Любовь и прочие неприятности

— Привет, — улыбается Ёсан. — Я и не знал, что вы тоже тут. — Да, мне очень нравится Хё, — говорит Ёнджун, улыбаясь в ответ и кивая подошедшему Юнхо, мол, и тебе здравствуй. — Жаль, что он редко выступает. — Ну, он же актёр ещё. Кстати, ты смотрел его последнюю дораму, «Золотая помощь»? — Да, классная. Но мне там больше понравился… Господи, они ещё и дорамы будут обсуждать! Почему нельзя было просто сказать друг другу «привет» и разойтись? Юнхо явно пьян. Не слишком сильно, но очень нехорошо: в нём чувствуется дурная, задиристо-весёлаая расслабленность, когда говорят: ну, ещё пару шотов — и пойдём рожу кому-нибудь набьём. Он смотрит на Сана, насквозь пропахшего Ёнджуном, и ухмыляется презрительно-пошло: дескать, что, хорошо он тебя ночью отжарил? Сану кажется: ещё немного — и Юнхо скажет что-нибудь такое вслух. Этого нельзя допустить. Ведь тут Ёсан, и никак нельзя, чтобы он их разборки увидел — и всё узнал… — Может, вы с нами посидите? — говорит Ёсан. — Мы вон в том випе. Только не это! От Юнхо точно надо сейчас подальше держаться. — Эм, нет, у меня были другие планы, — улыбается Сан чуть смущённо, плечом прижимаясь к Ёнджуну. — Надеюсь, вы нас поймёте… Господи, как же он облажался… Глаза Юнхо вспыхнули злостью и ревностью. Сан отводит взгляд, мысленно умоляя: молчи, пожалуйста, только молчи. Тут ведь Ёсан, пожалей хотя бы его… — Ну ты постарайся получше, — усмехается Юнхо. — А то вдруг ему есть, с кем сравнивать? Сан вцепляется в руку Ёнджуна, чувствуя, как тот напрягся. Мысленно умоляя: молчи, пожалуйста, молчи… Не помогло. Ёнджун ухмыляется: — А ты до сих пор не успокоишься, что он по тебе не сохнет до сих пор? Ты его бросил, себе другого нашёл - так какого чёрта ты к нему цепляешься? Самолюбие хочешь потешить за чужой счёт? Хоть по отношению к своему жениху не веди себя, как отброс, мы-то с Саном ладно, переживём. Глаза Юнхо сужаются, он делает шаг вперёд, замахивается, но Ёнджун перехватывает его руку и заламывает за спину. Юнхо зло шипит, но молчит, ничего не говорит — видимо, боль немного отрезвила. — Отпусти его, — просит Сан. — Только драки нам ещё тут не хватало. Ёнджун слушается. Юнхо отступает на шаг, — Так он о тебе говорил? — спрашивает Ёсан, глядя на Сана с недоверием и обидой. — Про того человека, с которым он расстался? Это про тебя было, да? Сан чувствует тошнотворный ком слабости в животе. Вот и всё. То, чего он так боялся, случилось. — Я думаю, тебе лучше спросить об этом Юнхо. Это он сильно боялся, что я тебе всё расскажу. — Он тянет Ёнджуна за руку. — Пойдём. Тут душно что-то, мне надо на улицу выйти. …На улице Сан прислоняется спиной к стеной и сползает вниз, садясь на корточки. Он же чувствовал, что не надо сюда никуда идти, что будет какая-то херня. — Сан, я… — Не надо, Ёнджун. Пожалуйста, уходи. — Прости… — Я же сказал — не надо! Пожалуйста, не порть всё ещё больше. — Хорошо, — кивает Ёнджун, отступая. — Я надеюсь, ты мне позвонишь, — разворачивается и уходит. И хорошо — видеть его сейчас не хочется. После такого… — Уходишь? Сан малодушно надеялся, что этой встречи удастся избежать. Что после субботнего спектакля Ёсан скажет, будто заболел, и просто подождёт, пока Сан соберёт вещи и уйдёт. Тем более что и ждать-то недолго — Сан как утром господину Ли всё рассказал, так тот сразу припечтал: пиши прямо сейчас заявление об уходе и выметайся, Чхве. Завтра тебя сюда никто не пустит. Не успеешь что-то забрать — твои проблемы. Это было ещё мягко, при других обстоятельствах господин Ли, скорее всего, сразу приказал бы охране демонстративно вышвырнуть его, протащив через главный вход. Потому что Сан, как ни крути, оскорбил наследника LoverMoon и, наверное, всё-таки сорвал крайне выгодную сделку по слиянию. За такое просто уволить — мало. Позорное изгнание ему не устроили только потому, что господин Ли знает: Сан дружит с Ким Хонджуном и спит с Чхве Ёнджуном. Унизить его — значит, оскорбить Ёнджуна и Хонджуна, а оскорбить их — всё равно что плюнуть в лицо их отцам. А они — чеболи, причём рангом повыше, чем Кан Ёнмин, отец Ёсана. Так что да, Сана спасли его дружба и отношения. Его просто по-тихому уволили, а не устроили показательную социальную казнь (после того, как его на глазах у всех из офиса вышвырнули, хрен бы он себе нормальную работу нашёл). Жаль только, от разговора с Ёсаном дружба с Хонджуном не избавила. Сан вздыхает и оборачивается. Ёсан стоит у двери, смотрит на него потухшим, неподвижным, каким-то мёртвым взглядом. Сан невольно опускает глаза: видеть Ёсана таким — жутко. Он ведь хороший и ни в чём не виноват, это Сан с Юнхо в свои игры играли — и доигрались. — Да, — кивает Сан. — Так будет лучше. — Ясно. И снова стоит, не шевелясь. Будто не человек, а кукла. И это — удар под дых. Потому что Сан видит, что они с Юнхо сломали Ёсана. — Я... — Сан замолкает на полуслове, понимая: всё, что он сейчас скажет, прозвучит как жалкая, лживая попытка оправдать себя. Но попытаться объясниться нужно. Хотя бы чтобы Ёсан понял: они скорее дураки, чем подонки. Сану хочется верить: их глупое предательство (да-да, не стоит врать себе, это было именно оно, предательство) не сделает Ёсана циником, очередным подобием доктора Хауса или бибисишного Холмса, что смотрит на людей с презрительной усмешкой: все врут, и вообще люди — лицемеры и подлецы. Потому Сан, вздохнув, продолжает: — Мне жаль, что так всё получилось. Я не хотел ничего плохого... — Но сделал, — произносит Ёсан ровным, будто бы механическим голосом. — Да. И… Я знаю, это было глупо... Но я думал, что так будет лучше. В самом начале, когда я узнал, кто твой жених, я ведь хотя уволиться... — Ты мог мне сразу сказать. Про Юнхо. — Мог, — вздыхает Сан. — Но я... После того, как Юнхо сказал, что мы всего лишь учились вместе, я побоялся, что моё признание может быть расценено не так... — Чёрт, как же глупо! Как можно «не так» расценить «я встречался с вашим женихом»? — Я подумал, что это вызовет ненужные подозрения, поэтому промолчал, так как не хотел, чтобы вы с Юнхо ссорились из-за меня. — Но в итоге мы всё равно из-за тебя поссорились. — Я этого