Любовь и прочие неприятности

— Привет, — улыбается Синенький, открывая дверь. — Проходи. — И достаёт тапочки. Вернее, шлёпанцы, но довольно элегантные, из тёмной кожи. И с логотипом D&G. Выпендрёжник хренов. Да, Сонхва согласился прийти к Синенькому домой, приняв предложение «немного выпить и поговорить». Нет, не боялся: на насильника этот придурок не похож, так что максимум, что Сонхве грозит — это попытки развести на секс, но их он как-нибудь переживёт. И появится повод послать Синенького — дескать, с таким грубым животным и обманщиком встречаться не хочу. — Есть будешь? — спрашивает Синенький, идя, наверное, на кухню. — Ну, давай, — кивает Сонхва. Он сегодня и в самом деле почти не ел — бывает у него ненастроение есть, что он весь день только кофе пьет и лишь вечером чувствует что-то вроде голода. Вот как сейчас. — Пять минут, — Синенький подходит к плите, берёт в руки лопатку и помешивает что-то на сковородке. — Топпоки с беконом? — удивляется Сонхва, поняв, что это жарится. — Ну да, — Синенький почему-то тоже удивляется. — А что, ты не любишь? — Да нет, люблю. Я просто почему-то думал, что ты организуешь романтический ужин с ресторанным меню и свечами. — Ну, можем, устроить, если хочешь, — поживает плечами Синенький. — Позвоню, и через часик будет. — Серьёзно? Через часик? — Да заказа в ресторане нормальном дольше ждать! — Ну, закуски точно будут, в ресторанах их быстро делают, а пока мы вино будем пить с салатиком, и стейк повар пожарит. — К тебе что, повар по первому звонку приезжает? — Есть несколько ресторанов, где такая услуга. Я обычно вызываю из «Фо сизонс». Ого! А Синенький не мелочится — ценник там офигенный даже просто на еду. — И часто ты так делаешь? — Да нет. Обычно готовлю сам. Но бывало пару раз, что находило устроить спонтанный романтический ужин, так что варианты я знаю. — Ясно, — кивает Сонхва. — Так звонить? — Нет, не надо. Просто… Ну, я и в самом деле думал, что ты продолжишь пыль в глаза пускать. — Это когда это я пыль в глаза пускал?! — возмутился Синенький… Хонджун. — Ламборгини гран турер, которое ещё в производство не пущено, знакомство со звёздами. — Ну, знакомство со звёздами случайно получилось, Минхо про мотоциклы сказал, и я как-то сразу вспомнил про съемки, — смеётся Хонджун. — А Ламборгини… ну, в общем, я тогда в поганом настроении был, что-то такое сделать подмывало, а тут вроде как возможность суперэкслюзивную машинку прикупить подвернулась… — В общем, тоже случайно. — Ну да. Это скорее… ну, как импульс бывает, а так-то я обычно так себя не веду. Сонхва насмешливо приподнимает бровь. — Да правда не веду! А на тебя просто впечатление произвести хотел, но с тобой это почему-то не работает. — Просто у меня мозги есть. — Ну, красивые жесты не на мозги действуют. Умные омеги тоже могут их любить. Пожалуй, мысленно кивает Сонхва. Ему и самому в своё время нравились ухаживания Минхёна, а они были весьма традиционно-романтичными. Но Синенькому это знать необязательно. — И ты решил, что подействует домашний формат, раз я на красивые жесты не ведусь? — Ну, я решил, что это поможет узнать тебя получше, — снова смеётся Синенький… Хонджун, раскладывая топпоки по тарелкам. — Мы же вроде общаться собрались, а в кафе как-то народу много… ну, в общем, меня они не располагают. Тут Сонхва не то чтобы согласен — он много знает тихих-уютных мест (спасибо Марку) — но это уже личное восприятие каждого. Вдруг Хонджуну в принципе некомфортно разговаривать в общественных местах? Ну, в смысле по душам или хотя бы более-менее откровенно, а не шутки с приятелями шутить или с омегами флиртовать. — А готовить ты учился просто так или тут тоже какая-то история с импульсами? — спрашивает Сонхва, уже пробуя топпоки. Кстати, вкусно. Но Синенькому, опять же, это знать необязательно. — Да нет, друг учил, чтобы я с голода как-нибудь не сдох. — Ты ж личного повара можешь вызвать. — Это в Сеуле. А я уезжал тосковать по очередной своей великой любви в наш домик в горах и там даже лапшу сварить не смог. — Серьёзно? — Ага. Она у меня превратилась в склизкий комок, а потом подгорела. Сонхва таки не выдержал и заржал. Потому что так испортить лапшу… ну, это суметь