW Стива царила мёртвая тишина. Робин на пассажирском сиденье молча смотрела в темноту, обступившую автомобиль, Стив то и дело поглядывал на Макс в зеркало заднего вида, Дастин, сидевший слева от Мэйфилд, тоже украдкой поглядывал на неё, Лукас, напряжённо застывший справа, тряс правой ногой, сложив руки в замок у себя на коленях, и смотрел перед собой. Сама Макс натянула наушники, как только забралась в машину. Играла последняя песня кассеты, U2, 83-й. Эта песня нравилась Эл. Чёрт. Будь здесь Эл, всё не казалось бы таким безнадёжным. Битва только началась, но уже так много павших… Крисси, Фрэд, а теперь и она сама…       Все были напряжены, и Макс их не винила. В воздухе чувствовалось ожидание чего-то неизбежного. Проклятье Векны… что ж, с кем ещё это могло произойти? Мэйфилд не оставляла себе шанса на спасение, у неё в мыслях ещё ни разу не проскочило слово «если». Она умрёт. Её вывернет наизнанку, каждая кость в её теле сломается, и в конце глаза… что там сказал Мансон? Их словно что-то втянуло в череп? Вместо глаз будут зиять чёрные дыры.       Ты это заслужила, ведь сбылось твоё заветное желание, близится час расплаты.       Мигрени, бессонница, кровотечения, голос в голове — теперь всё встало на свои места. Если Макс правильно сопоставила факты, завтра… завтра — её последний день. И она не собиралась провести его в панике, бегая по городу и разыскивая способ избежать неотвратимого.       Всего один день, чтобы попрощаться. Сказать всем, что не успела. Когда Макс не станет, в мире останутся слова, которые она собиралась написать. Дорогие ей люди будут читать эти слова и думать о ней. Макс не станет, но её слова будут звучать. Да. Она напишет каждому письмо. И для Билли.       У Крисси и Фрэда не было такого шанса. Бедняги не знали об Изнанке, и Макс было их жаль. Ей повезло: она готова, она знает о том, что грядёт. Крисси и Фрэд, должно быть, так и думали до последних секунд жизни, что сходят с ума. Знай Крисси, что пятница станет её последним днём, потратила бы она его на глупые школьные митинги или покупку травки у Эдди Мансона? А Бенсон? Потащился бы он за Нэнси проводить это никому не нужное расследование для школьной газеты? Свой последний день Макс проведёт иначе. Она не станет тратить драгоценное время на глупости. Она сделает всё возможное, чтобы смягчить удар, который предстоит пережить её близким. Никто не должен винить себя в её смерти.       Стив вёз всех в дом Уилеров, чтобы никто не был этой ночью один. Чтобы Макс не оставалась одна. Нэнси ехала сзади на своём убогом универсале, Макс вспомнила выражение её лица, когда остальные поведали ей и Робин о том, что они выяснили, покопавшись в файлах мисс Келли. Нэнси напомнила ей Майка: его взгляд становился таким же жёстким и он поджимал губы, и тогда все понимали, что Майка Уилера не остановить, он добьётся своего. И сегодня в кабинете мисс Келли Нэнси Уилер явно что-то задумала, её мозг лихорадочно разрабатывал план дальнейших действий. Майк не смирился бы с тем, что одному из членов Партии грозит скорая смерть. И Нэнси не собиралась с этим мириться, на её лице было то самое выражение, говорившее: «К чёрту! Этого не будет».       Сама не замечая, Макс стучала пяткой по резиновому коврику, ей не терпелось взяться за письма, ей хотелось успеть. Мысленно она уже представляла собственные похороны: воображение рисовало перед ней погожий весенний день и серую могильную плиту, на которой будет написано её полное имя. После смерти она уже не сможет закатывать глаза и поправлять приходящих её навестить, она будет Максин Мэйфилд, потому что однажды никто уже не сможет сказать, что покоящаяся под этим камнем девушка предпочитала короткое «Макс» своему вычурному имечку.       Макс замечала, что все собравшиеся в машине то и дело бросали на неё взгляд. Робин делала вид, что поворачивается к Стиву, но Макс видела, как та краем глаза смотрит на неё. Дастин и вовсе начал беззастенчиво на неё пялиться, но когда Макс поворачивалась к нему, чтобы послать его, Хендерсон тут же опускал голову и отворачивался к окну, вид у него при этом был крайне идиотский. И Стив всё ещё сверлил её взглядом с помощью зеркала заднего вида. Только Лукас упрямо смотрел на свои острые коленки.       — Хватит, — резко сняв наушники, сказала Макс, устав от ощущения, что она вдруг стала бомбой с часовым механизмом. — Вряд ли это произойдёт со мной в машине.       — Да, — покачал головой Стив, — этого бы нам не хотелось.       Робин бросила на него полный едкой жалости взгляд. Лукас нервно закусил губу.       Нэнси обогнала BMW, они приближались к дому Уилеров. Её универсал плавно свернул на подъездную дорожку, Стив припарковался у обочины, дёрнул ручник, и разношёрстная компания высыпала на улицу. Нэнси молча прошествовала к двери, но не стала к ней подходить, она свернула на огибающую дом гравийную тропинку, ведущую к задней двери.       — Шевелитесь там, — велела она не оглядываясь.        Остальные тут же поспешили за хозяйкой дома. Вздохнув, Макс скрестила руки на груди и, шаркая ногами, поплелась за Дастином, который уже начал о чём-то болтать.