не хотел. — Правда? — в голосе Ёсана — горькая ирония. Первая эмоция за сегодня. — А почему же ты мне всё это говорил? — Что говорил? — Ну, все те вещи, про манипуляции. Я тогда этого не понял, но сейчас... это ведь было про Юнхо, правда? Сан опять невольно отводит взгляд. Потому что слова Ёсана попали в десятку. — Я хотел, чтобы ты мог защитить себя, если придётся. — От собственного жениха? — усмехается Ёсан. — Юнхо, он... Он всегда хорошо разбирался во всём этом. Не использовал, но применять умел. И сейчас... когда он вернулся, я не был уверен, что это прежний Юнхо. И я хотел, чтобы ты мог ему что-то противопоставить, если он начнёт это использовать против тебя. — То есть ты подозревал, что он будет меня обманывать и манипулировать мной, но ничего мне не сказал? И ещё одно попадание в цель. Отчего Сану хочется даже не провалиться под землю, а удавиться. — Я не был уверен. И не хотел прямо настраивать тебя против Юнхо. Именно так всё и выглядело бы, если бы я просто сказал: он хорош в манипуляциях, так что будь повнимательнее и поосторожнее. — Не хотел прямо и сделал исподволь. Третье попадание… Ёсан, оказывается, умеет быть откровенным и жестоким. Что ж, Сан заслужил. — Я действительно не хотел вставать между вами, — делает ещё одну попытку всё объяснить Сан. — Я встречался с Ёнджуном и планов насчёт Юнхо не строил. И он тоже — он сразу попытался выжить меня. И я даже хотел уйти, но… — Ясно, — опять усмехается Ёсан. — Ты хотел уйти, он хотел, чтобы ты ушёл, из-за меня вам пришлось врать, и старые чувства взяли верх. Красиво получается: никто ни в чём не виноват, разве что я: держался за тебя, считал тебя хорошим помощником и надеялся стать твоим другом. — Он смеётся, коротко и нервно. — Ты зря сказал, что он хорош в манипуляциях. До тебя ему далеко. И это — контрольный выстрел. Сан и в самом деле тут главный подлец. Всё-таки правы были Хонджун с Уёном: нужно было увольняться сразу. Ёнджун бы помог забыть Юнхо, и всё у Сана было бы хорошо. И у Ёсана с Юнхо, скорее всего, тоже. Но в Сане взыграла то ли гордость, то ли обида, и всё вышло вот так... Сан берёт коробку и идёт к выходу. Останавливается перед Ёсаном и, глядя ему в глаза, тихо говорит: — Я виноват перед тобой. Очень. Но я правда не хотел тебе ничего плохого. И беспокоился о тебе. А Юнхо… У меня не было на него никаких планов. Я вообще его знать не хотел после всего. Мне было хорошо с Ёнджуном, и я не собирался его бросать. Не знаю, чего там хотел Юнхо, может, тоже ничего плохого. И я надеюсь, ты сможешь пережить всё это. Ты красивый, ты добрый, ты классный, и ещё будет тот, кто тебя полюбит по-настоящему. Добрый, умный, преданный и хороший. Не отталкивай его из-за нас. Мы того не стоим. Ёсан ничего не отвечает, только смотрит всё тем же неподвижным, жутким взглядом. И Сана, не зная, что ещё сказать, молча кланяется ему и уходит. Господи, как же тошно от себя! Прав ведь Ёсан, на сто процентов прав. Это Сан во всём виноват, а не Юнхо, который сразу попытался прогнать его. Но Сан упёрся, заботой о Ёсане себя ещё оправдывал. И ладно бы просто молча сидел и помогал Ёсану по работе, так ведь нет, активно лез куда не просили. Прав был Хонджун: когда Сан свои фотки с Ёнджуном Ёсану отправлял, то прекрасно понимал, что Ёсан их покажет Юнхо. А это называется провоцировать и накручивать. Поэтому и в самом деле пора признать: это всё я. Не хотел бы ничего плохого на самом деле — решил бы проблему сразу. Для этого даже рассказывать Ёсану было необязательно, можно было признаться господину Ли, тот бы его сразу перевёл в какой-нибудь филиал, а может, и вовсе бы уволил с хорошими рекомендациями и огромной компенсацией, почти как золотые парашюты у топов. И Сан спокойно бы встречался с Ёнджуном, может, к Хонджуну бы работать пошёл… Но нет. Он упёрся, накрутил Юнхо, да и Ёнджуна тоже — тому явно было неприятно смотреть, как его омегу на другом альфе переклинило. А уж Ёсан… Он был тысячу раз прав, сказав, что в итоге главным манипулятором оказался Сан. Незаметно внушал недоверие к Юнхо, даже не потрудившись выяснить: а правда ли Юнхо использует своего жениха? Может, он просто хочет быть с ним и бережёт его, защищает от всяких? Например, от Сана? Который и в самом деле много чего натворил. Сан вздыхает, сбрасывая звонок Ёнджуна. Говорить с ним хочется всё меньше и меньше. И не только потому, что из-за его несдержанности Ёсан всё узнал. Просто Ёнджун и раньше-то Сану не был особо нужен: сначала он был просто приятелем, с которым у Сана был секс почти по дружбе, а потом — попыткой забыть Юнхо. Настоящих чувств к этому красивому, сильному, по-настоящему благородному альфе у Сана никогда не было. А теперь прибавились какая-то странная, гадливая обида, как будто Ёнджун что-то мерзкое и подлое сделал, почти подравшись тогда с Юнхо. У Сана до сих пор чувство, словно Ёнджун на него ведро дерьма вылил. Очень несправедливое чувство, ведь это Сан всех накрутил и ситуацию до предела довёл. И теперь подсознательно ищет виноватых —вон, Ёнджуна крайним назначил, хотя вот уж кто точно не сделал ничего плохого… А раз так, то не стоит продолжать эти недоотношения. Надо освободить Ёнджуна от себя, прогнать его, сказав что-нибудь мерзкое на прощанье. Пусть поскорее забудет Сана и найдёт себе кого-нибудь нормального. Того, кто будет его любить и ценить. Да и вообще пора вырвать эту страницу жизни. Сан уже достаточно дров наломал, не нужно портить всё ещё больше. Пусть живут без него. И Юнхо успокоится, и Ёсан, Сан надеется, оправится от этого всего, и Ёнджун найдёт хорошего парня. А Сан… ну, как-нибудь. Не подохнет. Пережил же он расставание с Юнхо, а ведь тогда ему было больно так, что жить не хотелось. А сейчас просто мерзко от себя. Это не то, отчего прыгают с крыши и режут вены. Так что всё с Саном будет хорошо. Пусть и не сразу. *** Единственный наследник — это даже не долг, а крест, к которому ты пригвождён с рождения. Ты не имеешь права на свою жизнь — потому что есть интересы семьи и компании. Какая живопись, милый? Тебе надо знать химию и экономику, и кучу других, связанных с управлением нашим бизнесом вещей. Ты