Sempiternal

His future and our future.

It might have been possible for them to coexist.

———

— А сфоткай меня на фоне неба! — Хрен тебе! Подвинься — загораживаешь! А? Кто это? Он будто смотрит чёрно-белое кино. Или слайд-шоу из фотоснимков. — Смотри! Вот это тыква! — Ага, такая же огромная и такая же тупая, как твоя башка. Но, всё-таки, кто это? — Ну как я тебе? Обворожителен, как всегда? — Идиот, ты мумия. — Сам не лучше! А ты кто? Джейкоб из Сумерек на минималках? Кто этот человек, кто говорит моим ртом? — Не знаю, что ты там себе напридумывал, но я всегда считал тебя своим другом. — Будешь ли ты считать так же, если узнаешь всю правду? Примешь ли ты меня таким, какой я есть на самом деле, признаешь ли меня настоящего? Кто этот человек, кто проливает мои слёзы? — Мне снился сон. Сон, где я был мёртв. Глупый сон, правда? — Мне тоже снился сон. Сон, где ты был мёртв. И правда, глупый сон. Кто этот человек? Кто, кто? Он пытается ухватиться за ленту из снимков, что кружит, словно тайфун, пред его взором. Стоит ему схватить её за край — она выскальзывает из ладоней и взлетает ввысь. Картинки ускоряют свой ход. Они всё меньше походят на фрагменты кино и всё больше на карточный трюк. — А ты… — Я… Перезвон местоимений и заглавных букв прямой речи. Реприза в конце каждого такта. Бред. — Я тебя… — Митсуба, Митсуба!.. Митсуба распахивает глаза и подскакивает на месте. Со лба спадает мокрая холодная тряпка. Горло дерёт так сильно, что Митсубе кажется, будто он проглотил ежа. — Что такое? — Спрашивает он, едва придя в чувства. Голос у него сухой и уставший. — Тебе стало плохо и я отвёл тебя в медкабинет. А сейчас ты крутился и кривился, кажется, сон плохой снился, потому я тебя и растолкал. — Вот как.        Он даже не смотрит в сторону своего «спасителя»; и без того ясно, кто сидит подле и с таким трепетом молвит эти слова.        — Ох… — Митсуба вздыхает и опускается обратно на подушку. Голову давит в затылке. Боль паутиной обводит и шею…        Шрам. Митсуба прижимает ладонь к обратной стороне шеи и не находит на ней ничего — ни шарфа, ни воротника. Рядом пульсирует жилка. Шрам всё такой же неровный и уродливый.        Митсуба кривится и жмурит глаза. Вот чёрт.        — Шея болит? Я тебя неудачно дотащил? Прости, пришлось перекинуть через плечо. Потянул, что ли? — Минамото звучит действительно встревоженным.        Митсуба отрицательно качает головой. — Да не. У меня… такое постоянно. Он готов поспорить, что слышал, как Минамото нервно сглотнул. Впрочем, это его не волнует — куда больше тревожит его природа участившихся приступов этой странной фантомной боли. На лоб ему снова опускается что-то прохладное. — Постоянно — это как? — Постоянно — это значит постоянно, дубина. Митсуба приоткрывает глаза и искоса глядит на Минамото. На губах его вырисовывается слабая издевательская ухмылка. — Волнуешься, что ли? — Волнуюсь. Ответ откровенный, даже слишком. Митсуба аж от удивления снова подскакивает на месте и принимает положение сидя. Тряпка опять падает на колени. — А? — Только и может выдавить он. — Так просто? — Не хочу, чтобы ты потом выставил меня виноватым.        — А.        Значит, это всё ещё игра.        Что-то странное произошло в тот вечер на крыше. C тех самых пор больше ничего не было, как прежде, хоть внешне перемены и были незначительными. Митсуба признал свой интерес. Митсуба признал свою трусость. Митсуба перестал сопротивляться и барахтаться на поверхности и погряз в трясину человеческих взаимоотношений с головой. Но Минамото всё ещё был для него загадкой. Митсуба принял условия игры. Будь как будет.        — Мне уже лучше. — Не дав связного ответа, в конце концов выпаливает он, откидывая одеяло и спуская ноги с больничной койки. — Домой пойду, наверное.        — Пора бы. Занятия закончились уже как сорок минут назад.        Митсуба замирает. Сколько тогда, выходит, он проспал?        — И ты чё, типа тут сидел всё это время?        