надо! — Уён… ну, друг тоже смеялся, — улыбается Хонджун. — А потом стал учить готовить. Ну, что попроще. И научил — Сонхва вот даже не заметил, как у него в тарелке только половина топпоков осталась, а он тот ещё привереда, и есть что-то не очень вкусное для него… ну, не пытка, но не самый приятный процесс, и он едва ли не каждый укус считает, думая: сколько ещё мне надо терпеть и аппетит изображать? В общем, Хонджун небезнадёжен: богатый мальчик с возможностями, но домашними делами не брезгует, а значит, предрасположенность к семейной жизни есть. — О чём думаешь? О господи! Всё хорошее впечатление одним вопросом убил. — Прикидываю, сразу тебя послать или всё же рассмотреть на роль будущего мужа, — решает ответить честно Сонхва. Если этот придурок испугается и сдаст назад — что ж, в добрый путь. Сонхва держать не станет. — А тебе обязательно надо замуж? — Ну как бы да, — пожимает плечами Сонхва. — Я хочу семью и не вижу смысла тянуть. — Правда хочешь? — А что, думаешь, вру, чтобы тебя отшить? — Да нет, просто… — Синенький запинается, но всё же продолжает: — Ну, по тебе не скажешь. — По тебе тоже не скажешь, что ты умеешь готовить. Недопанк на Ламборгини — это вот совсем не то, что ассоциируется с топпоками с беконом. — Один-ноль, — усмехается Синенький… Хонджун. — Но правда, с твоей любовью к экстриму семья не вяжется совсем. — Ты так говоришь, будто я адреналиновый наркоман, — фыркает Сонхва. — Для меня гонки всегда были всего лишь способом расслабиться, причём не единственным. И я никогда не рисковал глупо — я не связывался со стритрейсерами и на трассе делал только то, что точно знал, что вывезу. Это примерно как горные лыжи: там тоже разбиться можно, но среди любителей до черта респектабельных и семейных. — Ну, да, наверное, — нехотя соглашается Хонджун. — Но… Слушай, а ты как вообще гонками заниматься начал? Потому что то, каким ты хочешь быть — семья там, что ты жутко скучный и весь в работе… ну, их вообще, по идее, быть не должно. — Это меня родители отвели, в двенадцать, — улыбается Сонхва — как всегда, когда думает о папе и отце. — Они у меня обнаружили, как они выразились, дурное бесстрашие и решили найти способ слива потребности в острых ощущениях. Ну, и заодно объяснили, что риск должен быть контролируемым — иначе он перерастает в самоубийственную глупость. Поэтому рисковать надо уметь. — Тебе повезло с семьёй. — Да, — кивает Сонхва. — Они у меня замечательные. — И снова улыбается — потому что в груди стало очень тепло и спокойно. — Правда, я никогда не видел, чтобы всё было так же хорошо, как и у них. И… — Сонхва смеётся, вспоминая собственное многолетнее удивление. — Знаешь, для меня всегда было дико, как люди могут жаловаться на своих родителей. Они же их родители и любят их, всегда поймут и помогут. Это потом я узнал, что в большинстве случаев часто это сильно не так. — Да. — Хонджун вздыхает — видимо, ему повезло меньше. — Ты поэтому и хочешь семью? Ну, чтобы так же было? — Ну да. Только замуж выйти пораньше — папа не смог второго родить, потому что ему уже почти сорок было, а я всегда хотел младшего брата. А так всё хотел бы так же. — А ты… — Хонджун замолкает на мгновение, словно думая: а стоит ли говорить? — но всё же продолжает: — А ты не думаешь, что это было потому, что твои родители любили друг друга? — Конечно, любили! — фыркает Сонхва. — Как иначе-то? — Просто ты очень… рациональной ко всему подходишь для этого. — Мои родители познакомились на свидании вслепую, которое брачное агентство организовало. Согласись, рациональнее не придумаешь. — Вот да, там кандидатов оценивают похлеще, чем породистых собак для случки. — Это не помешало симпатии перерасти в нежную привязанность и любовь. Поэтому рациональный подход чувствам не мешает. — Эм… да, наверное, — соглашается Хонджун явно только для вида. — Но неужели тебе ни разу не хотелось влюбиться? Ну, чтобы как в дорамах? — Недавно хотелось, — вспоминает Сонхва своё настроение после свадьбы Джено. — Но это быстро прошло. Я… ну, наверное, на это не способен. Но всё равно могу привязаться и полюбить… спокойно. — Мне кажется, ты себя недооцениваешь. — Возможно. Но влюбчивость обычно всплывает