***

      Прайс весь день проторчал у въезда в трейлерный парк и чувствовал себя полным идиотом. Он клял весь свет за эту глупую выдумку шерифа. За весь день импровизированный контрольно-пропускной пункт Янга миновало всего несколько машин, каждая принадлежала кому-то из жителей парка.       Янг чувствовал всепоглощающую злость и тревогу, и эти чувства только усиливались по мере того, как по рации объявили о смерти ещё одного школьника, имени которого Прайс не запомнил, а в его воспалëнном мозгу появлялись всё новые и новые отвратительные картины: вот его сестра целует Мансона, на лице ублюдка расплывается ехидная улыбка, а затем он расправляется с ней, то пробивая ей голову, то ломая её шею. Прайс и сам удивлялся своим мыслям. Это его представление о Мансоне? Или его собственное желание из глубин подсознания?       Когда стемнело, Прайс забрался в машину, слушал новости на радио, пока у шлагбаума не остановился мамин форд. Вышедший из него Питер в недоумении уставился на брата. Прайс, взяв рацию и стиснув зубы, вылез из машины, сильно хлопнув дверью, отчего Пит вздрогнул.       — Что ты тут торчишь? — спросил Пит, сунув руки в карманы своего старого бомбера.       — Я помогаю шефу Пауэллу, — сказал Прайс, выгнув бровь. — Ты где шлялся? Ещё одного студента убили. Слышал?       — Я работал, — презрительно бросил Пит, но лицо его стало суровым, Прайсу даже показалось, что он вдруг испугался, — могу ехать домой, господин волонтёр? Я жутко устал, и у меня нет никакого желания с тобой собачиться.       — Ты видел Поппи? — спросил Прайс, нервно бросив взгляд на уходившую вдаль просёлочную дорогу, края которой обступали тёмные силуэты трейлеров.        — Да, — нервно пожал плечами младший брат, — она была дома, как всегда что-то чистила и натирала. А что?       — С кем она встречается? — спросил Прайс, почувствовав, как сердце сжалось.       — Поппи? — как показалось Янгу-старшему, с облегчением хохотнул Пит. — С чего ты взял? Она же всё время дома торчит…       — Ты не знаешь? — перебил его Прайс, не желая слушать очередную ложь. — Как думаешь, это… может… может её парнем быть… Мансон?        — Нет, — вздохнул Пит с раздражением, открывая шлагбаум, — ты бы тоже лучше вернулся на работу… хм… волонтёр. А то тебе от безделья мерещится всякая ерунда. Мансона такие девчонки как Поппи не интересуют.       — Откуда у тебя такие познания о предпочтениях этого фрика?       — Вы с ним похожи, — покачав головой, усмехнулся Питер. — Его тоже мало интересуют порядочные леди, вроде нашей Поппи. Вряд ли она готова таскаться с ним по дешёвым барам и делать ему минет, пока он ездит на этой своей развалюхе.        — Пит… — угрожающе начал Прайс, чувствуя острое желание сорвать всю свою злость на брате.       Пит прошёл мимо Янга-старшего, открыл дверь машины и уселся на водительское сиденье.       — Повтори, что ты сказал, и всё такое, — саркастично сказал Пит, — да, только я правда очень устал. Хорошего дежурства… шеф!       Пит, издав ехидный смешок, захлопнул дверь и в следующую минуту уже дал по газам, обдав брата дорожной пылью.       Прайс сплюнул и вернулся в машину, он бы и сам уже давно свалил из этой дыры, но нужно было дождаться отмашки от полицейских. Он надеялся, что эти идиоты о нём не забыли и ему не придётся сидеть в гремлине всю ночь.       Взяв с пассажирского сиденья планшет, который ему выдала престарелая секретарша, Прайс глянул на свои часы, отметил в планшете время, записал имя брата и номера форда. Рация зашипела.       — Приём. Это офицер Уоттерс. Приём.       Прайс схватил рацию, желая поскорее расквитаться с надоевшим дежурством и заняться чем-то действительно полезным.       — Приём, — чувствуя себя ужасно глупо, сказал Прайс, зажав кнопку передачи сигнала, — слушаю… э… приём.       — Кто говорит? Приём, — с раздражением спросил голос, звучавший из рации.       — Янг. Прайс Янг, сэр, — быстро сказал Прайс и тут же добавил: — Приём.       — Ты всё ещё дежуришь в трейлерном парке? Приём, — шелестя чем-то, осведомился офицер через пару минут.       — Да, — пробормотал Янг, начиная терять терпение от всех этих глупостей, — сэр. Э… приём.       — Поезжай в участок, отдай Фло списки, тебя сменит Роджерс. Нам нужна помощь волонтёров с транспортом. Как понял? Приём.       — Да, сэр! — с облегчением отозвался Прайс, решив, что уж теперь-то чванливая бабка не посмеет его отчитывать, раз ему дал задание офицер полиции. — То есть… так точно! Приём!       Но рация только шипела, видимо, Уоттерс уже не слушал его последние слова. Прайс поспешил покинуть свой пост, сначала сдав назад, а затем вдарив по газам, рванул с места вперёд, выкручивая руль и поднимая в воздух песок и пыль. Он хотел как можно скорее разделаться с чёртовым планшетом и забыть про этот никому не нужный шлагбаум.       На малюсенькой парковке возле полицейского участка яблоку было некуда упасть. Сплошь крутые тачки и фургоны. Туда-сюда сновали люди с надменными физиономиями в дорогущих костюмах. Кажется, у шефа Пауэлла большие проблемы: по значкам на номерах чёрных кадиллаков и новеньких мерседесов можно было сказать, что в город пожаловали федералы и бог знает кто ещё.       Припарковав своего Гремлина у обочины напротив, Прайс, захватив рацию и планшет, рысью бросился через дорогу к участку, в котором, судя по всему, тоже было не протолкнуться. Завидев Янга, пожилая секретарша, у которой и так было написано на лице, что кругом одни идиоты, стала просто пунцовой от злости и раздражения.       — Мистер Янг! — рявкнула она, указав на него морщинистым пальцем. — Сейчас не самое лучшее время. Здесь и так… толпа!       — Я привёз планшет, офицер Уоттерс сказал… — начал Прайс, упрямо двигаясь к столу секретарши.       — Святые угодники! — всплеснула руками Фло, бросив на стол большущую стопку папок, из которых вылетело облако пыли. — Офицеру Уоттерсу больше нечем заняться?! Здесь просто сумасшедший дом! Никому больше нет дела, кто въезжает и выезжает из трейлерного парка, сынок. Жаль тебя расстраивать, — по её лицу было видно, что ей вовсе не жаль, — но ты потратил кучу времени в пустую.       — Но офицер Уоттерс… — начал было Прайс, положив на кипу папок свой планшет, но Фло с такой силой шарахнула по столу кулаком, что и папки, и планшет посыпались на пол.       — Хватит путаться у меня под ногами! — прорычала хлипкая с виду старушка, от удара которой стол всё ещё подрагивал на своих хилых железных ножках. — Мистер Янг! Сядьте в машину и убирайтесь вон из участка, пока я не устроила вам проблем, которые будут держать вас подальше от моего рабочего стола!       Прайс почувствовал, как от злости на шее горячими пятнами начинает пульсировать краснота. Чёртова карга… строит из себя главную…       — А если хотите помочь, — чуть тише добавила Фло, строго глядя на Прайса из-под толстенных стёкол очков, — возьмите стопку листовок и раздайте горожанам, как делают все остальные волонтёры. Это вам не книжки о Нэнси Дрю! Сейчас принесу.       Фло тяжёлой походкой направилась вглубь участка к узкому коридору, под её отёкшими ногами, напоминавшими два бревна, скрипели половицы. Входная дверь тут же распахнулась, и в участок вошли два офицера. Они прошли мимо Прайса к пустующему кабинету. Сквозь тонкие стены можно было услышать каждое слово. Секретарша всё не возвращалась, и Прайс нехотя стал прислушиваться к тому, что происходило в кабинете.       — …говорит, никто больше не мог, — устало сказал первый, хрипловатый низкий голос.       — Да не верю я в это, — сказал второй, судя по голосу, он был явно старше первого. — Я выезжал на осмотр тел вместе с шефом. В одиночку такого не провернуть.       — Возможно, у него был сообщник.       — Кто? В этом городе никто не станет связываться с Мансонами. У всех его дружков железное алиби, Уэйн всю ночь был на заводе. В трейлерном парке никого не видели. Даже самого Эдди никто вечером или ночью не заметил.       — Там живут одни… — с презрением начал хриплый, и Прайс напрягся.       — Это не важно, — прервал его второй. — Важны улики, свидетельские показания — доказательная база. И поверь моему опыту, сынок, то, что произошло с этими детьми — это… какая-то чертовщина. Чтобы так сломать кости, а они сломаны все до единой, начиная от фаланг пальцев ног и заканчивая шейными позвонками, нужна… просто… просто нечеловеческая сила. Я говорил с Беном, он проводил вскрытие, и он тоже ничего не понимает: судя по кровоизлияниям и гематомам, кости были сломаны примерно в одно и то же время. Как кто-то мог сделать такое, не бросив человека под колёса фуры?       — Разве сложно сломать кость? — хмыкнул тот, что был помоложе.       — Попробуй, — снисходительно предложил пожилой, — сделать это голыми руками. А если версия шефа верна, так Мансон и действовал: повреждений на коже нет. Есть у девочки, но все они застарелые и явно были получены во время тренировок.       — Но… сэр? Кто тогда, по-вашему, убийца?       — Не знаю, — устало сказал пожилой, — но явно не щуплый парнишка, которого и самого можно насмерть перешибить палкой.       — Никто не верил, что Тэд Банди маньяк, но…       — Тэд Банди кусал своих жертв, пробивал им головы арматурой и бил их стойкой кровати по лицу. Здесь убийца не оставил на теле жертв ни одного синяка, ни единого отпечатка — ничего! Будто они… сами собой переломались.       — Может, у него и правда есть сообщник.       — Думай что хочешь, — сдался второй коп, — но Эдди Мансону просто не повезло быть сыном своего отца. И пока мы ищем парня, настоящий убийца продолжит убивать наших детей.       — Мистер Янг? Мистер Янг!       Прайс вздрогнул. Фло стояла перед ним с коробкой в руках. Лицо у неё было суровое и очень недовольное. Прайс, скрипя зубами, взял коробку, судя по всему, листовки только напечатали: они сильно пахли типографской краской. Не желая довести секретаршу до нервного срыва, Янг-старший, толкнув дверь носком ботинка, вышел из участка.       Он поставил коробку на пассажирское сиденье, взял одну листовку и пробежался по ней взглядом. Комендантский час. Номер приёмной полицейского участка. Советы по обеспечению личной безопасности. Чёртова старуха… Чтобы раздать всё это, ему придётся весь день кататься по городу и выглядеть идиотом в глазах людей. Будто кто-то не знает номера участка. Как же. Прайс завёл машину, толкнул пальцами торчавшую в магнитоле кассету, и тут же в салоне с середины заиграла Driver 8.