обязан быть лучшим — чтобы все, глядя на тебя, думали: ты достойный сын своего отца. Ты не можешь ошибаться — иначе всех подведёшь, и родителей, и инвесторов, и даже простых сотрудников LoverMoon. Какая разница, что тебе всего пятнадцать? Они все уже сейчас должны видеть: ты можешь стать следующим президентом компании. Ёсан этого прессинга откровенно не выдерживал. Он нырял в выдуманные миры, прятался от чужих непомерных ожиданий и бесконечных придирок в фантазиях, где всё было легко и хорошо. Даже приключения были весёлыми и интересными, и его друзья никогда не умирали, только иногда попадали в плен, откуда всегда сбегали (ну, или их спасал Ёсан). С щитом-убежищем из фантазий жизнь была сносной. За счёт хорошей памяти и способностей к математике он учился, не особо напрягаясь. Первым в рейтинге успеваемости никогда не был (мог бы, но не рвался), но в десятку лучших входил. Этого хватало, чтобы родители не наседали «учись-учись-учись» — они считали, что он и так выжимает из себя всё что может. Они считали его не слишком способным, зато старательным — и это их устраивало. Сами по себе отличные оценки им были не важны — им надо было вырастить из единственного сыночка достойного наследника. А для него самодисциплина и готовность работать на износ полезнее, чем талант. Поэтому Ёсан усиленно поддерживал вид дисциплинированного и целеустремлённого мальчика, который готов ради хороших оценок сутками над учебниками сидеть. А что на те задачки, которые Ёсан якобы полночи решал, он на самом деле потратил полчаса, родителям знать необязательно. Они в тонкости не вникали, им было достаточно внешних признаков. Сынок сидит за письменным столом, иногда вставая, чтобы на степпере ноги размять, к телефону не прикасается, к ноутбуку тоже — значит, всё хорошо. А что он, тупо глядя в тетрадь, может представлять, будто световым мечом ситхов крошишь, отцы не учитывали. В шестнадцать, впрочем, пришлось немного изменить правила игры. Родители стали ждать от него инициативности и лидерских качеств. И Ёсан понял: это его шанс сбежать. Всего на несколько лет, но всё же сбежать. И он сказал: я хочу учиться в Нью-Йорке. Поеду туда, а не буду в этом вашем Ёнсе торчать. Его отпустили. США ведь традиционно считается самой деловой страной мира. Мол, если где и знают, как нужно вести бизнес, то именно там. Поэтому плевать, что в Клумбийский сыночек не поступил, а Нью-Йоркский — не супертоповый вуз, он на двенадцать строчек ниже, чем Сеульский национальный. Нам нужен не блестящий хирург или учёный, а глава корпорации. А где ещё лидерству учиться, как не в Нью-Йорке, финансовой столице мира? Так что план побега удался. Но это совсем не изменило жизнь Ёсана. Нью-Йорк был слишком суетливым, жизнерадостным и активно-общительным для него, привыкшего прятаться от мира в мечтах. Так что все его попытки жить так же беззаботно и весело, как вчерашние американские подростки, провалились. Обеды с однокурсниками, посиделки в кафе, субботние барбекю, вечеринки — всё это воспринималось как социальные обязательства, которые Ёсан не пойми зачем на себя взял. Надо было куда-то с кем-то сходить, кого-то выслушать, кому-то что-то сказать, поулыбаться куче незнакомых людей, потанцевать с каким-то альфой… Это утомляло больше учёбы. Поэтому на втором курсе Ёсан аккуратно вырезал себя из общественной жизни. Оправдываясь тем, что интроверт и любит одиночество. Это учли и приняли: если и есть что хорошее в разгуле американских свобод, то это понимание пресловутых личных границ. В Штатах — не то что в Корее — не нужно объяснять: я могу отличаться от вас. Я имею право на свои предпочтения. И не обязан оправдываться за это. Так что в итоге Ёсан вернулся к своему прежнему образу жизни. Учёба, с которой он справлялся, не особо напрягаясь — и выдуманные миры, в которых он теперь не столько прятался, сколько отдыхал. Нет, Ёсан, конечно, общался с другими студентами, но не очень близко, отчуждённо-доброжелательно, так сказать. Собственные фантазии ему были интереснее живых людей. Всё изменилось, когда он познакомился с Юнхо. Тоже кореец и тоже наследник, из которого с детства лепили чёрт знает что. Ёсан смотрел на него — и видел себя. Да, различия были, но в целом Юнхо был таким же раздавленным долгом мальчишкой, чужим здесь, в напоказ свободной и дружелюбной стране. Из-за этого сходства Ёсан и потянулся к Юнхо. Он был понятен, а потому — безопасен. И нуждался в Ёсане не меньше, чем Ёсан — в нём. Это казалось хорошей основой отношений. Ведь «он мне нравится», по сути, просто каприз, мимолётное желание быть рядом, — разве может оно быть долговечным? Сегодня тебе хочется встречаться с этим человеком — а завтра захочется с другим. Или просто надоест, так тоже бывает. «Ты мне нужен» куда более надёжно. Это заставляет дорожить человеком, держаться за него, отбрасывая детские «хочу». Легко на всё наплевать и переспать с каким-нибудь горячим мачо, если твой парень — всего лишь приятный партнёр по сексу. Ну, узнает он о твоём маленьком приключении в клубе, ну, обидится и уйдёт — найдёшь нового, может, даже получше этого. Другое дело — человек, которого некем заменить. Ещё найди того, с кем так же... совпадёшь. С кем ты будешь как би-и-няо, мифическая птица с одним крылом, что может летать, только найдя пару. Да, Ёсану казалось, будто они с Юнхо точно такие же. Два неполноценных, изуродованных семьями существа — но вместе они станут свободными и счастливыми. Ведь они нашли друг в друге то, что им действительно нужно. Поэтому, когда Юнхо захотел вернуться с ним в Сеул, Ёсан, наверное, впервые в жизни почувствовал: у него есть будущее. Не только растянутое до глубокой старости настоящее, привычно-тоскливое существование, когда знаешь: бейся, не бейся — всё равно ничего не изменится, будешь жить по написанному родителями сценарию, увязнешь в рутине, по вечерам прячась от тошнотворной реальности в фантазиях о неведомых мирах, — теперь у Ёсана было настоящее завтра. В котором много чего хорошего может произойти. Свадьба с человеком, который ему по-настоящему дорог. Дети, желанные, любимые, которых он не просто выносит