в подростковом возрасте, а я как-то без этого всего школу пережил. Так что вряд ли я сейчас начну. Хонджун смотри на него задумчиво, а потом вдруг говорит: — Слушай, ты давно с детьми общался? Вот этого Сонхва точно не ожидал! Странно как-то у некоторых логика работает: не поймёшь, что откуда взялось. — Это с чего такие вопросы? — Ну, просто… В общем, может, ты на самом деле хочешь, чтобы тебя любили, а не семью? Просто тебя в твоей очень любили, вот ты и путаешь одно с другим. — Нахрена нужна семья, где не любят? — Не нужна, — неожиданно соглашается Хонджун. — Но семья с любовью — они как-то… не совсем связаны. Семью можно завести, а любви так и не случиться. Даже со своими детьми. Интересное замечание. И, пожалуй, верное — видел Сонхва омег, у которых родительский инстинкт отсутствовал как явление. Их даже собственный ребёнок только раздражал, хотя на публике они могли яжепапами в терминальной стадии быть. Словно показной заботой старались компенсировать отсутствие нежности и привязанности. Поэтому Сонхва давится своим защитный «тебя что, родители не любили?» и отвечает честно: — Нет. Я с ними как-то вообще… не очень пересекался. — Тогда откуда ты можешь знать, что ты их хочешь? — Это ты меня сейчас переубедить замуж выходить пытаешься? — спрашивает Сонхва. — Нет, — мотает головой Синенький. — Просто… Ну, помнишь, что мы говорили, что твоя жизнь, может, не совсем твоя, и лучше с этим разобраться? Ну… — Ты пытаешься разобраться с моей жизнью, — помогает Сонхва замявшемуся Синенькому. Не скрывая насмешки, конечно же. — Ну… не совсем, — сдаёт назад тот. — Просто… ну, я действительно хочу узнать тебя получше. И ты говорил, что у тебя в жизни что-то не очень понятное, но тебе нужно с этим разобраться. И если ты заинтересован в семье… Ну, у меня друг каждую вторую субботу в один детский дом ездит, в дошкольный. Мы могли бы поехать с ним. Посмотрим друг на друга, и ты на детей… — Синенький запинается. — Ну, а если что, мы всегда уехать сможем. Сонхва фыркает: надо же, звать омегу на свидание в детдом! Хотя… наверное, Синенький прав: это может помочь Сонхве понять себя. В конце концов, он до сих пор нянчился только с весьма взрослыми «детьми»: Минхо ровесник, Марк на год младше, Джено — на два, — дошкольники явно сильно отличаются от этих великовозрастных обалдуев. Почему бы и не проверить, как Сонхва поладит с настоящими малышами? Да и вообще слова Синенького… Хонджуна про «любовь может и не случиться»… как минимум, над ними стоит подумать. К тому же такая... не самая стандартная ситуация и правда позволит лучше узнать друг друга. Например, оценить, подходит ли Хонджун на роль будущего отца. Нет, Сонхва по-прежнему сомневается, что этого недопанка стоит рассматривать как серьёзный вариант — но а вдруг? Он, во-первых, богат (что немаловажно: ребёнок, даже один — дорогое удовольствие, особенно если хочешь дать ему лучше образование и какой-никакой старт в жизни), во-вторых, как показал этот вечер, Хонджун умеет удивлять: топпоки вкусные, и замечание про любовь в семье, в принципе, справедливое. Ну и в-третьих, секс с Синеньким всё же был хорош. И запах обалденный. Тоже немаловажный фактор для создания пары. — Ладно, давай съездим, — кивает Сонхва. — Посмотрим, как у нас что там. *** — Милый, что-то случилось? — Нет, май диа. Просто устал, — врёт Юнхо. — Как-то… слишком много всего было. — Да? — улыбается Ёсан неловко. — Тогда, наверное, я зря пришёл… — Нет-нет, — ловит Юнхо его руку. — Останься, пожалуйста… Я просто… Давай просто посидим немного? Я не хочу сегодня быть один. — Хорошо, — улыбается Ёсан, обнимая его. — Закажем курочку? Ну что ещё мог предложить Ёсан! — Конечно, — улыбается Юнхо. — И поиграем в «Лигу»? — А что ещё мог предложить он? Юнхо и игры — это как Ёсан и острая курочка. — Давай, — кивает Ёсан, явно расслабляясь. — Сейчас выберу доставку, а ты включай пока. За что Юнхо ему искренне благодарен — так это за умение принимать нежелание объясняться. Ёсан не просто сделает вид, что не заметил недомолвку или даже откровенную ложь — он даже мысленно не упрекнёт за это. Ёсан, интроверт в наивысшей степени, всегда считал: каждый имеет право о чём-то