***

      Эдди всё никак не мог заснуть. Он лежал на импровизированном матрасе, подложив руку под голову, и смотрел в потолок, который изредка озаряли тускловатые отголоски фар проезжавших по дороге машин. Пенелопа спала, прижимая к груди отцовский плеер. В тишине покинутого дома Эдди отчётливо слышал её мерное дыхание, спокойное и медленное, но каждый раз он вздрагивал и хватался за рацию, услышав шорох шин, время от времени доносившийся снаружи.       Так сильно хотелось спать, что начинало щипать в глазах, но Эдди боялся закрыть их и снова оказаться в трейлере. Увидеть засаленный потолок, пригвождённую к нему Крисси в этой её кипенно-белой форме… Так что Эдди старался себя отвлечь. Нельзя спать. Не сейчас. Когда станет невыносимо, я провалюсь в черноту. Не будет снов...        Мансон старался отвлечь себя от пугающих мыслей, от которых начинало крутить в животе. Он пытался думать о музыке, о будущем, но всё это приводило к неизбежному: воображение живо рисовало грядущее безрадостное существование в тюрьме.       Жалобно скрипнула пружина в одной из диванных подушек, когда Пенелопа переворачивалась на бок. Её бледная рука свесилась с дивана, кончики тонких пальцев почти касались груди Эдди.       Сглотнув, Мансон вдруг подумал, что Пенни была, пожалуй, самой отчаянной девчонкой из всех, с кем ему доводилось иметь дело. Разве что Ронни могла бы переплюнуть её в плане безрассудства и смелости, но Ронни здесь не было. Чёрт. Ронни… мне жаль, что я был таким мудаком…       Эдди приподнялся на локтях, чтобы посмотреть на Пенни: во сне она казалась такой расслабленной, настоящей, без этих её испуганных, широко распахнутых оленьих глаз и без жёсткости в позе. Кажется, она могла бы стать второй Ронни. То есть… его другом, настоящим другом, не одной из его «заблудших овечек», не просто девчонкой. К удивлению Мансона, считавшего Пенелопу Янг одной из зазнавшихся школьных сучек, державшихся так, словно у них под носом извечная куча собачьего дерьма, а в заду палка, не позволявшая им улыбаться, сутулиться и просто нормально двигаться, с Пенни можно было поговорить. Больше всего Эдди ценил в людях умение слушать, и Янг не просто слушала его: пожалуй, впервые с того момента, как Ронни свалила из Хокинза, кто-то понимал Мансона, и от этого внезапного осознания на душе у него стало чуть теплее.       Рухнув на подушки и вновь положив руку под голову, Эдди вспомнил о Пейдж. Всякий раз, стоило ему подумать о ней, как челюсть сама собой сжималась, он и сам не понимал почему. Что ж, Пенни была чем-то похожа и на Пейдж Ворнер. Наверное, дело в том, как она на него смотрит: взгляд Пенелопы Янг тоже чуть выводил Эдди из состояния равновесия. Непривычно. Не так как все.       Мансон привык к осуждающим, презирающим взглядам. Люди видели в нём пропащего человека, отброса, чокнутого, фрика. Но Пенни, как и Пейдж когда-то, смотрела на него как на нормального человека. Человека, которого ей хотелось бы съесть. Этот изучающий взгляд, бродивший по его телу, когда он вышел из душа, глаза, пугливо искавшие безопасности, когда Эдди ловил их за нахальным и наглым наблюдением за ним.       Были и другие девчонки. В десятом классе, два года назад, в прошлом году парочка и зимой в этом. Всё это было не то. Для них это был своего рода вызов, попытка что-то доказать. Они не пытались узнать Эдди. Не хотели понять его. Просто история для друзей. Каково это, спутаться с местным фриком? Мансона это ничуть не обижало и не злило. В конце концов, он и не стремился стать чьим-то бойфрендом. Но тогда с Пейдж, под её настырным взглядом, с этой её сексуальной манерой растягивать слова, и сейчас с Пенни, с разбегу врывающейся в чужие дома и сараи, чтобы прийти ему на помощь, сжимавшей его похолодевшую, липкую от пота ладонь, посвящающей Эдди в самое дорогое для неё — музыку её отца… всё… да, пожалуй, всё немного иначе.       Будь он чуть смелее в 81-м, когда их с криками выгнали со сцены, Эдди, проходя мимо двух хихикающих подружек, всё же познакомился бы с той, кто уже в 82-м будет популярной чирлидершей Пенелопой-мать-её-Янг. И тогда, быть может, она стала бы для него второй Ронни. Особенной Ронни, которая не вопила бы, попытайся он её поцеловать и…       Пенелопа легла на спину, её пальцы коснулись-таки груди Мансона. Эдди, осторожно взяв Пенни за запястье, опустил её руку на сиденье дивана и вышел в кухню, захватив рацию.       Покурив и проторчав с полчаса в туалете, Эдди вернулся в гостиную, Пенни спала, повернувшись лицом к спинке дивана. Мансон уселся в пухлое кресло напротив, решив, что сон только сильнее его вымотает, но уже через пару минут он всё же провалился в черноту. Впервые за эти несколько дней ему ничего не снилось.       Утром Мансон проснулся от жуткой боли в шее и пояснице. Он развалился в кресле, свесив голову вперёд и вытянув ноги.       — Твою мать… — проворчал он сиплым ото сна голосом, растирая шею и напрочь позабыв, где он.       Осознание настигло его сразу, оно словно лавиной накрыло его, как только он разлепил глаза и увидел спящую в обнимку с плеером Пенни и собственное лежбище, покрытое крошками от хлопьев. Эдди, тяжело вздохнув, поднялся с кресла, потянулся, что-то под лопаткой громко хрустнуло, когда он разминал затёкшие плечи. Обречённо смирившись с собственной участью, Мансон, взяв фонарь, поплёлся в душ, стаскивая на ходу куртку. Заперев дверь в ванную, Эдди решил сбросить напряжение перед тем, как встать под ледяную воду. Его воображение услужливо подкидывало ему уже нечёткие и явно приукрашенные памятью образы Пейдж, яркие, словно только что проявленные фото, воспоминания о сильных и стройных ножках Пенни и даже мутноватый фильм о Кэс Финниган, так умело обращавшейся с его членом в замызганном и дурно пахнувшем сигаретами и аммиаком туалете «Убежища».       После разрядки Эдди не чувствовал себя таким уж несчастным, и холодная вода не так сильно шокировала его разгорячённое тело, однако он ругался не меньше, чем в первый раз, проклиная длину своих (чёртовых…мать их!) волос и (ёбанные… господи боже…) коммунальные службы, отключившие горячую воду за неуплату.       