и родит, выполняя долг перед семьёй, но и будет воспитывать, радуясь каждому дню. А может, получится и в бизнесе себя как-то реализовать — после общения с Юнхо руководство компанией перестало казаться чем-то скучным и страшным, Ёсан даже решил, что это может быть интересно, поэтому стоит попробовать. В конце концов, у него будет муж, на которого можно скинуть всё в любой момент, сказав «знаешь, милый, я тут подумал, это не моё, я лучше детьми и домом позанимаюсь». Так что да, вернулся в Сеул Ёсан, пожалуй, даже с радостью. У него всё было хорошо — и обещало стать ещё лучше. Отец с папой наконец-то перестали смотреть на него с плохо скрываемым презрением и даже похвалили несколько раз (на что Ёсан отреагировал довольно равнодушно, что стало ещё одним поводом для радости: он наконец-то перерезал их, невидимые веревочки, за которые всё время дёргали уже давно не любимые родители). Да и в отделе маркетинга, куда Ёсана посадили опыта набираться, его приняли довольно хорошо. И дали в помощники Сана. Омегу, которым Ёсан искренне восхищался. Потому что Сан не боялся быть собой и не соответствовать навязываемым обществом стандартам. Он открыто демонстрировал свои совсем не омежьи мускулы, не скрывал, что занимается тхэквондо, не пытался смягчить причёской и макияжем слишком резкие и сильные для омеги черты. Сан словно говорил всему миру: да, я вот такой — и это не проблема. Во всяком случае, не моя. И это, казалось, никак не отражалось на его жизни. Над Саном в офисе никто не смеялся, наоборот, его все любили и уважали, и очень ценили, раз приставили к Ёсану, хотя Сан в компании всего год проработал. А ещё у него был альфа. После выходных от Сана очень отчётливо (и приятно) пахло кедром. Плюс у Сана было много дорогих вещей, в стиле олд мани, которые от масс-маркета часто не отличишь, пока на бирку не взглянешь. Ну, вроде той синей куртки от Зеньи, невзрачной — и стоящий тысяч так пять. Евро, а не вон. Это добавляло очков в его пользу. Если альфа, который наверняка может выбрать кого угодно, встречается с Саном, несмотря на его бицепсы и лицо-пятиугольник, — значит, Сан действительно крут. Как минимум, он умеет расположить к себе и заинтересовать, а потому в нём видят человека, а не внешность плюс запах. И чем дальше Ёсан общался с Саном, тем больше убеждался: да, первое впечатление не обмануло. Эта гора мышц с лицом мафиози (серьёзный и сосредоточенный Сан выглядел очень пугающе) оказалась милым парнем, настоящей, как говорят в Корее, булочкой с корицей. И Ёсан всё чаще ловил себя на мысли: он хотел бы, чтобы у него был такой друг. Ёсан в жизни ни с кем не дружил — не получалось, наверное, из-за его привычки прятаться ото всех в выдуманных мирах, — но не сомневался: Сан стал бы идеальным почти-братом. Он внимательный, деликатный, честный, добрый, открытый... Да, Ёсану он тогда казался самым лучшим человеком на свете. Поэтому Ёсан сразу начал разрешать Сану уходить домой пораньше (зачем заставлять его сидеть в офисе до ночи, если ему хватает стандартного с девяти до шести, чтобы всё сделать?), а потом стал аккуратно выводить разговоры за рамки рабочих тем. Сан оказался хорошим наставником — и по жизни тоже. Он многому Ёсана научил. За те несколько месяцев Сан рассказал про манипуляции, объяснил, как их выявлять и как им противостоять. Ёсан, конечно, многое из этого и раньше знал, но как-то... обще. Как обычный, далёкий от айти человек, начитавшись статей на профессиональных сайтах, знает о программировании. Он может рассуждать в интернете: о, новый язык! очень крутой! и протокол тут хитрый сделали, все блокировки обходит, — и никто не заподозрит, что перед ними даже не дилетант, а полный профан. Который даже простенькую программку написать не сможет. Вот и у Ёсана обще-абстрактные знания о манипуляциях не были соединены с практикой. Может, потому, что общения-то у него особо и не было: одноклассники ему казались шумными и скучными, а в секции и на курсы он не ходил, у него были репетиторы и личные тренеры. Слуги держались вежливо-отстранённо, как им и положено, а родителей он просто долго боялся анализировать, они были слишком авторитарными фигурами, чтобы он мог хотя бы просто подумать: а вдруг они неправы? может, ими вовсе и не разум с логикой руководят, а комплексы? и не стоит воспринимать их слова на свой счёт? ведь сказал же кто-то: послушай, что человек говорит о другом — потому что он говорит о себе. В Нью-Йорке оттачивать искусство манипуляций было незачем — вокруг были милые и в общем-то доброжелательные ребята. Потом он познакомился с Минги, который не производил впечатления ни подлого, ни сложного человека, искать двойное дно в его словах Ёсану даже в голову не приходило. А после появился Юнхо, который показался безопасным вариантом отношений, — и он тут же стал для Ёсана морально неприкосновенный фигурой. Как родители раньше. Вот только отцов Ёсан не решался мысленно критиковать и анализировать из-за страха, то Юнхо — из благодарности. Ёсан даже если видел небезупречность некоторых поступков Юнхо, то принимал это. Не игнорировал, делая вид, будто ничего такого не произошло, а просто говорил себе: у всех свои недостатки. Все мы люди, один некрасивый поступок не делает его плохим и злым. И жил дальше с неидеальным, но для него непогрешимым Юнхо. Вот Ёсан и оказался неподготовленным… ко всему. Сан, заботливый наставник, и Юнхо, альфа, которого считал самым близким человеком и которому верил безоговорочно, предали его. И что самое дерьмовое, обвинить их формально не в чем. Юнхо ему не изменял, и Сан всего лишь заботился о нём, наивном, совсем не приспособленном к жизни омеге. А что врали — так это ложь во благо была. И причина стандартная: мы не хотели делать тебе больно, расстраивать, смущать, ставить в неловкое положение и всё такое прочее. В общем, типичные благие намерения, которые только по глупости привели в ад. Вот только, как говорил Сан, есть два мотива наших поступков: хорошие и истинные. И даже не заметил, что говорил о себе. Сан, может, и заботился о Ёсане — но куда больше он хотел свести счёты с Юнхо. Вот и рассказывал о