молчать. Не раскрывать душу до самого донышка, если не хочет. Личное — оно на то и личное, что других не касается. Даже самых близких и любимых. Именно поэтому они когда-то и сошлись. Юнхо было очень уютно молчать рядом с Ёсаном, думая о своём. А вернее — о Сане. И о всём, что с ним связано… …Юнхо встретил Сана, как только начал учиться в Ёнсе. Это было… странное для Юнхо время. Он вдруг оказался взрослым — и относительно свободным. Отец больше не пытался контролировать каждый его шаг, будто бы позабыв о своём желании вылепить из непутёвого старшего сына достойного наследника. У Юнхо появилось свободное время, потому что больше не было многочисленных дополнительных занятий чёрт знает по чему (ладно английский и китайский, и даже японский — но зачем Юнхо был тот же французский и уж тем более арабский? и классический вокал с фортепиано, если заниматься музыкой всерьёз никто ему не даст? и балет, если есть тхэквандо?). Теперь он мог выбирать, что делать после учёбы и по выходным — и даже с кем общаться. Первые два года отец ни разу не сказал ему «мне сообщили, ты слишком сблизился с таким-то — я очень недоволен». А ведь подростком Юнхо слышал это постоянно — что поделать, в их суперэлитной частной школе половина учеников была стипендиатами, а значит — умными, но бедными. Таких людей отец уважал и презирал одновременно — считал, что они молодцы, раз смогли не спустить в унитаз свой талант и воспользоваться шансом, и что они могут быть полезными, поэтому стоит поддерживать с ними хорошие отношения — но не дай бог подпустить их близко к себе! «Рабы всегда рвутся стать хозяевами, и нельзя им позволять встать на один уровень с тобой — иначе рабом окажешься уже ты. Запомни это, сын». Но когда Юнхо начал учиться в Ёнсе, отец будто бы забыл о своей привычке делить людей на рабов и хозяев. Круг общения Юнхо вдруг стал его личным делом, которое, казалось, совершено не волновало отца. Как потом выяснилось, это была проверка — хорошо ли глупый сынок усвоил, что ему говорили? — но тогда Юнхо об этом не знал. И потому… наверное, растерялся. Он просто не представлял, что можно делать с обретённой свободой. И как раз тогда с ним случился Сан. Мальчишка из Намхэ, каким-то чудом сумевший обойти в гонке поступления сотни, если не тысячи ребят, которых готовили к тестам едва ли не с младенчества. Тот самый «раб», который почти пробился на вершину, к хозяевам жизни. Именно от таких его предупреждал держаться подальше отец. У Юнхо это не получилось. Вернее, он даже не пытался — Сан был слишком милым, искренним и каким-то… живым. В нём не было и капли фальши, которой так много в обычном для омег эгьё, а ещё он всегда лучился радостью и любовью ко всему миру. Действительно — маленькое солнышко. Наверное, поэтому он и сдружился с Минги так быстро — вот правда, уже через две недели после приветственного фестиваля они были не разлей вода! А ведь братец, несмотря на своё добродушие и поистине детскую непосредственность, не так-то просто подпускал к себе новых людей. Поболтать-пошутить — да, это он всегда с удовольствием и с кем угодно, но чтобы хотя бы в приятели записать… Юнхо Сан тоже понравился сразу, но… Дело было даже не в том, что Сан из «нужных рабов», к которым отец воспитывал в Юнхо особое отношение, смесь опаски, презрения и расчётливо-снисходительного расположения — дескать, давай, покажи, чем ты можешь быть мне полезен, а я так и быть, подумаю, стоит ли тратить на тебя своё время. Как раз через это Юнхо быстро перешагнул, ещё в первый месяц обучения, обнаружив — общаться с этими мальчиками-«рабами» зачастую приятнее, чем с испорченными чувством собственной значимости собратьями-«хозяевами». Просто у Юнхо в принципе с омегами было… никак. И хотел бы он сказать, что это был ещё один поводок, накинутый на него отцом — но нет. Отец об омегах с ним вообще не говорил, словно романтические чувства — и даже просто постель — старшего сына его не волновали. Скорее избегание отношений было следствием трусости самого Юнхо — он так привык к тому, что отец контролирует круг его общения, что в старшей школе уже не смел и поговорить ни с кем, кого бы отец не одобрил. Юнхо и в голову не могло