Минамото кивает и тоже поднимается со стула.        — Нифига. Да ты и правда, как…        Он останавливает себя на полуслове. Он чуть не повторил слова некого «другого его» из сна. Да он в жизни бы не стал ссылаться на Сумерки. Что за бред?        От одной только мысли о пережитом сне у Митсубы кружится голова. Он покачивается и чуть было не теряет равновесие, но Минамото вовремя хватает его за плечо.        — Я помогу тебе дойти до остановки и посажу на автобус. — Не предлагает, нет, констатирует Минамото, помогая Митсубе подняться на ноги.        — Спасибо… — Сухо отвечает тот, чувствуя, как противно пульсирует шрам на шее, и борется с неистовым желанием впиться ладонями и пальцами в злосчастную отметину.        Хоть и наступил Декабрь, погода стояла такая, как и в Октябре, и снега не было. Кажется, было даже теплее, чем в ушедшем месяце.        Единственное, что Митсуба ясно запомнил из сна — так это яркие оранжево-жёлтые декорации. В реальности всё было тусклее. Даже Хэллоуин был унылее, чем на «снимках» фантасмагоричной «памяти». Это, наверное, была память ребёнка, а Митсуба ребёнком уже давно не был.        Прошедший Октябрь был наполнен малоприятной на тот момент навязчивой компанией Минамото и еженедельными однообразными встречами с Нене в супермаркете. Она всё жаловалась на мизерную зарплату и недостаток свободного времени, Минамото терпеливо её слушал, а Митсуба считал сладости, выстроенные на прилавке возле кассы.        Была и учёба. Вылазки на природу и в город фотоссесий ради и наоборот, дни безвылазного затворничества с написанием курсовых проектов. Были и вечера, когда Митсуба с мамой пропускали по баночке пива, смотря блокбастеры по телевизору. Были и ночи, когда он списывался с Мей, и они болтали до самого утра о всяких глупостях жизни.        Он был окружён людьми, но стена внутри него ещё не рухнула — наоборот, держалась прочно, выдерживала удары. Митсуба вполне сносно сосуществовал с такими новыми реалиями и не позволял им влиять на свой внутренний мир.        Но вскоре стена дала трещину. Защита ослабла. Митсуба потерял бдительность.        Впервые это произошло на Хэллоуин.        Университет устраивал ежегодное мероприятие по приближению праздника. Митсуба помогал развешивать декорации в библиотеке вместе с Минамото. Коу, совсем как верный пёсик, всё так и вязался вслед за ним, не оставляя попыток сдружиться, несмотря на не лучшее отношение в сторону его персоны. Митсуба дал ему свой номер, надеясь, что тот от него отстанет, получив желаемое, как это обычно бывало и раньше, но всё стало ровным счётом да наоборот — теперь Минамото от него вообще от отвязывался.        — А вы празднуете Хэллоуин? — Спросил он однажды, цепляя бумажную гирлянду из летучих мышей над дверным проёмом. Минамото что-то делал за его спиной, кажется, рылся в коробке с декорациями.        — Ага.        Односложный ответ какой-то. Митсуба хмыкнул, приглаживая скотч пальцем и фиксируя гирлянду на стене.        — В школьные годы мы с друзьями устраивали марафон ужастиков. Старшая ещё пекла кексы, похожие на черепки. У неё вообще много вещей, похожих на черепки. Мне кажется, что это круто.        — Ага, круто. Отличительная черта её, однако, это не черепки, а толстые ножки. — Хихикнул Митсуба, спрыгивая с табуретки. Минамото перестал шуршать бутафорией в коробке и сразил его таким нечитаемым взглядом, напускно-раздражённым; таким, каким он Митсубу ещё ни разу не одаривал. У Митсубы защекотало в животе и он рассмеялся.        — Ну у тебя и рожа! Жаль, что фотик остался в кабинете, я бы поставил эту твою физиономию на иконку контакта!        Минамото слегка усмехнулся — но только лишь слегка — и, почему-то не препираясь, отвернулся и продолжил перебирать самодельные сезонные декорации.        Митсуба перестал смеяться только тогда, когда понял, что смеётся в комнате лишь он один.        Надо же, подумал тогда он, я давно не позволял себе хохотать так сильно из-за какой-то несущественной глупости.        