Три дня Содома

—Просыпайся, — сказал он ей и на этот раз она проснулась. Он постукивал по кандалам на ее запястьях и лодыжках своей палочкой, которая со щелчком раскрылась. —Встань, — прошептал он, и она попыталась, но все ее конечности были слишком слабыми и бесконтрольно тряслись, когда она пыталась ими пошевелить. Он протянул ей руку, чтобы помочь, но она сделала вид, что не заметила, и медленно и мучительно отлепила свой изуродованный живот от деревянной доски, к которой прилипла всю ночь. Ее порезы снова кровоточили и жалили ее, все они постоянно открывались снова и снова, так и не дав должным образом зажить. Она отодвинулась назад, чтобы ее ноги коснулись пола, и, чувствуя дрожь в ногах, решила, что возьмет его протянутую руку, несмотря на все предупреждения, встревоженные ее разумом из-за кажущейся доброты. Она едва могла стоять, не говоря уже о том, чтобы стоять прямо. Она баюкала свой живот рукой, не держащей его, ее теплая кровь сочилась сквозь дрожащие пальцы, и она стояла сгорбленная, изможденная и атрофированная. Он смотрел вниз на ее тело, а она смотрела на его лицо, наблюдая и ожидая, какие ужасы он приготовил для нее в этот раз. Он шагнул к ней, она отшатнулась и чуть не споткнулась о ведро, которое он оставил ей, чтобы помочиться на ночь. Но он поймал ее. Он развел ее ноги и поднял их одной рукой, а другой держал ее за спину. Он повернулся и пошел, неся ее, к своему столу. У нее перехватило дыхание, когда он нес ее, этих маленьких движений было достаточно, чтобы утомить ее, когда она увидела новую большую медную ванну перед его столом. Когда они приблизились, она почувствовала запах горячего мыльного пара, исходящего от нее. Она ничему не верила в том, что происходит и гадала, утопит ли он ее, или сварит, или еще какие ужасные вещи. Она смотрела на него с подозрением и страхом, но он все еще не смотрел ей в глаза и все, что он делал, это осторожно опустил ее в ванну. Она отпрянула от воды, коснувшейся ее ног, ожидая чего-то болезненного или неприятного. Но это была просто теплая пенящаяся вода, и она мгновенно и глубоко успокаивала. Он опустил ее в сидячее положение, и вода достигла ее подмышек. Тепло немного пощипывало в животе, но вскоре это ослабло. Ей хотелось прислониться к ванной и попытаться избавиться от всех страданий. Но она по-прежнему не доверяла всему этому и просто сидела, держась за колени, искоса глядя на его грудь, когда он стоял на коленях рядом с ванной. Она снова съёжилась, когда он поднял большой стеклянный кувшин и окунул его в мыльную воду молочного цвета. —Назад, — мягко сказал он и она напряглась, когда он медленно потянулся, чтобы слегка приподнять ее подбородок кончиками пальцев. Полностью ожидая, что все повернется, она стиснула зубы, закрыла глаза и запрокинула голову. Он вылил теплую, успокаивающую воду на ее линию роста волос, где она стекала в ее густые кудри и на ее лицо. Ей это казалось более очищающим и освежающим, чем что-либо когда-либо имевшее место. Он снова окунул кувшин и снова медленно вылил на нее. Она очень осторожно подняла руки и помассировала лицо пузырьками. Она старалась не повредить все еще воспаленную и распухшую губу. С третьим полным кувшином она провела пальцами по влажным волосам, тщательно расчесывая спутавшиеся колтуны. И это казалось ей восхитительным. Она вздрогнула, когда он встал, не ожидая движения и смотрела на него, как раненое животное наблюдает за хищником, пока он приближался к своему столу. Он поднял среди беспорядка тарелку с треугольными бутербродами из черного хлеба, прислонился к краю стола и наконец, встретился с ней взглядом, глядя на нее сверху вниз. Но она смотрела только на еду. Она была голодна, голодна до боли и от