прийти проверить границы дозволенного хотя бы по принципу «что не запрещено, то разрешено» — и начать встречаться с омегой. В конце концов, среди богатеньких деток, честно плативших за обучение в их суперэлитной школе сто миллионов вон в год, были весьма симпатичные парни с приятным запахом. Казалось бы: что может быть проще, выбери себе кого-то из этих потенциально одобренных — и вперёд! Крути подростковый роман с прогулками за ручку и робкими поцелуйчиками тайком. Но Юнхо уже выдрессировался настолько, что даже молчание отца воспринимал если и не как запрет, то как не-разрешение. И потому не позволял себе и тени флирта — со всеми был спокойно-вежливым, никаких улыбок и прочих… телодвижений, которые делали его одноклассники-альфы рядом с омегами: то подойдут чуть ближе, то наклоняться к ним без необходимости, то прижмутся (да-да, случайно, конечно же!), то коснуться как-то откровеннее обычного, то вообще приобнимут (по-дружески, как же!). К тому же оба парня, которые ему нравились в старшей школе, были из «рабов». Что убедило Юнхо: об омегах ему лучше только мечтать, не показывая своих чувств. А то мало ли. Нет, девственником Юнхо не был. Отца всё же несколько озаботило наступление у его наследника полового созревания, и он… ну, счёл это проблемой, которую нужно решить. Или хотя бы минимизировать негативные последствия. А как это можно сделать, когда у тебя в своей спальне корчится от первого гона сынок-альфа? Правильно, позволить ему выпустить пар. С кем-то опытным, чтобы сделал всё как надо, и надёжным, чтобы не сказал никому ничего. Идеальный вариант — дорогие шлюхи, которым точно не хочется терять клиентов из-за болтливого языка. Поэтому отец, ни слова не говоря, просто вызвал какого-то омегу, который «помог» Юнхо. И ушёл, как только гон закончился. Юнхо даже имени его не спросил, не до того в горячке гона было, да и вообще почти не помнит его, своего, как ни крути, первого. После этого отец перестал скрываться и стал по выходным мальчиков из супердорого эскорта прямо домой приглашать. И не одного, а двоих-троих. И кто-нибудь из них обязательно потом как бы случайно оказывался в спальне Юнхо. Ну не отбиваться же ему было? Или «Помогите, насилуют!» кричать? После всей этой идиотской ситуации Юнхо было с Саном… дико? Настолько незнакомо и непривычно, что часто хотелось сбежать. И только то, что Сан ему действительно нравился, останавливало. К нему тянуло, даже просто физиологически. Сан пах… Минги сказал как-то, что летним лугом, и, наверное, был прав: что-то цветочное, но лёгкое, сладковатое и в то же время свежее, с травянистыми нотками, не слишком заметными, впрочем — так, чтобы красиво цветочное оттенить. Мальчики из эскорта всегда благоухали чем-то «благородным»: розами, лилиями, ещё какими-то такими цветами со сладко-ярким ароматом или тропическими фруктами, — и Юнхо, вдыхая, каждый раз думал: господи, ну неужели у них в агентстве нет менее удушливых? Сан пах идеально. Настолько, что порой Юнхо казалось: сказки об истинных не врут, и у каждого действительно в мире есть предназначенная пара, которую можно просто учуять. Нет, конечно, умом он понимал: это просто высокая степень совместимости, и таких «пар» у него в одном только Сеуле с десяток, если не с сотню отыщется, — но сердце трепетало: вот он, тот самый. А яркое, солнечное очарование Сана только убеждало: и правда он. Созданный Небом для тебя. Поэтому Юнхо и позволил Сану взломать себя. Разрушить всё то, что так упорно и последовательно воспитывал в нём отец. Снести нелепые установки, уничтожить страхи и нерешительность, такие частые последствия строгой дрессуры… Неудивительно, что Сан стал для него всем. Юнхо не умел жить сам по себе — отец не оставил ему на это и шанса, тщательно вытравив способность сомневаться в словах «старших и опытных». Он фактически заменил волю Юнхо своей, сделав того почти куклой. Хотя нет, не куклой — её приводит в движение чья-то рука, а из Юнхо получилось что-то вроде робота, действующего по заложенным программам. И ни способного отступить от них ни на шаг. От неумения жить своей волей и своим умом Юнхо и нырнул в Сана. Ему из-за отсутствия стержня внутри нужен