Это был день, когда он понял, что проиграл себе самому.        Это, пожалуй, был единственный день, по насыщенности цветов схожий с миром из сна.        — Тебе ведь в другую сторону надо. До остановки ты уже проводил. Чего ждёшь?        Минамото фыркает, толкая Митсубу плечом в плечо. Они сидят под навесом автобусной остановки и ждут прихода следующего транспорта — электронное табло над ними обещает прибытие ровно через четыре минуты.        — Ты себя видел? Еле ползёшь. Ты же свалишься сразу, как из автобуса выйдешь, — аргументирует Коу, запрокидывая голову назад, на высокую деревянную спинку лавки. — Проведу тебя до дома и всё.        — Но я не хочу, чтобы ты проводил меня до дома. Совсем как какую-то девчонку.        — Ты сам на девчонку похож, что это за тупые двойные принципы?        Митсуба утыкается лицом в ткань рюкзака и удручённо громко вздыхает, почти что рычит.        — Ты ведь не отстанешь?        — Не отстану.        Чего и следовало ожидать.        — Ладно, — сдаётся Митсуба, потирая ноющую переносицу неполноценной рукой. Она тоже отчего-то болит. Болит и шрам на шее. Он, и правда, вряд ли самостоятельно доберётся; рухнет прям на лестнице, а потом его утащат крысы и сгрызут в канализации. Ладно, может, и не утащат. Но тогда его сгрызёт холод лестничной клетки. — Разрешаю.        — Вот уж спасибо, — усмехается Коу, и у Митсубы внезапно становится легко-легко на душе. А потом снова в затылке вспыхивает острая боль и он кривится, сжав зубы. — Ты в порядке?        — Лучше не бывает… — Очевидный сарказм.        Митсубе приятно, когда о нём беспокоятся. Это заполняет пустоту в душе. Но он не любит, когда его жалеют; не привык ещё совсем к проявлению своей слабости, вот и даёт заднюю всякий раз.        В голове у Митсубы вдруг проскакивает мысль — а что, если и я…        Волосы закрывают ему обзор, но он умудряется сквозь них разглядеть профиль Минамото. Острый, не лишённый изъянов, он совсем не похож на черты лица самого Митсубы — те более мягкие, утончённые, в некотором смысле действительно женственные. Они оба такие разные. Как же смотрятся они со стороны?        Минамото напряжён; так, будто к его шее прижаты десятки ножей, и он боится пошевелиться. Как верный сторожевой пёс. Взгляд его голубых глаз холоден и устремлён куда-то вдаль. Он может быть безрассудно добрым и открытым сколько угодно, но глаза, зеркала души, всё говорят об обратном.        В них плещутся отчаяние и страх, умело завуалированные за решительностью и надеждой.        А что, если и я потревожусь за тебя лишь раз?        Не буду спрашивать или утешать, но всем видом покажу, что мне ты не так уж и безразличен, как я об этом кричу.        Поверят ли мальчику, кричащему «волки!», когда эти самые волки будут рвать его плоть?        Митсуба закрывает глаза и до боли сжимает нижнюю губу зубами. На язык попадает капля крови.        Ему всё ещё дурно.        — Я вижу автобус. Давай, поднимайся. Доставай проездной.        В автобусе дует кондиционер так сильно, что волосы бьют по лицу, а пот под порывами воздуха пот скользит по шее и щекам уже горизонтально. Предыдущие пассажиры зачем-то выкрутили его на максимальную мощность. Минамото тянется, чтобы кондиционер выключить, но Митсуба останавливает его руку и кладёт её на узенький свободный островок сидения между ними. Непослушный рукав кардигана, выглядывающий из-под пальто, всё так же на чужом запястье лежать остаётся.        В этой искусственной прохладе он чувствует себя лучше, чем в духоте медицинского кабинета или клубке извержений машин на остановке. Он подставляет сначала одну щеку, затем другую, потом вытягивает шею, и, наконец, придя в себя немного — облегчённо выдыхает.        — Ехать далеко? — Спрашивает Минамото и протягивает ему один из шнурков-наушников. Митсуба хлопает глазами поначалу, но затем кивает и предложение принимает.        — Минут пятнадцать и потом ещё семь пешком. Давай, диджей, включай свой самый разъёбный микс, я устал ждать и слушать твои однотипные вдохи.        Минамото вздыхает в последний раз, прежде чем в наушниках начинает играть музыка.        Играют Muse, затем — Blue Foundation и Linkin Park. MP3-плеер Минамото то и дело загорается знакомыми композициями; родные нотки приятно чешут мозг.        — Что за марафон саундтрека из Сумерек? — Бормочет сам себе Митсуба, но Минамото его не слышит.        В сознании снова всплывает пережитый сон. Теперь ему, кажется, всё будет напоминать о нём. Это плохо, но…        Тепло чужой руки под его ладонью оставляет в сознании и избавляет от боли. Совсем как спутник, прикованный неволей к орбите планеты, или как воздушный шарик, привязанный верёвкой за тяжёлый камень, он держится на земле; более того — ему становится легче, ему становится лучше.        Митсуба сжимает эту самую руку своими немногочисленными пальцами и позволяет себе расслабиться, закрыв веки и утонув в автобусном сидении.        Из автобуса он выходит без посторонней помощи и на собственных ногах. Более того, это Минамото мешкается на выходе, запихивая плеер и наушники в карманы куртки. Автобус спешно удаляется, оставив после себя клубы грязного дыма.        — Ну, я рад, что тебе полегчало, — признаётся он, нагоняя взбодрившегося вновь Митсубу. — Можешь теперь рассказать, что это с тобой происходит?        Митсуба строит кислую мину.        — Ты не можешь и минуты без расспросов тупых прожить, а, Минамото?        — Мне интересно.        Интересно, но тебя это не волнует. Тебе просто это интересно, не более.        Впрочем, в этом с тобой мы схожи, заключает про себя Митсуба.        — Если бы я и сам знал… — вздыхает он, рефлекторно поглаживая рукой шею. Это уже вошло в привычку. — Старый шрам болеть начинает вдруг ни с того, ни с сего. Но вырубило меня от такого впервые.        А вообще, как это всё случилось? Митсуба не может вспомнить ничего связного — только странный сон и лекцию по истории искусств, что читалась на той паре. Минамото, будто прочитав его мысли, спешит произошедшее описать со своей перспективы: — Ты вёл конспект, когда вдруг потерял сознание и чуть не свалился со стула, но я успел тебя поймать. Преподаватель дал добро отвести тебя в медпункт. Ты проспал полтора часа. — И ты, всё-таки, просидел со мной всё это время? — Почти. Я отходил пару раз, чтобы решить некоторые вопросы по учебной части. Пришлось и на собрание старост отлучиться. — М. Понятно… спасибо. Митсуба закусывает ткань шарфа, за которой нижнюю часть лица прятал. Наверное, Минамото и не расслышал его бормотание. Митсуба не смотрел в его сторону и не знал, что на лице Минамото расплылась благодарная улыбка.        Когда на горизонте замаячил знакомый подъезд, Митсуба вдруг ощутил подступающую тревогу. Он замирает на месте на повороте на входе во двор.        — Что такое? — Минамото останавливается рядом, выдыхая пар изо рта. Холодало.        — Не знаю.        Митсуба отвечает честно, без тени сомнения. Его ноги будто прирастают к земле.        Не иди туда.        Не иди.        Стой, где стоишь.        Ты совершаешь ошибку.        Митсуба снова и снова кусает шарф. Шерсть неприятно прилипает к языку и дёснам.        — Митсуба?        — Пойдём.        Слишком иррациональный страх. Митсуба заталкивает его подальше и уверенным шагом ступает вперёд. Минамото следует за ним.        Мы могли бы распрощаться прямо тут. Или у подъезда.        Почему он поднимается вслед за мной по лестнице?        Почему у него так воодушевлённо горят глаза?        Митсубе снова становится страшно, но он всё равно открывает дверь ключом и пропускает Минамото внутрь.        — Я угощу тебя чаем.        — Спасибо.        Он будто смотрит кино. Или слайд-шоу из фотоснимков.        Дежа вю.        