Любовь и прочие неприятности

На гостевой парковке стоит новенькая «Ламборгини». Не в стиле друзей и партнёров отца, совсем — они предпочитают что-нибудь посолиднее: «Бентли», «Роллс-Ройс», «Майбах», на худой конец. А спорткары — это «для молодых бездельников». — У нас кто-то в гостях? — спрашивает Юнхо у слуги. — Господин Чонхо приехал, — кланяется тот. Чонхо… Надо же, вернулся. Интересно, отец вызвал или сам так решил? Наверняка сам — отец в последнее время ни разу не показал, что недоволен Юнхо, а значит, его действительно всё устраивает. Поэтому Чонхо ему не нужен — пока есть старший сын, младший всего лишь запасной вариант. Как колесо, которое возят в багажнике. Именно это отношение отца и разделило их когда-то. Юнхо всё время был в центре внимания, поистине тиранического, а о Чонхо отец будто бы и не вспоминал. У Юнхо не было свободного времени, его расписание было плотнее, чем у топового айдола с рабским контрактом, — а Чонхо делал что хотел. В рамках разумного, конечно: хорошего поведения и высоких оценок от него всё-таки требовали. А вот дополнительные занятия — по желанию. Хоть вообще никуда не ходи. Поэтому их жизнь была очень, очень разной. Настолько, что они виделись только дома за ужином (если у Юнхо не было занятий до поздней ночи) и в школе, где почти не разговаривали: в Корее с её намертво вросшей в менталитет иерархичностью разница «на класс старше» — социальная пропасть, даже если вы братья. По факту они с Чонхо были просто соседями по дому, у которых один отец. И папа, который иногда появлялся, пролётом между Европой, Штатами и Сингапуром. А потом, в неполные четырнадцать, Чонхо уехал в Швейцарию, учиться. Сам попросился: мол, хочу в «Колледж Дю Леман», там программа интересная и вообще классно. Отец кивнул: да, престижная школа, рейтинг хороший — отличный выбор, сынок. И в тот же вечер поручил секретарю найти человека, который занялся бы переводом Чонхо. После этого у Юнхо, можно сказать, не стало брата. Чонхо не приезжал домой даже на каникулы: зимой — спортивные поездки в Альпы, лыжи и сноуборд в компании одноклассников, летом — языковой или научный лагерь, а если выпадала свободная неделя, гостил у кого-нибудь из школьных друзей. Отец считал это правильным: все приятели Чонхо были из европейской элиты, дети политиков и крупных бизнесменов, так что даже отдыхая, он инвестировал в будущее — то есть обзаводился полезными связями. Как сказал отец: со мной ты Рождество и через десять лет встретишь, а вот племянник премьер-министра Англии может больше и не пригласить. В старшей школе Юнхо казалось: он единственный сын своего отца. Он помнил, что у него есть брат, — но не чувствовал этого. Чонхо воспринимался… ну, как голливудская звезда: вроде бы ты много всего о ней знаешь, даже самые интимные подробности личной жизни, — но этот человек тебе чужой. Настолько, что официант из любимого кафе хорошим знакомым покажется. Потом Чонхо поступил в Стэнфорд и будто бы вовсе перестал существовать для Юнхо. До этого отец хотя бы пару раз в месяц рассказывал за ужином, как у Чонхо дела, а тут словно вообще забыл, что у него есть и младший сын. Видимо, решил: мальчики взрослые, сами пусть семейные отношения поддерживают (что вполне в духе отца). Даже когда Юнхо перевёлся в Колумбийский, общаться с Чонхо не начал. Стэнфорд — это солнечная Калифорния, до которой лететь почти шесть часов (вот честно, из Токио в Сеул меньше). Да и вообще порой