был кто-то, вокруг кого можно было обернуться. Сан не был настолько несокрушимо твёрд, как отец, но его любовь к миру и вера в лучшее тоже могли стать опорой. Пусть и хлипенькой, как выяснилось потом. После года невозможного счастья Юнхо вновь пришлось столкнуться с реальностью. Отец решил, что его сынок достаточно нагулялся и пора вновь натянуть поводок, раз уж наследничек не оправдал ожиданий и с данной ему свободой не справился. Он вызвал Юнхо и сказал: «Я разочарован». С этого «я разочарован» и началось возвращение в ад. Снова становиться послушным полуавтоматом в руках отца не хотелось — но что Юнхо мог противопоставить ему? Не только в материально-финансовом плане, но и в моральном — отец умел давить и бить по больному, а Юнхо так и не обзавёлся стойкостью, решимостью и волей, держался только на нежелании опять прогибаться под него — и расставаться с Саном. Сан… На него тоже давили — и это было хуже всего. Он храбро держался, даже отцу смог очень правильно и резко ответить — о, как на той записи вытянулось лицо непробиваемого Чон Юнмина, когда тот услышал: «Вы так боитесь над сыном контроль потерять?» — да только что с того? Огрызайся не огрызайся — в итоге все решают ресурсы, а не характер. Юнхо прекрасно знал, как заканчиваются подобные истории — о противостоянии смелого, но бедного влюблённого и богатой-влиятельной родни. Нет, совсем не так, как в дорамах. Поэтому Юнхо и сдался. Решил, что поедет в Штаты, раз уж отец настаивает. И оставит Сана — ради его же блага. Не верил Юнхо, что отец выполнит своё обещание — дескать, если через пять лет вы ещё будете любить друг друга, то ладно, сходитесь снова и женитесь, — это была всего лишь уловка, чтобы Юнхо согласился. Поэтому он и вздохнул с облечением, когда Сан сказал: «Тогда вообще не возвращайся. По крайней мере, ко мне». Так будет лучше — для всех. Злость поможет Сану переступить через любовь и пойти дальше, а Юнхо… ну, Юнхо как-нибудь. Жил же он восемнадцать лет покорной отцу полукуклой — и дальше проживёт. Первые… месяцев, наверное, восемь в Нью-Йорке прошли в добровольной полуизоляции. Юнхо очень тосковал по Сану — без него он чувствовал себя брошенным и одиноким, даже Минги, который поддерживал и изо всех сил старался «социализировать» Юнхо, только раздражал, как и множество новых знакомых, по-американски дружелюбных и улыбчивых. Их активная жизнерадостность казалось натянутой и фальшивой, а общительность — навязчивостью. Юнхо не хотелось разговаривать с однокурсниками и пить с ними кофе в перерывах между занятиями, ходить на вечеринки, куда его часто приглашали, и записываться в клубы. Он предпочёл бы вычеркнуть себя из местной социальной обязаловки, когда надо улыбаться и делать вид, что у тебя всё окей, но увы, это означало бы: очередная попытка отца отправить наследничка в свободное плавание провалилась. Поэтому Юнхо воспользовался чит-кодом — соврал, что после Кореи учиться здесь, в Колумбийском университете, очень сложно, поэтому у него совсем нет времени ни на что. На самом деле это была ложь — чёрт знает, как на других факультетах, а в бизнес-школе Ёнсе программа была на уровне, кое в чём посильнее даже (не зря именно туда старались поступить все дети бизнесменов, ой не зря), — но враньё помогало Юнхо свести контакты с новыми знакомыми к минимуму, причём без особых последствий: здесь, в топовом вузе США, с пониманием относились у желанию учиться. Ну, хоть что-то совпадало с корейским менталитетом. А потом в Нью-Йорк пришла весна. А с ней — желание жить дальше, оставив прошлое позади. Что заметил Минги и начал усиленно убеждать познакомиться с каким-то парнем, тоже корейцем. «Учиться он, правда, в эн-вай-ю, но он классный, правда». И Юнхо подумал: «А почему нет?» И согласился встретиться в ближайшие выходные, сходить куда-нибудь вместе. Тем парнем оказался Ёсан. И у Юнхо началась новая жизнь. Ёсан был очень красивым, Ёсан пах переспевшими грушами — сладко, но не слишком, не приторно и не удушливо. Не идеально, как Сан, конечно, но тоже очень хорошо. А ещё Ёсан был молчаливо-уютным, и рядом с ним Юнхо, быстро устававший от активно-натужного позитива американцев, отдыхал душой. В общем-то, с