Дверь за ними захлопывается. Они вешают верхнюю одежду на вешалку рядом; разуваются, и Митсуба протягивает Минамото гостевые тапочки, успевшие покрыться пылью от неиспользования. В последний раз их надевала бабушка, когда приезжала в конце его сессии в июне.        — Будешь что-нибудь к чаю?        — Спасибо, откажусь.        Как только чайник закипает, они садятся за округлый стол, всё ещё храня обоюдное молчание. Редкость для них. Минамото оглядывает интерьер так, будто пришёл в музей, а не в гости. А у Митсубы дрожат руки — то ли от холода, то ли от страха. Квартира всё ещё плохо отапливается, сердце всё ещё сбито бьётся в клетке груди.        — Отдохни завтра дома. Я постараюсь тебя отмазать, чтобы не влепили пропуск.        — Хорошо.        Внутри кружки проходит рябь по чайной глади — Митсуба не может различить в его смутном отражении свои черты лица.        — Можно посмотреть на твою комнату? — Тихо спрашивает Минамото даже как-то смущённо, телепая остатки сахара в пустой кружке ложкой репетативно то в одну сторону, то в другую. — Мне интересно.        Ну конечно, ему интересно. Поэтому он сюда и пришёл, а не потому, что волновался о моём состоянии.        Игра продолжается; нет, она ещё даже не начиналась по-настоящему.        Открывая дверь в свою спальню, Митсуба чувствует покалывающее волнение на кончиках пальцев. У него самого дыхание обрывается, стоит ему увидеть собственную комнату.        Внутри стоит порядок — он убирался на днях по указаниям мамы. Кровать заправлена, одежда аккуратно сложена в шкафу, и только на столе, разве что, царит некоторый хаос из учебников, бумаги, плёнок, альбомов и канцелярии. Мерч и иная мелочёвка занимают своё место на полках; стены увешаны постерами, снимками и гирляндами; старый плазменный телик делит место на комоде вместе с исхудавшей второй PlayStation: здесь собрались все материальные блага Митсубы, отражающие его внутренний мир. Комната осталась почти неизменной с тех пор, как он потерял свою память — ему казалось, что не оставь он всё, как есть, то потеряет ту тоненькую ниточку судьбы, связывающую его с прошлым.        Мама избавилась только от фотографий. Всё остальное оставалось целым и по сей день.        Митсуба присаживается на кровать и жестом призывает Минамото сделать то же самое, но тот не сдвигается с места, словно зачарованный оставшись стоять в дверном проёме.        Митсуба открывает рот, чтобы что-то сказать, но, не найдя слов, просто смыкает губы в ровной линии, поджимая их до боли.        Внезапно к нему приходит осознание природы страха.        Он раскрылся. Он привёл врага в собственное логово.        Но Минамото улыбается так, будто домой вернулся. Похожей улыбки Митсуба у него ещё не видел.        Такая горестная и такая нежная. Он с особым осторожным вниманием оглядывает его спальню и уголки его губ сами собой тянутся вверх, стоит взгляду задержаться на чём-то дольше двух секунд.        Ничего не изменилось.        Да, ты об этом сейчас думаешь?        Это моя спальня. Моя берлога. Моё отражение. Тебя здесь быть не должно. Тебя здесь и не было.        Что тебе это напомнило? Что заставило чувствовать тебя такую странную радость? Кто причина твоей горести и беспокойства?        Расскажи мне. Поделись. Раскройся.        Дай себя разгадать.        — Мне уже лучше. Можешь идти домой.        Улыбка с лица Минамото пропадает, на смену ей приходит привычное стоическое выражение лица.        А как же.        — Выздоравливай. — Только и говорит он, прежде чем удалиться, прикрыв за собой дверь в спальню, оставляя Митсубу наедине с четырьмя молчаливыми стенами и под строгим присмотром выстроившихся в ряд мягких игрушек на спинке дивана.        С его губ срывается вздох — глубокий, настоящий. Митсуба проваливается в мягкость перин и закрывает лицо руками.        Я хочу быть тем, кому ты так улыбаешься.        Я хочу быть причиной твоих слёз и тревог.        Я бы всё отдал, лишь бы на мгновение стать им.        Стать тем, кто живёт в твоём сердце.        Как только хлопает входная дверь, Митсуба поддаётся слезам.