кажется, что это другая страна: расслабленно-беззаботное раздолбайство западного побережья сильно отличается от жёсткого, безжалостного ритма Нью-Йорка (о, как Юнхо бесили бариста и официанты в Лос-Анджелесе, сонные и медлительные даже в «Старбаксе» — попробовали бы они так ползать на Манхэттене, мигом бы без работы остались). Так что и в Штатах у Юнхо не было ничего общего с Чонхо. Честно говоря, Юнхо думал, что братец уже не вернётся, раз не приехал сразу, как бакалавра получил. Зачем ему? Вся его жизнь последние восемь с половиной лет — это Европа и Америка, которые от Кореи очень и очень далеки (и нет, речь не про расстояние). Юнхо, будь его воля, ни за что бы не вернулся в этот социально-иерархический ад. Даже зная: я буду на вершине пищевой цепи, а не низшим звеном, парнем из трущоб и без образования. Быть просто человеком без материальных проблем там — лучше, чем чеболем здесь. Юнхо бы на месте Чонхо спокойно получал каждый месяц переводы от отца (двести тысяч долларов вроде бы) и жил в своё удовольствие. Но у Чонхо другое мнение. Это даже видно. Юнхо, не скрывая, разглядывает брата — и с удивлением понимает: Чонхо куда больше кореец, чем он сам. На лице, совсем молодом и не потерявшем ещё детской округлости, лежит печать самоконтроля. Сдержанность и умеренная непроницаемость, когда лицо не кажется безжизненной маской, но не поймёшь, что за этой вежливой и вроде бы доброжелательной улыбкой скрыто. Высший класс, отец бы оценил. — Привет, братец, — Чонхо здоровается первым. — Привет, — кивает Юнхо. — Давно вернулся? — Пару дней назад. Выпьешь? — Чонхо поднимает уже явно начатую бутылку с виски. «Гленфарлакс» шестьдесят первого, однако. Почти что коллекционная вещь. — Отцу-то хоть досталось? — хмыкает Юнхо, садясь. — А то, — копирует усмешку Чонхо, наливая виски в стакан. — Как жизнь, братец? — Неужели отец не рассказал? — Рассказал, — кивает Чонхо, отпивая. — И как? Чонхо делает большой глоток, явно пытаясь оправдать паузу. Ну хоть кто-то в этом доме сомневается: а стоит ли нотации читать? Тактичность Чонхо точно не от отца досталась, наверняка в Европе научился. Что ж, не худшая черта. — Это не моё дело, брат, — наконец отвечает Чонхо. — Но? — У тебя невероятный жених. И я не понимаю, что рядом с ним делает Чхве Сан. Юнхо усмехается, пряча раздражение. Ему это уже сказали все — кто, естественно, знает про Сана. Даже отец осуждающе покачал головой: плохо, сын. У твоего бывшего мальчишки сейчас все карты на руках, избавился бы ты от него побыстрее, пока он твоего жениха против тебя не настроил. Что Сан встречается с Чхве Ёнджуном, отца не успокоило — он усмехнулся: это ничего не меняет. Новый трофей никому и никогда не мешал счёты сводить. И Юнхо с ним согласен. Ему очень многое не нравится в этой ситуации. И не только собственные чувства, с которыми он не всегда может справиться (то почти-насилие с Ёсаном он до сих пор себе не простил). Юнхо настораживает, как ведёт себя Сан. Вроде бы он действительно счастлив с Чхве Ёнджуном, на Юнхо смотрит как на чужого, и правда изо всех сил помогает Ёсану, — но… Это скорее общее ощущение, чем что-то конкретное. Сан будто бы подначивает, хотя Юнхо не может вспомнить ни одной колкой фразы (ну, после того, самого первого их разговора, когда они много чего друг другу наговорили). Чёрт, да даже его тон теперь всегда безупречно вежлив! Но каждый раз остаётся впечатление, будто Сан дразнится. А ещё Ёсан иногда хмурится — и почти всегда после этого произносит «знаешь, Сан тут говорил…». И говорил, как выясняется, он вроде бы правильные, общие и довольно безобидные вещи, — но вот эффект... Ёсана всё чаще настораживают слова Юнхо. Вряд ли это случайность. Очень похоже на тонкие манипуляции. Да, Сан сильно изменился. И что делать с этим, Юнхо не знает. Он и в самом деле сглупил тогда, в самом начале. Если бы он сразу признался: да, встречались, да, расстались, ещё до знакомства с тобой, — то ничего бы не было. Ну, может, Ёсан бы отказался работать с Саном, и то не факт — от Сана, если верить сплетням, уже тогда часто пахло другим альфой, и легко было решить: для него студенческая влюблённость тоже осталась в прошлом, а значит, больше нет причин для конфликтов. Тем более если бы Сан честно сказал, с кем он теперь встречается. Чхве Ёнджун — вариант не хуже Юнхо, поэтому Ёсана бы ничего не смутило. А теперь — смутит. Особенно после недавних слов Сана: бояться надо там, где тайна. Измены принято скрывать, а вот с просто друзьями спокойно под ручку гуляют у всех на глазах. И теперь Ёсан, как бы ни любил, как бы ни верил Юнхо, начнёт сомневаться: а точно ли между моим женихом и моим помощником ничего нет? Раз соврали про прошлое, про настоящее тоже могут лгать. Сан сделал его по всем фронтам. Загнал в западню — и в любой момент может добить. Ничего при этом не теряя. Да, Ёсан его уволит — и что? Парень Чхве Ёнджуна и друг Ким Хонджуна не пропадёт. — Если бы у меня был такой жених, как у тебя, я бы сдох ради него, если бы потребовалось, — говорит Чонхо, как-то, видимо, по-своему поняв молчание Юнхо. — А ты сомневаешься, братец. Ты вообще любишь его? Или до сих пор сохнешь по Чхве Сану? Если бы Юнхо знал, что он чувствует к Ёсану. Благодарность? Да, безусловно. Ёсан вернул его к жизни там, в Штатах, и не испугался здесь, принял его самую дерьмовую сторону — альфу, что готов сорвать злость на омеге. Так не смог бы даже Сан, тогда, три года назад, когда ещё был наивным и до смерти влюблённым мальчишкой. Безусловное принятие — это много, очень много. Больше, чем кто-нибудь когда-нибудь давал Юнхо. Ещё есть доверие и нежность. Их хватит для семейной жизни, спокойной и даже, наверное, по-своему счастливой — ну, когда дома тепло и уютно, и приходишь домой, зная: тебя тут действительно ждут, — но… Юнхо помнит, каково это — когда не врёшь, говоря: ты для меня весь мир. По сравнению с тем чувством, захватившим всю душу и сердце, нежность к Ёсану кажется почти ничем. Тенью истинной любви, не более. Даже сейчас Сан для него больше значит. Злость и ревность, сильные, горячие, жгут, рвут на части, стоит только увидеть счастливую улыбку Сана, насквозь пропахшего Чхве Ёнджуном. Тихая нежность к Ёсану не может этого исправить и заглушить. Дерьмовый признак… Юнхо до сих пор любит Сана. Наверное, уже неправильно и нехорошо: вместо светлого чувства, что даёт силы и делает счастливым, — болезненная тяга, в которой даже желания быть рядом почти нет, только выкручивающая всё внутри ревность, — но всё-таки любит. И сам затянул петлю на своей шее, испугавшись признаться Ёсану в самом начале. Теперь Юнхо вынужден постоянно видеть Сана — и всё сильнее сходить с ума от чувств к нему… — Дурак ты, братец, — говорит Чонхо, так и не дождавшись ответа. — Я бы на твоём месте не колебался. — Ты про Сана или про Ёсана? — Про того, кого ты действительно любишь, — хмыкает Чонхо. — Я бы ради него что угодно сделал. «Я