Мансон вдруг испытал всепоглощающее чувство благодарности к своему дяде, который, несмотря на все трудности и невзгоды, пытался обеспечить своему племяннику достойное существование. У них никогда не было трудностей с оплатой счетов, в холодильнике была еда и в банке с надписью «прачечная» всегда была куча монет. Эдди вдруг подумал, что папаша не стал бы переживать, если бы сын был голодным, мылся холодной водой и вовсе не стирал бы своё шмотьё. В конце концов, Мансон-старший без зазрения совести позволял себе оставлять третьеклассника одного на несколько дней без денег, еды, бросив перед уходом: «Ты же знаешь, как пользоваться плитой, пацан? Я скоро буду». Пф… Скоро буду…       Стоило одному из дружков-подельников отца появиться на горизонте, как тот бросал всё и сваливал в закат. Его вообще мало волновали другие люди. Семья? Не смешите. Последний раз отец оставил Эдди одного и он провёл остаток дня возле окна, высматривая отцовскую машину на подъездной дороге, но его всё не было. Эдди так и уснул, съехав щекой по стеклу, на подоконнике. Питаясь сэндвичами с арахисовой пастой, потому как другой еды в доме не осталось, парнишка несколько дней прожил один, умудряясь при этом таскаться в чёртову школу. Уэйн сказал, что Эдди может пожить с ним, пока «твой папаша не вытащит голову из задницы и не возьмётся за ум». И хотя Эдди сопротивлялся, когда его забирали, умоляя женщин в строгих костюмах оставить его дома (ведь иначе папа его не найдёт), со временем всё встало на свои места. Отец его не искал. Уэйн не украл его. Уэйн был единственным, кто согласился его принять.       Погрузившись в воспоминания о своём тягостном и безрадостном прошлом, Эдди бездумно чистил зубы противной сладковатой зубной пастой, не замечая, как в раковине пена смешивалась с кровью — так сильно он мочалил свои дёсны. Затем, с трудом натянув джинсы на свой мокрый тощий зад и напялив футболку, которая тут же покрылась пятнами от воды, Эдди вышел из ванной.       В доме уже было совсем светло. Утреннее солнце пробиралось в комнату сквозь ламели жалюзи и пыльные кружевные занавески, напомнившие Мансону о доме тётки Джорджии, у которой ему приходилось бывать в те времена, когда мама безуспешно пыталась выбраться из Хокинза. Пенни не было в гостиной, её плеер лежал на подлокотнике покинутого дивана.       Янг была на кухне. Когда Эдди вошёл в комнату, в нос ему ударил запах бульонного кубика, доносившийся из маленькой покрытой застаревшим жиром и маслом кастрюли. Пенни стояла возле одного из ящиков кухонного гарнитура и пила воду. Эдди с сожалением вспомнил о домашней кофеварке, которую Уэйн недавно купил на распродаже. Когда теперь он сможет выпить кофе? Вряд ли в тюрьме его подают к завтраку.       — Доброе утро, — одарив его застенчивой улыбкой, сказала Пенни, отставив стакан.       — Что готовим, красотка? — ни чуть не смутившись и нагло улыбнувшись, выдал Эдди, усаживаясь на стул.       Пенни, быстро заморгав, отвела взгляд, а щёки её чуть порозовели. Наслаждаясь произведённым эффектом, Эдди достал из кармана брошенной на спинку стула куртки сигареты и зажигалку. Явно набравшись смелости, Янг снова посмотрела Эдди в лицо, он самодовольно расплылся в улыбке и достал сигарету. Пенни закатила глаза и качнула головой и вновь напомнила ему Ронни Экер, которая только и делала, что закатывала глаза и просила его не быть идиотом. Сделав затяжку, Эдди выпустил дым через нос, не вытаскивая сигареты из уголка губ. Пенни, уперевшись руками в столешницу, ловко подтянулась и грациозно уселась на кухонный шкафчик возле плиты, закинув ногу на ногу. Светлые джинсы с рваными коленками обтянули её мощные икры (чёртовы чирлидерши и их невероятно красивые ноги). Эти ноги без всякой мешающей ерунды вроде штанов Мансон представлял себе в ванной, желая справиться со своей ежедневной утренней проблемой. Вспомнив об этом, Эдди вдруг почувствовал напряжение внизу живота и даже закашлялся от неожиданности, едва не уронив сигарету себе на колени.       — Что это с тобой? — с беспокойством спросила Янг.       Эдди прочистил горло и положил сигарету на край старой пепельницы:       — Табак… горьковат. Ну… знаешь… — замялся Мансон, мысленно ругая себя последними словами. — Так… э… что там, в кастрюле?       — Суп, — пожала плечами Пенни, — я смешала содержимое нескольких упаковок, ну… тех, что вчера привезли ребята.       — Суп, — тупо повторил Эдди, стараясь не смотреть на ноги своей собеседницы, — что ж… обед на завтрак — это что-то новенькое.       — Нужно было оставить хлопья, — с сожалением в голосе сказала Янг.       — И есть скучный завтрак на завтрак? — театрально возмутился Эдди, округлив глаза, словно Пенни предложила ему сделать что-то противозаконное. — Ни за что!       Пенни издала мягкий смешок, и улыбка чуть задержалась на её лице, прежде чем оно снова стало холодным и жёстким.       — Так… ты любишь… готовить? — спросил Эдди, желая заполнить повисшую между ними неловкую паузу.       Пенни пожала плечами:       — Я разогреваю консервы и варю пакетные супы, вряд ли это можно назвать… готовкой. Мне раньше не приходилось этого делать. Мама вообще редко допускала кого-то на кухню, но… — Пенни горько усмехнулась, опустив голову, — теперь ей некогда заниматься подобной… ерундой. Она слишком занята спорами с ведущим викторины.       Эдди хмыкнул и понимающе улыбнулся:       — Однажды папаша бросил меня одного на несколько дней, и тогда я научился делать сэндвичи с арахисовой пастой, ну… этот мой кулинарный шедевр ты уже успела оценить.       — О да, — улыбнулась Пенни, на щеках у неё появились ямочки, — никогда не забуду этот потрясающий вкус.       — Мои сэндвичи ещё никого не оставили равнодушным, — кивнув, с серьёзным видом заявил Эдди, стараясь запомнить ямочки Пенни, — с тех пор я довёл рецепт до совершенства. И это ты ещё не пробовала мои яйца!       Пенни подняла брови, и Эдди тут же поспешил добавить, уже чувствуя, как наглая ухмылка сама собой появляется на его губах:       — Я хотел сказать, яичницу… глазунью.       — Ага, — цокнув языком, покачала головой Пенни, — конечно.       Крышка на кастрюле тихонько звякнула, и Пенни ловко спрыгнула со своего места и выключила газ. Эдди невольно остановил взгляд на её заднице. Боже, Мансон, держи себя в руках. Пенни подняла крышку, и из кастрюли к потолку вырвался пахучий белый пар.       — Я достану тарелки, — предложил Эдди, желая хоть чем-то себя занять, иначе у него в штанах назрел бы бунт против подтянутых задниц, высоких посадок джинсов и точёных икр.       Эдди нашёл пару глубоких тарелок, одна из них была со сколом, Янг щедро плеснула в них супа невесть откуда взявшимся в её руках половником, и вот, наконец, они сели завтракать.       Ощущение от всего этого показалось Эдди странным: пару дней назад они стали свидетелями ужасающего убийства, он беглый подозреваемый, скрывающийся от полиции в доме местного барыги, она девушка из хорошей семьи, потерявшая в ту ночь лучшую подругу, похороны которой назначены на завтра. И вот они сидят в кухне как давно женатая пара, перебрасываются шуточками, флиртуют, едят чёртов обед на завтрак, будто не произошло ничего экстраординарного. Эдди вспомнил, как его злило, что весь мир не горюет вместе с ним по маме, ему так хотелось тогда, чтобы жизнь других людей тоже встала на паузу, чтобы и они оплакали её, чтобы им тоже было грустно. Интересно, Пенни хотелось бы, чтобы весь свет так горевал по Крисси? Судя по тому, как она начинает кусать губы и зажиматься, стоит упомянуть имя Каннингхэм, Пенни вовсе не против делать вид, что всё в порядке. Люди по-разному переживают утрату, малыш. Твой отец любил твою маму, только не мог этого как следует выразить.       — Жаль, что мы раньше не затусили, — вдруг выпалил Эдди, проглотив ложку горячего бульона, — ты мне нравишься, Пенелопа Янг.       — Ты тоже ничего, Эдвард Мансон, — сказала Пенни, не глядя на него и обнажая ямочки на щеках улыбкой.       — Эдвард?! — задохнулся от неожиданности Эдди. — Никто так меня не зовёт с третьего класса!       — Что ж, — теперь улыбка на лице Пенни показалась ему не милой, а мстительной, — добро пожаловать в клуб «Дурацкие имена».       — Пенни звучит не так отвратительно, — запротестовал Эдди. — Да! Точно не так ужасно.       — Я уже, кажется, привыкла быть «Пенни», — пожала плечами Янг.       — Отлично, — продолжал Мансон, указав ложкой на Пенни, — потому что я не хочу привыкать быть… пф…Эдвардом!       Закончив завтрак, Эдди собрал посуду и сгрузил её в раковину, пообещав себе помыть её чуть позже. Пенни отправилась в ванную, и Эдди устроился возле дивана и стал перебирать кассеты, которые Пенни достала из своей потрёпанной сумки. И чего девчонки вечно таскают с собой столько барахла? У Эдди не было даже рюкзака. На кой он ему сдался? В школе он отбывал номер: шлялся бесцельно по коридорам, заваливал тесты, в сотый раз перечитывал одни и те же книжки и вместо конспектов писал в блокноте планы кампаний. Его пребывание в стенах Хокинс-Хай было чистой формальностью, необходимой для встреч в старой реквизиторской у Актового зала.       Ронни Экер тоже вечно таскала с собой сумку, она напоминала мешок. Экер была отличницей и любимицей учителей, как оказалось, это необходимо, чтобы свалить из этой клоаки с первого раза. У Эдди же не было шансов изначально. Рюкзак тут не помог бы. Спасибо громкому имени, которое отец успел «сделать» к тому моменту, как Эдди пошёл в школу. Как однажды сказал Хиггинс, вызвав Эдди в свой кабинет для очередной «беседы»: «Кончай ломать комедию, парень. Ни твой отец, ни твой дядя, да что уж греха таить, ни один Мансон, посещавший эту школу за последние пятьдесят лет, не получил аттестат, и ты его тоже не получишь. Так что если ты ждёшь разрешения: я разрешаю тебе больше не появляться в стенах Хокинс-Хай. Ты паршивая овца, которая может попортить добрую половину стада. Любой фрешмен, связавшийся с тобой и этим твоим… клубом… тут же попадает в неприятности. Вместо того, чтобы стать полноценным членом нашего академического сообщества, они ступают на скользкую дорожку и превращаются в изгоев».       Да… Мама тоже носила сумочки: маленькие, большие, кожаные, гобеленовые, расшитые бисером или отделанные бахромой. В школе все девчонки таскали рюкзаки, сумки, портфели. Видимо, для женского пола носить с собой кучу ненужного барахла — необходимость.       Эдди достал из плеера альбом Металлики, бережно положил на диван, боясь, что сядет на неё или встанет и наступит, и поставил одну из кассет Пенни. Она была подписана маркером, буквы уже успели потускнеть и местами стереться: «Фильмы». Он натянул наушники и нажал на кнопку. Но ты не забудь про меня. Здесь буду один танцевать я, ты знаешь, детка. Видимо, в последний раз играл куплет песни, которую Пенни, кажется, слушала снова и снова. Она и сейчас любит эту песню? Или… Когда вышел этот фильм? В прошлом году? Эдди ходил на сеанс с Джефом. Да. Они ходили на «Клуб Завтрак» в старый кинотеатр на Центральной улице. Чёрт. С этого момента девчонки вдруг стали интересоваться Эдди. Эра качков-спортсменов подходила к концу, пришло время плохих и странных парней, которые клали хрен на школьные порядки. Так Джеф сказал. Эдди ответил, что всё это чушь собачья, но фильм ему понравился, не считая соплежуйской концовки, которая всё нахрен испортила.       В комнате появилась Пенни, волосы у лба и висков были мокрыми, несколько капель попало и на футболку. Чёрт. Она наконец сняла эту свою олимпийку! Эдди не имел ничего против олимпиек, но эта конкретная очень уж подначивала его воображение. Сверху Пенни была такой же миниатюрной: красивая шея, острые, узкие плечи, изящные линии предплечий и рук, маленькая грудь. Должно быть, когда Пенни носит не размашистые футболки, которые велики ей на два размера, и наносит макияж, она становится очень даже ничего. Сейчас на ней была серая футболка с выцветшей эмблемой сгоревшего молла.       — Что? — спросила Пенни, вопросительно глядя на Эдди.       Эдди стащил наушники, Пенни, скрестив руки на груди, уселась в кресло.       — Значит, «Клуб Завтрак», а?       — Боже, — смущенно улыбнулась Янг, — я и эту кассету притащила?       — Ага, — кивнул Эдди. — Я смотрел в кино, а ты?       — Нет, — покачала головой Пенни, — я… я уже сто лет не была в кино. Я брала кассету в прокате и смотрела дома, так и не знаю, чем всё кончилось. Видик сгорел.       — Шутишь?! — Эдди даже выпрямился, едва не уронив плеер.       — Нет, — грустно усмехнулась Янг. — Чистая правда!       — Пенни, — сказал Эдди, поднимаясь на ноги.       