этого всё и началось. Ёсан стал его лекарством. Он был таким необходимым Юнхо теплом, причём не всеобъемлющим и поглощающим, как Сан — Ёсан был тихим, мягким огнём, у которого можно было отогреться, не боясь обжечься или сгореть. А ещё он был крайне… уязвимым: Ёсан был настолько погружён в себя, что когда ему приходилось сталкиваться с реальностью, он терялся и пугался, точь-в-точь маленький мальчик, который выпустил мамину руку и оставался один среди куда-то спешащей толпы. Ёсана хотелось окружить осторожной заботой, для него незаметной и неощутимой. Юнхо рядом с ним чувствовал, как восстанавливается, причём сам по себе, а не вокруг кого-то. И это было… странно. Юнхо всю предыдущую жизнь прожил словно на чужом каркасе: сначала была воля отца, которой Юнхо беспрекословно подчинялся, потом — Сан, который сам сделал себя центром его мира. И вот теперь Юнхо обретал собственный каркас, подпитываемый желанием оберегать одного милого, но слишком замкнутого и потому мало приспособленного к жизни омегу. Юнхо медленно, но верно становился собой. Через полгода, осенью, их общение переросло в роман. Сначала по-детски целомудренный: прогулки за ручку, поцелуи без языка и невинные объятья, — потом дошло и до секса, сначала почти целомудренного (вот честно, даже девственник-Сан и то был смелее и откровеннее в желаниях, чем Ёсан, у которого уже было три, что ли, альфы), но потом Ёсан привык и стал увереннее… О Сане Юнхо почти не вспоминал. После того, как летом, через год после отъезда, отец прислал парочку фото, подписав: «Зря ты беспокоился о своём мальчишке, он не пропадёт, сразу почти приклеился к сыну Коффи, так что у него теперь более выгодная пассия, чем ты», все чувства как отрезало. Нет, Юнхо не разочаровался — он не верил, что его Санни мог по-блядски, из-за денег лечь под альфу, который ему совсем не нравится. Скорее Сан просто сошёлся с Ким Хонджуном, как это делают все нормальные люди — по взаимной симпатии и с небольшой долей расчёта (ну не совсем же с кем попало спать?). Но, смотря на те два фото, где Сан, ярко и счастливо улыбаясь, в полуобнимку сидел с панковатого вида мелким альфой, Юнхо даже не умом, а всем своим существом понял: Сан теперь чужой. У него новая жизнь, в которой нет места Юнхо. А значит, настало время оставить прошлое позади и двигаться дальше. В Корею Юнхо вернулся раньше, чем через пять лет. Потому что через полгода, как Ёсан получил диплом бакалавра, семейство Кан потребовало: приезжай, хватит в Штатах в простого омегу играть. Ты единственный наследник и должен войти в курс дел. Поэтому давай, заказывай билеты в Сеул, тебе уже место замдиректора по маркетингу приготовили. Юнхо, узнав об этом, тут же позвонил отцу и поставил его перед фактом: я возвращаюсь. Вместе со своим омегой. Кан Ёсаном. Я хочу сделать ему весной предложение — под цветущей сакурой, красиво будет, и символично: мы познакомились, когда вишня в Нью-Йорке цвела, — и уже начал смотреть кольца. Так что я лечу в Сеул через месяц, и это не обсуждается. Отец довольно хмыкнул — ещё бы, и характер у Юнхо прорезался, и жениха подходящего нашёл, — и согласился: давай, сынок. Буду тебя ждать, а пока попрошу-ка пообедать со мной Кан Сиуна, всё-таки свадьбу наследников надо обсудить. Отличные перспективы вырисовываются. Жизнь дома, кстати, оказалась менее неприятной, чем Юнхо ожидал. Отец больше даже не пытался на него давить и относился скорее как к равному — видимо, решил, что Юнхо больше не мальчишка, которого нужно воспитывать, а вполне разумный взрослый альфа, мнение которого не грех и спросить, а то и учесть. И семья Ёсана приняла Юнхо с распростёртыми объятьями, так что и с личной жизнью всё было хорошо. И ничего не предвещало… Хотя нет, предвещало. Запах Сана на Ёсане Юнхо учуял почти сразу. Но не придал значения — мало ли, с кем Ёсан по работе общается. Запахи, в конце концов, не отпечатки пальцев и даже не черты лица, они часто бывают одинаковыми. Не полностью, конечно, какие-то оттенки-нюансы индивидуальны — но их даже в шлейфе не различишь, а уж в отпечатке — тем более. А запах летнего луга не такой уж и редкий-экзотичный, поэтому подумать, что помощник Ёсана — это