бы тоже», — думает Юнхо. — «Ради любого из них». И от этого ни капельки не легче. *** — Ты это специально или как? — В смысле? — Сан поднимает взгляд на Хонджуна. Почему-то очень сердитого. — Ты отправил фотки с Ёнджуном Кан Ёсану. Ах вон оно что… — Ну да, — пожимает плечами Сан. — Он с Ёнджуном давно знаком, оказывается, и мы ближе начали общаться после этого. — И ты не понимаешь, до кого это дойдёт? — Пусть доходит. У него своя жизнь, у меня — своя. — Сан, — Хонджун смотрит, как отец на провинившегося сына. — Что ты ему доказать пытаешься? — Ничего. Просто ничего не скрываю. Хонджун вздыхает. Тяжело и устало, будто отчаялся что-то объяснить. — Ты его дразнишь, Сан. Неужели ты не понимаешь? Если Юнхо что-то задевает — это его проблемы. Сан чётко обозначает: у меня всё хорошо, я счастлив — с другим. А всё остальное — это не к нему. Пусть Юнхо сам со своими чувствами разбирается. — Не хочешь уволиться? — спрашивает Хонджун. — Это будет честно и по отношению к Ёнджуну и Кан Ёсану. — Нет. Кан Ёсану я нужен. — Чтобы его от жениха охранять? — приподнимает бровь Хонджун. Насмешливо так. И почему-то очень, ОЧЕНЬ хочется нахамить или врезать в ответ. — Да, и поэтому тоже! — не скрывая раздражения, отвечает Сан. — Юнхо теперь вылитый папаша, который людей на полезных и прочих недолюдей делит! Да он же просто использует Ёсана! — Уверен? — хмыкает Хонджун. — Или тебе просто хочется, чтобы так было? — Хочешь сказать, что я себе вру, потому что до сих пор люблю его?! — Ты сам это сказал. — Это просто логичный вывод из твоих слов. — Возможно, — не стал спорить Хонджун. — Но я бы на твоём месте всё же уволился и перестал общаться с Кан Ёсаном. Хотя бы из-за Ёнджуна. Ты хоть немного его любишь? Сан поджимает губы и отводит взгляд. Ёнджун… Его принц на белом. Второй – и в этот раз настоящий. Добрый, честный, нежный, искренний, благородный, смелый. А не Юнхо, который струсил и отказался от него… Да, Сан до сих пор не забыл это — и не простил. Поэтому, да, он не может порой удержаться и дразнит Юнхо. Именно поэтому — а не из-за ревности. Сан не станет отрицать: его задевают отношения Юнхо и Ёсана, — но это не значит, что он до сих пор любит этого придурка. Просто обида, слишком глубокая и сильная, чтобы пройти за несколько лет. И злость, вполне естественная — больно уж Юнхо сильно выделывается. А ещё — беспокойство за Ёсана, о котором хочется заботиться, словно о младшем брате, которого у Сана никогда не было. И всё. Больше ничего нет. Что бы там себе ни напридумывал Хонджун. Который всё ещё ждёт ответа. Глядя, как мать на нехорошо поступившего сына: с всепониманием и упрёком. Будто видит Сана насквозь — и, конечно же, не одобряет. — Он — лучшее, что случалось со мной, — говорит Сан, поджимая губы и отводя взгляд. Когда Хонджун так смотрит, он невольно чувствует себя маленьким мальчиком, виноватым чёрт знает в чём. — Тогда почему ты не хочешь уйти от Юнхо? — Какое «уйти»?! Я давно не с ним! — Да? Тогда почему ты говоришь о нём чаще, чем о Ёнджуне? Я постоянно слышу о нём. И Уён тоже. Сан сжимает зубы, не давая прозвучать своему удивлённому «Правда?». Потому что он не помнит, чтобы так много говорил о Юнхо. Или просто не замечал этого за собой. Не верить Уёну с Хонджуном нет смысла. Они не стали бы врать Сану, а придумывать... Уж чего-чего, а с наблюдательностью у обоих полный порядок. И с объективностью. И с пониманием чужих поступков, скрытых мотивов, тайных чувств