манипуляциях, исподволь наводя на мысль: присмотрись к своему жениху, повнимательней присмотрись. И много чего интересного увидишь. Да и Юнхо тоже… Он ведь молчал не о том, что когда-то встречался с Саном, — он скрывал, что до сих пор любит его. А с Ёсаном он потому что удобно и компании надо объединять, и зятя-нищего мальчишку из Намхэ господин Чон не примет. И это… Нет, Ёсан, вот правда, всё понимает: сердцу не прикажешь, и чувства никак не хотят разуму подчиняться, — но о таких вещах нельзя молчать. Если бы Юнхо сказал: прости, я всё ещё люблю его, хотел забыть, думал, с тобой получится, но не смог, — Ёсан бы это принял. Да, не стал бы больше спать с ним, но не разорвал бы помолвку. В конце концов, родители всё равно рано или поздно выдали бы его замуж за альфу из их круга — так почему бы не за Юнхо? От него Ёсан по крайней мере знает, чего ждать. А любовь… ну, бывает. Ёсан как-нибудь бы это пережил. Так что если бы Юнхо поступил честно и всё сразу рассказал, было бы больно — но не мерзко. Не тошнило бы от себя из-за гадкого ощущения ненужности, никчёмности и использованности, как сейчас. Ведь Ёсан ему был просто удобен. Красивый, ничего не спрашивающий и всё понимающий омега с хорошим приданым. Не то что Сан: мальчик с характером, без денег, зато с альфой, который побогаче и получше Юнхо будет. Выбор очевиден. Рациональный, насквозь лживый выбор. О чём, конечно же, удобному мужу знать необязательно. Пусть и дальше всё принимает и молчит — спать, в конце концов, ведь с кем-то надо. А этот даже грубость в постели стерпеть готов… Ёсан всхлипывает, закрывая глаза. Вот такая у него она получилась, новая жизнь, навстречу которой он радостно летел в Сеул. Ещё не зная, что его предадут два самых близких человека. Что ж, это отличный урок. Ни в ком нельзя быть уверенным на сто процентов. Каким бы хорошим, честным человек ни казался — он может предать. Порой даже не замечая, что предаёт — люди любят красиво оправдывать свои подлости. Ёсан вынес и ещё один урок: не стоит рассчитывать на любовь. По крайней мере, ему. Любят таких, как Сан, — ярких, сильных, самодостаточных омег, способных улыбкой растопить даже Антарктиду. Они могут рассчитывать на искренние чувства, сильные и глубокие. А таким, как Ёсан, достаётся в лучшем случае благодарность. Которая быстро проходит, Юнхо очень хорошо это ему объяснил, вернее, показал. Когда Ёсан из «омеги, который меня спас» стал просто удобным вариантом для брака. А может, ну её к чёрту, эту жизнь? Зачем за неё цепляться, если у Ёсана ничего нет? У него с рождения были только обязанности. Он ведь единственный наследник: у папы после родов были какие-то осложнения, и детей он больше иметь не может. Да и яйцеклетки стали какие-то бракованные — ни один эмбрион прижиться не смог, а ведь суррогатных отцов-омег им подбирали первоклассных, так что проблемы была не в них. А в брачном контракте сказано: наследниками могут быть только биологические сыновья Кан Ёнхана от Ли Инсона. Единственного сына-омеги основателя LoverMoon, Ли Ильсона. Потому что дед считал: кровь — не вода, а приёмные дети — суррогат с непонятным набором генов. Поэтому усыновление — это чистая благотворительность, а не способ решения наследственных вопросов. Да, если тебе жалко сиротку, можешь взять на воспитание, выучить, пристроить на хорошее место и даже дать стартовый капитал, — но нельзя оставлять ЭТОМУ компанию. Не для чужих выродков её создавали. А использовать свою сперму дед уже не мог — был стерилен после химиотерапии. Поэтому он вместе с отцами насел на Ёсана. Который должен был стать во всех смыслах достойным сыном. Не только удачно выйти замуж и нарожать детей с правильной наследственностью, но и разобраться в семейном бизнесе: даже если все дела будет вести его муж-альфа, всё равно сын Ли Инсона и внук Ли Ильсона должен держать руку на пульсе. Чтобы все видели: у Великого Ли прекрасный наследник. Хоть и омега, но той же крови и породы. И своих детей он воспитает как надо. Поэтому у Ёсана до Штатов у него была не своя, а нужная им жизнь. В Нью-Йорке она стала непонятной — Ёсан просто не знал, что с собой делать в том городе натужного оптимизма и показной свободы. А потом с ним случился Юнхо. И вот это вот всё. Что у Ёсана есть в итоге? Компания, которая ему не нужна? Долг перед семьёй, который ему совсем не хочется исполнять? Жених и друг, которые его предали? Родители, для которых он скорее средство и функция, чем человек? Чем здесь дорожить? Наверное, лучше и правда сразу… Ёсан идёт в ванную и включает воду. А заодно достаёт подарок, который так и не вручил Юнхо — опасную бритву, антикварную, невозможно острую. Она, говорят, очень легко режет плоть. Не нужно будет кромсать себе запястья, пытаясь нанести раны поглубже. Просто надавить разок посильнее — и всё. Может, даже до артерии сразу получится достать… Ёсан подносит лезвие к запястью, примериваясь. Стоит, наверное, проверить. Тело ведь не мягкая игрушка, у него какое-то там сопротивление тканей. Надо быть уверенным, что рука не подведёт. И Ёсан легко чиркает бритвой по запястью… Это почти не больно. И в самом деле легко — насквозь проваренную куриную грудку резать тяжелее было. Но кровь… Она не то чтобы течёт, но очень сильно капает, крупно и быстро. В ванну, красным воду подкрашивая… Ёсан вдруг отчётливо понимает: он не сможет. Духа не хватит. Для того, чтобы всё вот так разом перечеркнуть, нужно сильное желание не-быть. А у Ёсана и этого нет. Его «не хочу жить» не дотягивает до «хочу умереть»… Припев APT, нового суперхита, заставляет вздрогнуть. Кто ему может звонить в субботу? Звонок общий, значит, не родители, не Юнхо и не Сан. А больше ему в выходные звонить некому, друзьями-приятелями Ёсан так и не обзавёлся. Спамеры, что ли? Они, говорят, блокировщики научились обходить. На экране фото Чонхо. И что ему понадобилось? С тех вор, как он вернулся в Корею, они общались, но так, поверхностно. Как и положено будущим родственникам, что друг другу не больно-то интересны. А тут он вдруг звонит. И упорно так: уже два неотвеченных — а Чонхо набирает в третий раз. И что ему нужно? — Да? — отвечает