Сан… Подобные совпадения только в дорамах обычное дело, в реальности же их вероятность стремится к нулю. Поэтому к встрече с Саном Юнхо оказался не готов. А ещё он не был к тому, какой теперь Сан. Юнхо помнил тощего мальчишку, на котором футболка сорок четвёртого размера казалась оверсайз. Даже не верилось, что этот мальчишка занимался танцами и тхэквондо — да его ж ветром сейчас унесёт, где он силы-то на активные движения берёт? Сейчас же перед Юнхо действительно сидела гора — летняя светло-голубая рубашка без рукавов не скрывала не просто широких, а широченных плеч и великолепных, больших, но явно не «дутых» бицепсов, а брюки подчёркивали узкую талию и стройные бёдра — классическая «морковка», идеал атлетического сложения. Да Сан теперь на альфу больше похож, чем сам Юнхо! Хотя Юнхо на десять сантиметров выше. А ещё Сан явно перестал стесняться своей не самой омежьей внешности. Раньше он не то чтобы хотел быть худым, но очень боялся обзавестись «серьёзной» мускулатурой и потому очень аккуратно выбирал упражнения, чтобы не дай бог у него не появились бицепсы… ну, такие, как сейчас. И плечи свои, всегда широкие (кость никуда не денешь), одеждой маскировал. И лицо своё, с довольно резко очерченными скулами, подбородком и носом, изо всех сил «смягчал»: контуринг делал, ярко красил глаза, чтобы переключить внимание на них, носил маллеты и прочие чисто омежьи стрижки, чтобы общий образ получился лёгко-романтичным. Сейчас у Сана «голое» лицо (ну, может, только тон наложен, но не корректирующий) и короткие волосы, и чёлка уложена по бокам, открывая лоб. Сан больше не пытается скрыть свою «альфоподобность» — и при этом не старается казаться не-омегой. Он не меняет свой запах, который его пол выдает с головой, и мимика явно не альфья: Сан очень милый, когда улыбается, а уж когда губки вытягивает, становясь похожим на обиженного ребёнка… И это прямо-таки кричит и запредельной уверенности в себе, которой не было у прежнего Сана, несмотря на его детскую веру, что его все любят или обязательно полюбят потом. Да, он изменился, и очень сильно. Куда больше, чем сам Юнхо. И почему-то именно это оказалось… самым сокрушительным. Действительно краш, во всех смыслах. Юнхо налетел на нового Сана, как корабль на скалы в шторм. И старые чувства, казалось бы давно забытые, вернулись: Сан снова словно будто стал центром его вселенной, — и новые прибавились: теперь Сан вызывал опасливое восхищение, как отец, на которого Юнхо всегда с трепетом смотрел сверху вниз. Просто комбо для человека, едва вырастившего в себе… себя. А ещё Юнхо Сана теперь, пожалуй, боялся. Нет, Юнхо не думал, что Сан специально устроился в LoverMoon — он тут уже год с лишним работает, Ёсан с Юнхо тогда ещё сами не знали, что из их лёгко-необязательных отношений что-то серьёзное вырастет. Просто совпадение, маловероятное, но всё же возможное. А вот остальное… Не верилось Юнхо, что Сан ему ничего не припомнит. Не верилось — и всё тут. Поэтому Юнхо решил сразу для всех обозначить: он теперь с Кан Ёсаном и других вариантов даже не рассматривает. Он думал, этого достаточно, чтобы Сан понял: ему стоит уйти. Тем более что запасной аэродром у него есть — Ким Хонджун. Даже если Сан с ним больше не встречается: Ким Хонджун, говорят, живёт по принципу «мы в ответе за тех, кого приручили», поэтому о своих бывших заботится. Ну, кроме тех, с кем плохо расстался — но Сан с людьми ссориться не любит, так что наверняка они остались если не друзьями, то хорошими приятелями. Но Сан неожиданно взбрыкнул. Он прямо Юнхо сказал: это моя работа, и из-за тебя я её не брошу. И вообще, какого чёрта? У нас с тобой всё кончено, и я прошлое ворошить не собираюсь. И я очень полезен твоему жениху, так что если ты о нём заботишься, то не будешь пытаться меня отсюда выжить. Что самое паршивое, Сан действительно был нужен Ёсану. Когда Юнхо спросил, Ёсан улыбнулся и ответил: да, без него я как без рук. Надеюсь, я ему не слишком надоел, а то он уже пробовал попроситься на другое место. Юнхо решил: что ж, пусть будет так. Со своими чувствами он как-нибудь да справится, а Сан… ну, пока он не доставляет проблем. А если будет — тогда Юнхо и примет меры.