и прочего дерьма. Пожалуй, у них обоих даже ЧЕРЕСЧУР со всем этим хорошо. Что сейчас совсем не кажется достоинством. Нет ничего приятного в том, что тебя видят насквозь. — Я так и думал, — вздыхает Хонджун. — Ты начал врать себе. И... Знаешь, Сан, это твоё личное дело, как себя накручивать, — ты взрослый мальчик, разберёшься, как себе жизнь портить, — но подумай о Ёнджуне, ладно? Он хороший парень, и хорошо к тебе относится. Уже второй раз за этот короткий разговор Сан опускает взгляд из-за неприятного, болезненно-острого чувства в груди. Жгучего и хлёсткого, что рвётся наружу запальчивым «нет». Стыд. Сан достаточно хорошо знаком с ним, чтобы распознать его, чтобы понять: это стыд заставляет всё отрицать, оправдываться, обвинять «да вы всё придумали, по себе судят, думают, что знают меня, а на самом деле ни черта». А ещё есть что-то ноющее, саднящее, похожее... на тоску? Или что это ещё такое? Неужели... Сана, можно сказать, поймали с поличным. И на чём? Он ведь считал, что смог, что решение «вырвать все чувства к Юнхо из своего сердца» он почти осуществил, вычистил остатки любви из души, и все его эмоции теперь — всего лишь болезненные последствия. Ну, как сросшиеся кости, бывают, ноют. Или швы после операции зудят. А выходит, что нет. Вот даже сейчас: ткнули его, словно котёнка, носом — и он уже сам не может сказать: а точно ли он больше не любит Юнхо? Ещё минут десять назад заявил бы: не ревность это, не ревность, просто не до конца прошедшая обида и злость, которую этот тупой альфа сам провоцирует, — и ни капельки бы не сомневался в своих словах. А теперь... Теперь он сам не знает, где его истинные чувства, а где — надуманные. Его «всего лишь обида» и прочее — правда или то, во что Сан хочет верить? А стыд — естественная реакция на в общем-то справедливый упрёк (некрасиво всё это по отношению к Ёнджуну, прав Хонджун, да и по отношению к Ёсану — тоже) или болезненное желание скрыть настоящие чувства даже от себя? И если первое, то что же так тоскливо саднит сейчас в груди? Вряд ли Сан сможет ответить даже себе. Хотя нет, ответить-то сможет — а вот не соврать... Он ведь сам уже не понимает, что там у него к Юнхо — да и к Ёнджуну, уж если честно, тоже. Значит ли для него Ёнджун что-то сам по себе, а не как антипод Юнхо? Не как способ согреться и забыться? Сан не знает. И вряд ли будет знать завтра (или послезавтра, или когда там ещё он окончательно успокоится после слов Хонджуна?). И если даже он снова сможет убедить себя: не любит он больше Юнхо, совсем, — где гарантия, что это будет не очередной самообман? И что настоящие чувства не прячутся где-то в подсознании — и не вылезут оттуда однажды, изуродованные многолетним отрицанием? Чтобы сломать Сану жизнь? Так что в любом случае Хонджун прав: с Юнхо пора заканчивать. Так будет лучше для всех. Даже для Ёсана, которого Сану всё ещё хочется опекать. В конце концов, Ёнджун теперь общается с Ёсаном, — так почему бы и Сану на правах парня друга не писать ему иногда, не спрашивать, как дела? Так он сможет узнать, если (когда) Ёсану понадобится помощь, — и при этом не будет видеть Юнхо. Как там говорят, с глаз долой — из сердца вон? Может, у Сана так не получится — но ему уж точно будет спокойнее, ведь нечему будет провоцировать приступы то ли злости, то ли ревности, то ещё чего. А когда тебя не разрывают изнутри непонятные эмоции, легче разобраться в себе. Так что да, Хонджун прав: надо уходить от Юнхо...