одного только вида бутербродов у нее текла слюна. —Сначала выпей, — сказал он, потянувшись за большим стаканом воды и протянув его ей. Через мгновение она взяла его и выпила весь стакан одним махом, не сводя с него глаз, ожидая шипа этой розы, пока он ел один из бутербродов. Он взял у нее стакан и протянул ей собственный бутерброд. Это было самое вкусное, что она когда-либо ела. Хлеб был на вкус почти сладким, курица мягкой и сочной, а салат был хрустящим и освежающим. Она проглотила его за секунды. Он предложил ей еще один, который она взяла и усмехнулась так же жадно, как он постучал агуаменти по ее стакану. Он передал ей стакан, и снова тот пропал, и снова он взял пустой стакан обратно. У нее болел живот, тревожные стреляющие боли глубоко внутри и ей пришло в голову, что еда может быть отравлена. Она проклинала себя за то, что не подумала об этом перед едой. Но так как боль быстро утихла, она объяснила боль в животе просто едой после того, как была так голодна. Несмотря на это, она все же взяла большое зеленое яблоко из предложенной им вазы с фруктами. Она жевала его и не могла поверить, насколько оно хорош на вкус, от его сочной кисло-сладкой сладости у нее чуть не потекла слюна. Она уже чувствовала себя намного лучше, купание и еда сотворили чудеса. Она хотела спросить его, почему он вдруг стал относиться к ней лучше, но не осмелилась спросить. Она думала, что и так уже знает ответ, просто она нужна ему живой. Она снова подумала о том, как это можно использовать, чтобы получить то, что она хочет, что, если она сможет убедить его, что то, что он делает, смертельно опасно, тогда он этого не сделает. Она задавалась вопросом, сможет ли она использовать это, чтобы избежать новых пыток и изнасилований или даже использовать это, чтобы сбежать. Она доедала свое яблоко с большими голодными хрустами, не сводя с него глаз. Его движение и голос заставили ее подпрыгнуть, когда он отошел от стола и сказал. — Я хотел бы вымыть тебе волосы, можно? Он снова опустился на колени возле ванны, на этот раз позади нее и она вытянула шею, следуя за ним. С одной стороны, она действительно хотела, чтобы ее спутанные кровью волосы были вычищены должным образом, а не просто промыты. Но с другой стороны, мысль о том, что руки этого насильника будут на ней, заставила ее покрыться мурашками. Она выбрала первое и кивнула ему. Ей казалось, что более мудрым шагом будет не отказывать ему в том, чего он хочет, особенно когда то, что он хочет, очевидно, не причинит ей вреда. Она не чувствовала себя в безопасности из-за того, что ей пришлось отвернуться от него, но она сделала это по его указанию и снова откинула голову назад. Он вылил еще один кувшин, полный мыльно-белой воды, на ее волосы, а затем влил шампунь. Он очень осторожно собрал ее мокрые волосы на кожу головы и очень медленно втирал шампунь. Вместо того, чтобы заставить ее кожу покрыться мурашками, как она ожидала, ощущение ее очищения было блаженством после того, как она подверглась такому количеству грязи. Она уткнулась шеей в его руки, почти мурлыча. Ее страх перед ним ничуть не уменьшился, скорее, на него просто наложился толстый слой этой глубоко прочувствованной снисходительности, как ни странно, наложенной сверху. Затем он тихо сказал, работая с пеной. — Ты не просто посланник… Ты и есть послание. Ты нужна мне живой, ты была прав, когда указал мне на это. Она была ошеломлена открытым подтверждением своей правоты, что такое лучшее обращение было вызвано тем, что она нужна ему живой. Она не знала, что сказать и ей понадобилось время, чтобы просто сказать. — Я не хочу умирать, Драко. Его руки остановились на секунду, когда он ответил. — Ну… да, Грейнджер. И снова она не знала, что