Ёсан. — Эм, привет, — нерешительно звучит в трубке. — Что сейчас делаешь? — Да ничего, — врёт Ёсан. — Дома скучаю. — Тогда давай я заеду и мы выпьем кофе? Ну, в смысле сходим куда-нибудь, — быстро добавляет он, явно испугавшись, что его не так не могут понять. — Любишь итальянскую кухню? — Э-э… нет, спасибо. — Тогда французскую? — Тоже спасибо, нет. — Тогда просто «Старбакс»? — Слушай, что тебе надо? — начиная злиться, спрашивает Ёсан. — Ну… Меня просил отец заехать, убедиться, что у тебя всё в порядке. Поэтому давай я просто занесу тебе кофе с чизкейком и мы перекинемся парой фраз? — Нет! Прозвучало слишком громко и истерично. Ёсан даже сам испугался своего вскрика. — Что у тебя случилось? — настороженно спрашивает Чонхо. — Ничего, — опять врёт Ёсан, стараясь сделать голос повеселее. — Просто не хочу никого видеть. — Я заеду, — мягко, не непререкаемо говорит Чонхо. Горло сдавливает паникой. Он же увидит сейчас всё! Ванну с начавшей краснеть водой, порез, из которого всё ещё крупно капает тёмная кровь... И расскажет всем: дедушке, отцу… И будет, что будет потом… — Я буду через десять минут. — Чонхо сбрасывает, и Ёсан почему-то не сомневается: он уже бежит к машине. Сейчас сядет, выедет… Если Чонхо у себя, то ему ехать минут десять максимум. Ещё пять минут, чтобы подняться … Ёсан вынимает пробку и споласкивает ванну. А потом достаёт ватные диски с чем-то дезинфицирующим из аптечки. Нужно успеть остановить кровь, и ещё переодеться, а то уже испачкать футболку успел… Звонок раздаётся неожиданно. Десяти минут точно не прошло, и Ёсан ничего не успел. Господи, даже запястье толком не обработал… В это раз звонок более настойчивый. И почему-то Ёсан не сомневается: если он сейчас не откроет, Чонхо выломает дверь. По крайней мере, попытается — и тогда точно будет скандал. Который дойдёт до отцов с дедушкой. А уж они ему устроят… Ёсан вздыхает и идёт к двери. Выбирать надо меньшее из зол. Чонхо, по крайней мере, на него по больному счёту плевать, а значит, с ним можно попытаться договориться. Попробовать убедить: это было минутное помешательство, но всё уже прошло, и не надо никому ничего говорить, я больше даже пытаться не буду, правда-правда, обещаю… — Это что? У Чонхо такой взгляд, что Ёсан давится наспех придуманной ложью. И невольно сжимается, опуская глаза. Он чувствует себя маленьким мальчиком, который не может ничего даже соврать в своё оправдание. Но, собравшись, всё же отвечает: — Я… В общем, ничего страшного. — Ничего страшного? — повторяет Чонхо вопросом. — Скажешь, что случайно порезался? — Я… Я не смог, Чонхо, — не глядя на него, говорит Ёсан. — Я не могу… так. Поэтому не бойся, ничего я с собой не сделаю. Можешь так и сказать отцу, если хочешь. Хотя лучше просто соври, что у меня всё хорошо. Чонхо молчит, как-то непонятно глядя на него, а потом, отмерев, ведёт его в ванную и перевязывает запястье. А после едва ли не тащит его на кухню и варит кофе. И даже умудряется сделать что-то вроде бутербродов. Из авокадо, которое чёрт знает сколько провалялось в холодильнике, форели в вакууме и зерновых галет. Так себе закуска, но с эспрессо сойдёт. — Ты так его любил? Ёсан вздрагивает. Он уже начал надеяться, что Чонхо так ничего и не скажет, они просто попьют кофе — и всё. Ну, может, даст напоследок контакты какого-нибудь психоаналитика, дескать, сходи, голову полечи. Возможно, прибавит дежурно-лживое «звони, если что-нибудь понадобится». И стребует такое обещание больше так не делать. Но вопроса про любовь Ёсан точно не ждал. Тем более таким тоном — не мягко-вкрадчивым, как говорят с детьми, психами и людьми на грани истерики, а холодно резким, точно у следователей в дорамах. Похоже, Чонхо решил устроить ему допрос. — Вряд ли это имеет какое-то значение. — Имеет. Ты из-за него пытался вены порезать. А это уже не вопрос — утверждение. И голос стал таким… непререкаемо-веским, будто Чонхо приговор зачитывает. — Это не только из-за него, — всё же решает сказать правду Ёсан. — Просто всё… так навалилось. — Что — всё? — Да ничего. Этот ответ Чонхо явно не устраивает. Он выжидательное смотрит, всем своим видом показывая: я никуда не уйду, пока ты всё мне не расскажешь. И Ёсан вздыхает, сдаваясь: — Это долгая история. — Ничего, я никуда не спешу, — хмыкает Чонхо. — Рассказывай. *** Отец сказал «я разочарован». И это был приговор, который отмене и обжалованию не подлежит. Юнхо для отца больше не человек, засуживающий доверия и уважения. И никогда таковым уже не станет. Максимум, на что он может рассчитывать — быть марионеткой в кресле главы компании. Всю жизнь изображать биг босса — и делать то, что говорят другие. Сразу и без возражений. Потому что теперь он дурак и идиот, раз из-за какого-то мальчишки из Намхэ чуть такую сделку не сорвал. Да — чуть. Ёсан хоть и сказал, что не хочет его видеть, но помолвку не разорвал. Юнхо готов поспорить: на него тоже родственнички давят. Потому что любовь, обида и прочее — это эмоции, а брак, за счёт которого можно объединить две прибыльные компании из смежных областей, — это деньги. Очень большие деньги. И терять их из-за какой-то глупости? Если на ситуацию со стороны посмотреть, то она ведь никакая. Юнхо Ёсану не изменял и даже не думал возвращаться к Сану — наоборот, предлагал ему уйти, — так что Юнхо просто умолчал о своём студенческом романе, чтобы лишних подозрений не вызывать. А Сан увольняться собирался, говорил, я с альфе своему переезжаю, поэтому ищу работу поближе к его дому, и со свободным графиком, хочу больше времени со своей парой проводить. Любой, кому всё это расскажут, пожмёт плечами: а в чём проблема-то? Ну, приревновал один придурок своего омегу на пустом месте, устроил скандал его бывшему — и что? Из-за этого помолвку разрывать? Бред же. Поэтому да, Ёсану отказаться от свадьбы никто никто не даст. Ладно бы реальная измена была, это в Корее до сих пор общественно неприемлемый поступок, поэтому все осудили бы Юнхо и пожалели бы Ёсана, одобрили бы «правильно сделал, что от этого отброса ушёл», — но «он не сказал мне, что три года назад встречался с моим секретарём»… Это слишком незначительня