Пенни насторожилась и закинула ногу на ногу, её оленьи глаза смотрели на Эдди из-под бледных бровей. Пока он шёл к её креслу, взгляд больших серых глаз изучал его, оставляя на теле тёплые отпечатки. Почему-то этот взгляд заставлял Эдди чувствовать приятное напряжение от ног в поношенных кроссовках до самой макушки, скрытой под буйными волосами. Мансон уселся на подлокотник кресла, и Пенни, подвинувшись к другому подлокотнику, явно стала дышать чаще. Эдди мог поклясться, что сердце у неё колотилось бешено, судя по тому, как подрагивала ткань футболки на её груди.       — Если мне удастся выбраться из этого дерьма, — торжественно начал Эдди, положив руку Пенни на плечо, и она вздрогнула, — я свожу тебя в кино!       — Чего? — засмеялась Пенни. — Разве «Клуб Завтрак» ещё раз будут показывать?       — Ты хочешь смотреть именно «Завтрак»?       — Я… я не знаю, — пожала плечами Пенни.       — Концовка слила всю идею фильма к чертям, — пожал плечами Эдди.       Эдди принялся в красках пересказывать Пенни конец фильма. Он расхаживал по гостиной, размахивая руками, прыгая и подражая манерам и голосам персонажей. Пенни хохотала и театрально удивлялась «резким» поворотам сюжета. Эдди наслаждался её вниманием, она не отводила глаз, следила за каждым его движением, лицо и поза её стали более открытыми, словно она забыла, что нужно контролировать каждую клеточку тела. Эдди даже напевал песню Карлы Девито, чем рассмешил Пенни ещё сильнее. Господи, откуда я только знаю слова этого дерьма?!       Если Мансон включался в игру, он отыгрывал до конца. Эдди схватил Пенни за руку и вытянул её в центр комнаты. Он показывал движения, и Янг старалась повторять. Ему нравилось прикасаться к ней, и он всё время тянул к ней руки: он то показывал ей, как поставить руку, то толкал ладонью её бедро, призывая сделать нужное движение, то просто держал её за руки и тормошил, как делают с малышами. В конце концов оба ужасно устали. Эдди и Пенни, смеясь и тяжело отдуваясь, рухнули на диван, едва не перевернув его.       — Чёрт, — выдохнул Эдди, закончив смеяться. — Так концовка не кажется такой уж дерьмовой.       — Боже, — тяжело выдохнув, пробормотала Пенни, — у меня колет в боку.       Они снова засмеялись, откинув головы на спинку и соприкоснувшись макушками.       — Я не знала, что ты ещё и поёшь, Эдди, — сказала Пенни, выпрямляясь, её плечи снова чуть напряглись — момент был упущен.       — Ну… ты вряд ли завсегдатай «Убежища», а я больше нигде…       — Нет! — вдруг воскликнула Пенни, вытаращив глаза.       — Я и не утверждал… — осторожно сказал Эдди.       — Да нет же! — сказала Пенни, махнув рукой. — Ты не пел на шоу! Не пел ведь? Когда мы… с Крисси смотрели на вас?       Эдди выходит за кулисы, чтобы посмотреть в зал. Он сжимает в руке отцовский медиатор и, вытягивая шею, надеется увидеть папу среди зрителей. Всюду лица лощëных мамаш, скучающих школьников и учителей, вот в последнем ряду с краю хмурое лицо Уэйна…       — Много народу?       Девочка-маечка, чирлидер: русые волосы собраны в хвост, концы которого явно завивали на эту горячую штуку, которой пользовалась тётка Джорджия, серые глаза в обрамлении блёсток всех оттенков, губы накрашены яркой розовой помадой, она скована, даже немного дрожит. Эдди хочет ответить, но язык не работает, и мальчик кивает.       — Кого ты высматриваешь? — спрашивает девочка.       — Папу, — заставляет себя сказать Эдди, и собственный голос кажется ему чужим и далёким.       — В каком он ряду? — девочка хватается бледными пальцами за ярко-красный бархат кулис и встаёт на носочки.       — Он ещё не пришёл, — тихо говорит Эдди, снова бросив взгляд на дядю, — опаздывает. Твои тоже опаздывают?       — Нет, — качает головой девочка, и тугие кудри весело подпрыгивают. — Вон моя мама.       Она указывает пальцем на женщину в первом ряду. Она молодая, красивая, но лицо её кажется очень холодным и каким-то пустым. Она была совсем не похожа на девочку.       — А рядом с ней мама Крисси. Моей подруги. Крисси, иди сюда! — позвала девочка, и её подружка, неуверенно стоявшая у стены, подошла к ним.       Эдди снова следит за тем, куда указывает её палец. Слева от холодной дамы сидела женщина с кудрявыми тёмными волосами, в голове у Эдди появились слова «совершенство» и «достоинство».       — Мне жаль, — вырывается у Эдди, прежде чем он успевает сообразить, что собирается ляпнуть.       — Мне тоже, — смущëнно улыбается Крисси.       Она сказала это так, будто это самый секретный секрет. Будто только что поделилась с ним чем-то очень сокровенным. Девочка в белой майке с непониманием смотрит на них.       — Да, — отрешённо пробормотал Эдди, — я не пел тогда.       — Эдди? — с беспокойством позвала Пенни, повернувшись к нему. — Ты…       — Я просто вспомнил, как ты показывала мне свою маму. Это ведь была ты?       Пенни нахмурилась и опустила глаза, видимо, пытаясь вспомнить тот день.       — Когда Крисси сказала, что ей тоже жаль?.. Чёрт, я совсем забыла об этом! Ты искал своего… папу? Я хорошо помню, как смотрела на вас из-за кулис, но про то, как мы высматривали родителей, начисто забыла! Чёрт, это был ты?       — Ты тогда не сказала, как тебя зовут, — улыбнулся Эдди, — а я жутко хотел с тобой познакомиться.       — Мы учились в одной школе, — пожала плечами Пенни.       — О, — протянул Эдди, — мы с вами из разных каст! Подойди я к тебе, к Каннингхэм или любой другой «маечке», я бы тут же получил от… Томми «Эйча» или Харрингтона или… ну, не знаю… От твоего братца.       — Наверное… ты прав. Хотя я считаю, что это ужасно… тупо. Парни из баскетбольной команды жуткие воображалы…       — В отличие от меня! — перебил её Эдди.       — Иди ты! — улыбнулась Пенни, толкнув его плечом. — Если хочешь знать, я никогда не тусовалась с «Тиграми». Крисси таскала меня на их вечеринки, но я ходила туда ради танцев. И вообще мне больше нравились…       — Фрики? — поиграл бровями Эдди, толкнув её плечом.       — Вечеринки у Эбби Швиммер, — выпалила Поппи. — Пижамные вечеринки только для девочек.       Чуть расслабившись, Пенни, видимо, решила, что позволила себе лишнего, и тут же спохватилась. Она встала с дивана и поправила футболку.       — Ну… думаю, нужно придумать что-нибудь… приготовить ланч. Как считаешь?