причина даже для скандала. Тут скорее Юнхо посочувствуют, дескать, ну и истеричку тебе подсунули. Повезло, что до свадьбы дело не дошло, а то пришлось бы всю жизнь терпеть, брачный контракт развестись бы не дал. Так что Ёсан оказался в ловушке. В которую его загнал Юнхо. Впрочем, себя он тоже в неё загнал, обрёк себя быть вечной марионеткой отца. Если, конечно, не откакжется от всего и не порвёт с семьёй… А ведь это и в самом деле выход. Юнхо достались от дедушки кое-какие средства, очень небольшие по меркам чеболей, но на эти двадцать три миллиарда вон можно прожить всю жить, если не слишком шиковать. К тому же у Юнхо хорошее образование и какой-никакой, а опыт. Да, в крутую компанию его не возьмут, но в какую-нибудь аутсорс-фирму, где сотрудники в основном на удалёнке сидят, — вполне. Заработок небольшой, но на жизнь хватит, особенно если из Сеула уехать, в маленьких городках вроде Мокпхо всё дешевле, особенно аренда. Да, наверное, так и нужно сделать. Освободить наконец себя — и Ёсана. После ухода Юнхо он для всех будет жертвой, несчастным и обманутым омегой, и его хотя бы обвинять его в срыве сделки никто не станет, крайним сделают Юнхо… Да, и в самом деле, ему нужно уйти. Красиво хлопнуть дверью, взяв всю ответственность на себя. Поздновато, конечно — стоило сделать это года три назад, если не раньше. Но прошлого не изменить, можно только попытаться исправить ошибки. И хотя бы сейчас всё-таки послать отца с его желанием заставить всех играть по его правилам… — Сбегаешь? Чонхо. Стоит, прислонившись к косяку, и смотрит с насмешливым презрением. Юнхо не отвечает и продолжает молча собирать вещи. Братцу, судя по тону, хочется поругаться. А вот Юнхо — не хочется, ему разговора с отцом хватило. — Ты всегда был трусом и слабаком. Юнхо не спорит. Как говорится, на правду не обижаются. — И сейчас решил по-тихому слинять, а не всё исправить. Да нет, Юнхо как раз всё исправляет. Но объяснять это Чонхо лень. Всё равно ведь не поймёт. Братец, как оказалось, похож на отца куда больше, чем сам Юнхо. Хотя с четырнадцати лет жил в Европе со Штатами и домой почти не приезжал. — Что, ответить нечего? Даже оправдаться не можешь? — Слушай, тебе чего надо? — вздыхает Юнхо, застегнув сумку и оборачиваясь к нему. — Сыновьи чувств взыграли и за отца обидно стало? Так радовался бы, у тебя теперь есть шанс показать, кто тут хороший сын и всего заслуживает… ох… Чонхо очень быстро двигается. За доли секунды рядом оказался и кулаком в живот дал. Не в солнечное сплетение и не в печень, но всё равно больно. — Срать мне на отца, — тихо говорит Чонхо. С такой ненавистью, словно Юнхо кого-то убил. — Ты тут уходишь, а он вены резать собирался. Твоё счастье, что он не смог. А то я бы тебя и эту твою мразь намхэшную живьём закопал. И мне было бы плевать, что мне бы за это было. Ах вон оно что… Надо же, а Юнхо думал, что это чисто человеческая симпатия. Чонхо всегда был доброжелательно-нейтрален, и даже та давняя фраза, «у тебя невероятный жених», прозвучало как чистое восхищение, без тени желания. А там, оказывается, чувства есть. И, похоже, сильные. Выходит, Чонхо сильнее и лучше Юнхо. Он ничем себя не выдал, хотя почти каждый день видел любимого омегу с другим альфой. Юнхо так не смог, сорвался. Причём, если смотреть правде в её жестокие глаза, сорвался не раз — то почти-насилие над Ёсаном ему до сих пор вспоминать противно. Наверное, это подло, но Юнхо чувствует облегчение. От Ёсана наверняка не отстанут, будут требовать объединить компании, то есть — заключить помолвку уже с Чонхо. Это хороший вариант для Ёсана. Его будут любить, беречь и защищать. И ждать, сколько потребуется. А не срываться на нём, как Юнхо тогда… — Позаботься о нём, брат, — говорит он. — И люби его так, как он того заслуживает. Так, как я не смог. Юнхо берёт сумку и, обойдя Чонхо, выходит из комнаты. Вот и всё, больше его тут ничего не держит. *** — Привет. Юнхо. Надо же... вот уж кого Сан точно не ждал. — Пустишь? Сан пожимает плечами и отходит в сторону, молча приглашая войти. Наверное, им и в самом деле нужно поговорить. Много всего между ними накопилось, и надо хотя бы ясность внести. Ничего хорошего от недомолвок не будет, это они уже выяснили. Сан ведёт его на кухню, делает кофе. Всё молча — потому что не знает, с чего начать. Всё кажется: сейчас он скажет что-нибудь не то — и они просто поругаются. — Как ты? — наконец спрашивает Юнхо, когда чашка Сана уже наполовину опустела. —- Нормально. — А Ёнджун? — Это у него надо спрашивать, - нервно хмыкает Сан. — Так вы не вместе? — С ним... наверное, всё. Да, Сан решил быть последовательным в своих решениях. Раз уж он всё никак не может отделаться от ощущения «он меня подставил» (хотя на месте Ёнджуна любой бы сорвался), то не стоит пытаться продолжать эти отношения. Хотя бы из уважения к Ёнджуну. Он и в самом деле заслуживает парня, который будет его ценить и уважать. И не пользоваться им и творить всякую дичь, как Сан. Юнхо опять молчит, не спрашивает. Наверное, и так всё понял. Он ведь тоже причинил боль человеку, который этого не заслужил. Ёсана ранило не только предательство Сана. — А ты как? — спрашивает уже Сан, чтобы сменить тему. О Ёнджуне и Ёсане даже молчать неприятно. — Нормально, — пожимает плечами Юнхо. — Я слышал, ты ушёл от отца? — Да. Хватит с меня. Жаль, что я сразу после совершеннолетия этого не сделал. Прожил как-нибудь. Значит, он это сделал не из-за Ёсана и не из-за Сана, а ради себя. И это хорошо: всегда нужно выбирать себя. Может, и не станешь счастливым, но хотя бы не потратишь жизнь на чужие мечты и комплексы. — И куда ты теперь? — У меня был счёт в Гонконге, его заблокировать не смогли, на пару лет хватит. И траст от дедушки в Сингапуре. Он небольшой, там двадцать один миллион сейчас —ну, сингапурских долларов — но мне на жизнь хватит. Я как раз через месяц буду подавать заявку на выплаты. Там базовая три тысячи баксов в любом эквиваленте, жить можно. Особенно если из Сеула уехать куда-нибудь в Мокпхо. — И ты... уедешь? — Уеду, — пожимает плечами Юнхо. — А что? — Ну... ты... — Сан запинается, не зная, как лучше сказать. Юнхо всегда был не просто сыном чеболя, а наследником. И это, казалось, было неотъемлемой частью его сути и жизни. Сан не сомневался: уйдя из семьи и компании, Юнхо начнёт свой бизнес. Потому что ему необходимо чувствовать: он на коне. Чем-то управляет, пусть даже небольшой фирмой, решает проблемы, преодолевает трудности, добивается успеха. А уехать в провинцию и жить на выплаты из траста — значит, отказаться от этого всего. — Я был тем, кого из меня сделал отец, — грустно улыбается Юнхо. Похоже, он понял Сана без слов. — А теперь не хочу. А чего хочу — не знаю. — Совсем? — Есть одно желание. Но оно несбыточное. — Почему? — Потому что ты меня не простишь. — Запрещённый приём, — хмыкает Сан. Юнхо ведь знает, что у Сана остались чувства к нему, «спасибо» Ёнджуну. — Это не приём, Сан. Я так и не смог забыть тебя. Поэтому я очень, очень хочу чтобы ты мне дал второй шанс. Но... я боюсь даже надеяться. — Юнхо слабо улыбается. — Я люблю тебя. До сих пор. Но если ты скажешь, что не хочешь меня видеть, я уйду. И никогда больше не побеспокою тебя. Ещё один запрещённый приём. Даже если Юнхо искренен, он не может не знать: подобные слова — практически безотказны. Классика манипуляций: «сдаваясь, побеждаешь», «отпуская, удерживаешь» и всё в том же духе. Демонстративно признаёшь свои ошибки, говоришь, что чувства всё ещё любишь, — и тот, другой, невольно почувствует себя мелочным придурком, который из-за пустяковой обиды вот-вот лучшего парня в мире потеряет. Юнхо сам когда-то это Сану объяснил. А теперь использует против него. С мастерством человека, привыкшего словами чужие души вскрывать. Но Сан всё равно решает поверить: Юнхо сказал правду, пусть и завёрнутую в манипуляцию. В конце концов, в этом он ничуть не лучше Сана, который, оправдываясь заботой, чужое доверие разрушал. И мстил, говоря себе: я Ёсана защищаю. Так что они с Юнхо стоят друг друга, поэтому Сан даст ему второй шанс. Ему самому ведь давали: и Ёнджун готов простить, и Хонджун на работу взял, на высокую должность с хорошей зарплатой, хотя Сан, если честно, волчий билет заслужил, он ведь такую сделку чуть не сорвал… Сан встаёт, делает шаг вперёд и садится Юнхо на колени, вплетает пальцы в его волосы, смотря в глаза. Юнхо обнимает его в ответ, прижимает, целует нежно и даже осторожно, словно боясь спугнуть. Хотя почему словно? Наверняка боится, не верит, что Сан его сейчас не оттолкнёт, не скажет «уходи». Зря. Жалеть лучше о том, что сделано, а не о том, что НЕ сделано, Раз уж он так и на смог выскрести Юнхо из души и сердца, то стоит попробовать снова встречаться с ним. Хотя бы для того, чтобы в окончательно в нём разочароваться, если — или даже когда — он снова предаст. Сан закрывает глаза, отдаваясь его рукам и губам. А потом позволяет стянуть с себя футболку и подставляет шею под его поцелуи. Ему хорошо — и в то же время плакать хочется от какого-то странного, острого чувства: то ли тоски, то ли сожаления, то ли боли, которую он не пережил тогда до конца, отмахивался от неё, топил в делах, перебивая усталостью. А она не прошла, затаилась где-то в глубине — и вынырнула оттуда теперь, когда Сан снова разрешил себе быть с Юнхо, сняв с души панцирь «я ничего к нему не чувствую». — Сан, — говорит Юнхо, касаясь его щеки. Сан открывает глаза, смотрит на него — и всё начинает расплываться от слёз. — Я люблю тебя, — говорит Юнхо. — И ни за что больше тебя не оставлю. Ни за что и никогда. Веришь? Сан кивает — хотя и не верит. Сомневается, если точнее. Но сейчас не хочется об этом говорить, поэтому Сан целует Юнхо. Сам. В этот раз он не просто подчиняется его губам и рукам — он ведёт, словно в танце. Теперь это его ритм, его движение, под которое подстраивается Юнхо. И вот уже Сан сверху, сидит на его бёдрах наездником, стаскивает с него рубашку. А потом снова целует, наклоняясь — взгляд затянулся. Смотреть ему в глаза, тем более долго, не хочется. Потому Сан, приспустив его джинсы с бельём, садится лицом к ногам. Так он точно не будет видеть глаз Юнхо. А ещё так можно плакать, позволяя всему этому, накопившемуся в душе, выходить. Слёзы, в конце концов, изображать ковбоя на родео не мешают. Наоборот, каждый раз хочется ещё быстрее и сильнее насаживаться на его член... Юнхо не выдерживает. В какой-то миг он заставляет Сана встать на четвереньки, сильно сжимает пальцы на его бёдрах, входя. Значит, по-собачьи? Что ж, так даже лучше: можно двигаться навстречу, делая каждый толчок ещё сильнее и резче. Отчего внутри становится всё горячее, и мучительное, сладко-ноющее напряжение всё нарастает и нарастает, и хочется только одного—кончить поскорее... Оргазм — как избавление. Удовольствие, яркое, нестерпимо острое, вымыло из души боль и сомнения. Сан наслаждается странным спокойствием: ещё недавно там, внутри, всё было перетянуто, точно струны на неумело настроенной гитаре, а сейчас отпустило, будто кто-то до предела ослабил невидимые колки. И Юнхо словно чувствует это. Он помогает Сану лечь поудобнее, обнимает со спины, утыкается носом в шею, урча, точно огромный кот. И пальцами водит по груди так ласково... Сану хорошо. Даже если бы не было сцепки, он бы, пожалуй, не стал вырываться, а просто лежал, наслаждаясь теплом и нежностью Юнхо. К тому же ведь Сан решил дать ему шанс — так почему бы не начать вот с этого? С посторгазменной неги, которая, может, и ненадолго, но всё-таки обнулила сомнения и застарелую боль. Не самый плохой новый старт. — Я люблю тебя, Сан, — снова говорит Юнхо. — Я обещаю: я больше никогда не откажусь от тебя. Я буду драться за нас, как ты когда-то. Даже сели мне это придётся делать одному. Странно, но Сан ему даже верит. Возможно, зря, но сейчас не хочется об думать: а вдруг он врёт? и снова предаст? И вообще лучше забыть про сомнения, с ними точно ничего хорошего не получится. Поэтому да, Сан примет за правду: Юнхо всё переосмыслил и понял, что ему нужен только Сан. А там... Да какая, к чёрту, разница, что будет там и после? Если уж решил рискнуть, но нечего оглядываться назад и бояться. И Сан совершает свой прыжок веры, прижимаясь к нему теснее. Шепча: «Я тоже люблю тебя, Юнхо».