***

      Припарковав машину и справившись с нахлынувшей паникой, Пит направился к дому. Вечерело, небо окрасилось в оранжево-голубые оттенки, стена их дома, на которую падали яркие закатные лучи весеннего солнца, будто пылала невидимым пламенем. Пит толкнул дверь и тут же сморщил нос: пахло едким перегаром и сладковатым дешёвым пивом. Работал телевизор, мама спала, и ярко-голубые всполохи экрана и громкая речь диктора новостей не мешали ей. Пит открыл окно, обошёл обеденный стол и заглянул в холодильник, но там было пусто. Да, без Поппи о горячей еде можно забыть. Пит представил, как Мансон с довольной рожей уплетает макароны с сыром и вытирает рот рукавом, Янг снова сморщился, в этот раз от большего отвращения. Захлопнув холодильник, Янг тихонько подошёл к комнате сестры, толкнул дверь: в спальне было темно, на полу валялись пакеты, верхний ящик комода с кассетами был не закрыт. Чёрт. Ещё не вернулась. Ей повезёт, если успеет до приезда Прайса, иначе они оба попадут под горячую руку. Пит глянул на старенький телефонный аппарат, висевший между дверьми. Интересно, звонил ли Синклер? Может, Поппи уже влипла в историю, а он и не знает? Пит решил, что торчать у телефона — точно не выход, и отправился к себе.       От комбинезона и футболки пахло машинным маслом и потом после долгой рабочей смены. Пит стащил с себя свой старый бомбер и швырнул его на пол возле двери, сел на кровать и устало потëр глаза — после того как он отвёз Синклера, поспать удалось всего пару часов. Если бы сегодня был обычный день после работы, в котором не было бы ни поисков Мансона, ни переживаний о судьбе сестры, ни двух зверских убийств, ни ночных гонок по дорогам Хокинза, Пит завалился бы в душ, слопал бы ужин, приготовленный Поппи, и рухнул бы спать. Однако сейчас сна не было ни в одном глазу. В городе происходила какая-то дичь, в центре которой, кажется, оказалась их очень спокойная, всегда такая рациональная, скептично-настроенная Поппи, а значит, дай только срок, и в эту воронку затянет всю семью, включая мать, которая в очередном своём запое с трудом отличает день от ночи.       Внутри Питера произошла какая-то перемена, он долгое время мечтал только о возвращении в команду, сейчас он сам отказался бы от такого предложения. Стоило ему подумать об этом, как перед глазами возникало жуткое, перекошенное от злости лицо Джейсона, держащего в руке горящую фотографию из школьного альбома. Конечно, никому в городе кроме группки фриков и торчков не нравился Эдди Мансон, но никто и никогда не объявлял на него охоту, не вооружал друзей ломом и монтировкой и уж точно не выслеживал его по ночам в лесу, привлекая к этому первогодок. Джейсону нужна помощь. Конечно, он справляется с болью как умеет, но творить такое — по крайней мере не законно. И хотя сам Пит не жаловал Мансона, как и большинство горожан, сейчас он больше верил Поппи, нежели новостным каналам и радиостанциям. У Мансона кишка тонка сделать что-то подобное…       Пит прислоняется к какому-то шкафчику, на дверце которого блестят розово-белые наклейки. Томми «Эйч» держит за грудки круглолицего фрешмена, беспомощно пытающегося вырваться из его цепких ручищ. За спиной Томми мельтешит Энди, которому всё это ужасно нравится и, видимо, доставляет какое-то особое удовольствие.       — Ребят, — лениво протягивает Пит, которому не терпелось взять в руки мяч, — мы опоздаем на тренировку, Харрингтон нас с дерьмом сожрёт.       — У Стива кишка тонка, — с усмешкой отвечает Томми, и выражение его усыпанного веснушками лица становится вдруг особенно противным. — Сейчас я закончу с этим придурком и пойдём, Питти.       Пит терпеть не может, когда Томми называет его «Питти». И сейчас это звучит уничижительно, даже отвратительно. А вот Энди ржёт, слишком громко и неестественно, будто это с ума сойти как смешно.       Кудрявый фрешмен клацает скобками от натуги и в своих попытках выбраться из захвата Томми уже напрочь растянул ворот своей футболки с эмблемой «Адского Пламени». Не будь у придурка этой футболки, Томми вообще не заметил бы, что парень идёт по коридору. Но каждый раз, видя этот ужасный принт и надпись, Томми «Эйч» воспринимает это как вызов. Фрешмен бросает жалобный взгляд на Пита, его голубые глаза ищут в Янге помощи, но Пит не хочет связываться с Томми и Энди и портить свою репутацию тоже. Фрику надо быть умнее, кто вообще в здравом уме свяжется с Мансоном? Пит засовывает руки в карманы и опускает глаза, фрешмен издаёт какой-то отчаянный звук, то ли выдыхает, то ли кашляет, окончательно сдавшись.       — Гони деньги, чучело, — шипит Томми, сильнее вдавливая беднягу в шкафчик, дверца которого издаёт жалобный металлический лязг.       — Я… — кряхтит первогодка, — у меня… у меня нет…       — Он врёт, Томми, — скалясь в неприятной улыбке, заявляет со знанием дела Энди. — Мамочка не отправила бы своего недоноска в школу без денег на ланч.       — Я на ланч их и потратил, придурок! — выпаливает фрешмен, совершая чудовищную ошибку, потому как Томми с силой ударяет спиной фрешмена о шкафчик.       Кудрявый с шумом выпускает воздух, выбитый из его лёгких мощным ударом, жмурится и кряхтит, его красное от стыда, круглое и совсем ещё мальчишеское лицо искажает гримаса боли. Это уже нифига не смешно.       — Чёрт, Томми! — ошарашенно говорит Пит, выпрямившись и озираясь по сторонам, если их заметит кто-то из учителей, все будут сидеть часа четыре после уроков, и никакой тренер им не поможет. — Оставь уже этого придурка в покое, идём в зал!       — Сначала чучело отдаст мне мои двадцать долларов, — зловеще цедит сквозь зубы Томми.       — Он задолжал тебе двадцать пять, — смеётся Энди, шлёпнув фрешмена по щеке, отчего тот покраснел ещё больше.       — Откуда у меня такие бабки?! — испуганно спрашивает пацан, выпучив глаза.       У Томми и самого отродясь не было таких денег. Потому он и таскается всюду с Харрингтоном, который, кажется, даже сидя на толчке подтирается зелёными купюрами. Питу всё меньше и меньше нравится эта ситуация. Одно дело поставить зарвавшегося фрика на место, и совсем другое вымогать двадцать пять долларов посреди школьного коридора втроём у какого-то пацана-первогодки.       Пит услышал шаги: по узкому коридору, ведущему к спортзалу, шёл Джейсон, прижимая к себе бледную Крисси, подружку Поппи.       — Ты знаешь, что я с тобой сделаю, железная рожа, — улыбается Томми, приблизив лицо к кудрявому парню, это точно не вопрос. — По подзатыльнику за каждый доллар, что ты мне задолжал. И мы квиты.       Питу кажется, что лопатки бедолаги пытаются проделать дыру в шкафчике, чтобы спрятаться от грядущего незаслуженного наказания, но вдруг выражение лица парня меняется, на нём появляется какая-то затравленно-злобная маска.       — Почему бы тебе не доебаться до кого-то другого? — выпаливает парень.       Томми и Энди переглядываются, конопатая шея «Эйча» медленно покрывается пунцовыми пятнами, он уже открыавет рот, чтобы что-то сказать, а Пит начинает в нетерпении и панике стучать ногой, но тут лицо вжатого в шкафчик фрешмена просияло, будто с небес спустился сам Господь, пацан явно смотрит на кого-то за спиной Томми. Со своего места Пит не может увидеть, кто там стоит, мешает угол. Томми и Энди тоже замечают перемену в лице своей жертвы. Пит видит, как напрягается тело Энди, когда тот поворачивается к мессии.       Джейсон хлопает Пита по плечу, и Янг вздрагивает от неожиданности. Крисси, которую Карвер прижимает к себе, увидев одноклассника, вжатого в дверцу, побледнела ещё больше. Энди делает шаг назад, прислоняясь плечом к шкафчику, слева от фрешмена.       Как только пахнет жареным, Энди первым прячется за спины друзей. Пит начинает чувствовать какое-то неприятное шевеление в животе, как если бы его вдруг начало тошнить.       — Чего тебе, фрик? — спрашивает Энди.       — Ты цел? — спрашивает знакомый голос, Пит всё ещё не видит его, видимо, тот стоит у самых дверей во двор.       — Ага, — громко отвечает пацан, сияя.       Пит уже знает, чем всё это кончится, и точно знает, что просто постоять в стороне не получится.       — Там твоя мама подъехала, — говорит парень, которого Пит не видит, голос его кажется очень спокойным, так Прайс говорил с Поппи, когда та была маленькой, — не заставляй её ждать.        Пацан, про которого все, казалось, на мгновение забыли, делает шаг, но Томми «Эйч» хватает его за плечо и ударяет спиной о многострадальный шкафчик. Крисси судорожно хватает ртом воздух и прижимает ладонь ко рту.       — А-а, — Томми грозит пацану пальцем, — сначала ты заплатишь.       Крисси, хватаясь за рукав своего бойфренда, с мольбой смотрит на Джейсона, который насмешливо улыбается.       — Джей, давай уйдём? — умоляющим голосом говорит Каннингхэм. — Отпустите его. Пожалуйста…       — Погоди секунду, — как-то по-отечески улыбается ей Джейсон, затем он убирает руку с её плеча и переводит взгляд на Пита, — постой с Янгом, окей?       Пит и Крисси в недоумении пялятся друг на друга, будто впервые встретились, а затем ошарашенно смотрят, как Джейсон прислоняется спиной к шкафчику справа от фрешмена. Пит двигается и теперь видит Мансона: он стоит посреди коридора, как чёрная тень, и лицо его кажется очень уставшим.       — Ты Эдди Мансон, верно? — спрашивает Джейсон.       Эдди Мансон прислоняется плечом к школьной стене, скрестив руки на груди. Пит его недолюбливает, но такому спокойствию и уверенности в себе можно только позавидовать. Один против четырёх «Тигров»? Он либо псих, либо идиот.       — А тебе какое дело?       — Боже, — с насмешкой в голосе говорит Томми, — Мансон?! Это просто умора.       Пит слишком поздно замечает, что Крисси подошла к Джейсону, она двумя руками цепляется за рукав его бомбера. Джейсон посылает испепеляющий взгляд Питу, явно осуждая за невыполненное обещание присмотреть за девчонкой, которое Пит когда-то, видимо, успел дать.       — Оставьте их в покое, — тихо просит Каннингхэм, — идём…       — Хочешь, чтоб Мансон тебе помог? — спрашивает Томми у парня, которого он всё ещё держал за грудки. — Вся их семейка состоит из одних фриков и неудачников…       — Я даже не хочу в это ввязываться, чувак, — лениво растягивая слова, говорит Мансон.       — Я слышал, — продолжает Томми «Эйч», и его пухлые губы расплываются в довольной улыбке, как бывает всякий раз, когда тот собирается выдать уморительную шутку, — копы даже делают ставки, засадят твоего папашу ещё раз или же его раньше найдут дохлым на обочине шоссе.       — Томми, хватит! — слишком громко выпаливает Крисси, и Пит смотрит на неё с удивлением, он и не знал, что девчонка может так громко разговаривать. — Отпусти его.       — Крис права, — вдруг заявляет Джейсон, и Пит чувствует облегчение, — нам надо идти. Харрингтон может прийти в любую минуту, и он не…       — Нихрена он не сделает, — злобно выплёвывает слова Томми, — особенно теперь, когда Уилер носит его яйца словно побрякушку. А этот пацан, — он несколько раз больно тыкает фрешмена пальцем в грудь, — мне должен…       — Вау, — лениво отзывается Мансон, перебив Томми. — Странно слышать, как кто-то говорит, что у другого парня нет яиц, когда он сам доказывает наличие собственных, избивая фрешмена.       Мансону пиздец. Питер устало трёт глаза, понимая, что драки не избежать и всем им грозит наказание, несколько суббот и куча сочинений… Надо было идти на тренировку одному. Зачем Томми вообще доебался до этого парня?       Лицо Томми становится пунцовым, он отпускает воротник фрешмена и поворачивается к Мансону. Крисси испуганно пятится и снова бледнеет, когда остальные «Тигры» встают рядом с Томми, готовясь надрать задницу главному фрику Хокинс-Хай.       — Кажется, Король Фриков пропустил пару дней в школе, — насмехается Энди.       — Да, — кивает Томми, — поможем ему нагнать программу…       — Гарет, — спокойно говорит Мансон, — беги.       Пит услышал, как что-то с глухим стуком упало на пол в соседней комнате, он вскочил с кровати, выглянул в гостиную: мама спала, телевизор всё ещё работал, Прайса не видно. Должно быть, Поппи вернулась.

***

      Поппи застегнула олимпийку, повесила сумку на плечо. Эдди скрестил руки на груди и прислонился плечом к стене, на лице его вновь было мрачное выражение, хотя всего десять минут назад он улыбался и хохотал, когда помогал Поппи создать сбежавшую из дворца от отца-тирана эльфийскую принцессу Пенелопу Огастус. Теперь же Поппи нужно было уходить, и Эдди предстояло провести в одиночестве всю ночь и большую часть следующего дня. Рация молчала: кажется, у других пока не было возможности приехать в убежище и поразвлекать Мансона.        — Давай я тебя провожу, — предложил Эдди уже раз в пятый.       Поппи улыбнулась и, закатив глаза, в пятый раз ответила:       — Ещё достаточно светло, и тебе лучше не высовываться. Послушай музыку, почитай, я видела книги в спальне…       — Не, — лениво отзывается Эдди, его лицо озаряет грустная полуулыбка, только левый уголок рта, — я буду бояться и беречь штаны, постараюсь не обделаться, когда очередная белка начнёт скрестись где-то в стене этой развалюхи.       — Звучит… эм… очень… целеустремлëнно.       Поппи улыбнулась Эдди и повернулась к двери, выглянула сквозь пыльное дверное стекло, закрытое желтовато-серой занавеской, и уже было протянула руку, чтобы открыть дверь, как голос Эдди прозвучал где-то прямо у неё над ухом.       — Эй, Пенни.       Поппи повернулась и вдруг оказалась в его объятьях. Лоб щекотали кончики волос, щёку холодила кожа его куртки. Поппи застыла, не зная, куда девать руки, как себя вести и что говорить, так что она только тупо сжимала в правой руке фонарик. Эдди положил голову ей на макушку, одна рука лежала на её пояснице, ладонью другой он пару раз потёр между её лопаток, заставив шуршать лёгкую ткань олимпийки. От волос Эдди доносился какой-то сладковатый запах, видимо, из-за шампуня, которым ему тут приходилось пользоваться, его одежда пахла табаком, этот запах вновь напомнил о чём-то очень знакомом, но прежде, чем Поппи успела распознать это «что-то», Эдди отстранился и хлопнул её по плечу.       — Хотел поблагодарить тебя, Янг, — улыбнулся Эдди, и эта улыбка уже не казалась такой грустной, — не потеряйся в лесу, без тебя тут будет чертовски тоскливо. И… завтра у тебя… трудный день. Попрощайся с Крисси за меня, ладно?       Поппи хотела что-то сказать, но язык забыл, как шевелиться, она чувствовала, что щёки её пылают, а ноги вдруг стали какими-то ватными. Имя Крисси эхом раздавалось у неё в голове. Ещё никогда в жизни Янг не чувствовала столько всего одновременно.       — Ладно, — Эдди каким-то образом развернул её к двери, — нечего тут торчать, стемнеет, а у тебя жуткий географический кретинизм, крошка, — он хохотнул. — Удачи.       Мансон вытолкнул её за дверь. Поппи задохнулась от возмущения, но ей нельзя было торчать на крыльце, так что она взяла себя в руки и, согнувшись пополам, бросилась к кромке темнеющего леса. Сегодня дорога домой не казалась такой длинной. Поппи шла и мычала себе под нос: «Звёздный, звёздный свет, звезда, что вижу я…» , ей казалось, что даже листья под ногами шуршат в ритм.