на это сказать. Но он продолжил, все так же тихо. — Мне нужно, чтобы это закончилось и если это единственный способ убедить их казнить меня, то пусть будет так. Я не сожалею о том, что сделал с тобой. Ей было больно это слышать. То, что с ней обращались так ужасно, было достаточно плохо, но то, что ей сказали, что это было сделано без каких-либо угрызений совести, только добавило к этому еще один уровень глубокого расстройства. Это новое расстройство побудило ее осторожно произнести напрашивающийся вопрос. — Тогда почему бы тебе просто не убить себя? Он окунул руки в воду, чтобы ополоснуть их, и закатал уже закатанный черный рукав еще выше по руке. Он протянул руку и она увидела его Темную Метку. Это было похоже на гноящуюся открытую рану. Опухшие, покрытые волдырями, блестящие и гнилые. Это выглядело так, будто существо с толстыми чернильно-черными щупальцами прорыло себе путь под сломанной бледной кожей цвета слоновой кости и прогрызло дорожки разложения в плоти его руки, каждое щупальце криво вонзалось наружу из гнилого черепа и змеевидного ядра. От этого зрелища ее желудок перевернулся, и он ответил. — Это не дает мне покончить с собой. Он отдернул руку и осторожно закатал рукав, прежде чем очень тихо продолжить. — Он горит, постоянно… И это лезет в мою голову так же сильно, как эти ублюдки из Министерства реабилитации… И каждый из них тащит меня в разные стороны. Как будто мой разум разрывается пополам, Грейнджер. Я не могу так жить. Ей стало его жаль тогда, но она быстро уловила это чувство, напомнив себе, что этот человек только что похитил ее, изнасиловал и замучил и что он не заслуживает никакой жалости. Но она чувствовала это несмотря ни на что. Несмотря на все, что он сделал, она все еще не была из тех людей, которые желают боли другим и она чувствовала глубокую гордость за себя за это. Она повернулась, чтобы посмотреть на него и уязвимость и боль, которые она увидела в нем, разбили ей сердце. Она ухватилась за способ сказать то, что хотела сказать, не используя слово «помощь», которое он, похоже, не любил слышать, и тихо сказала. — Драко, я уверена, что есть вещи, которые можно сделать… сделать вещи лучше. Тебе не обязательно умирать. —Они сделали все возможное, чтобы удалить Метку, — сказал он спокойно, — Они говорят, что теперь с ней просто жить. Но я больше не могу. Я не могу с этим жить. Мне нужно, чтобы они меня убили, но они этого не сделают. — он снова окунул кувшин в воду и смыл шампунь с ее волос. Она почувствовала безнадежность ситуации, и ее естественная привычка решать проблемы взяла верх — Что они пробовали сделать с меткой? —Они бросили на это все и они сделали только хуже. Так что не надо, пожалуйста... Я уже не пытаюсь жить, мне нужно... помочь умереть, а не жить. — сказал он почти умоляюще. Но то, как он произнес слово «помочь», с оттенком своей обычной невменяемой злобы в этом слове, испугало ее и заставило пойти в другом направлении. Она осторожно ответила. — Но министерство не собирается тебя казнить… Ты же знаешь, что смертной казни не существует. —Ну, если я совершу несколько достаточно серьезных преступлений, чтобы заслужить это, я уверен, что они сделают исключение, — он посмотрел на свой план с отвращением и печально продолжил. — Кроме того, кто еще может это сделать? Осталась только твоя сторона. Она задумалась об этом на мгновение, когда он окунул и вылил еще один кувшин воды на ее волосы. Кончик ее языка наткнулся на острый полузуб, и ее мысли пронеслись по всем другим ужасным способам, которыми он сломал ее тело. И тогда она поняла, что согласна, что она чувствовала, что он это заслужил, после того, что он с ней сделал. Что это были достаточно серьезные преступления, чтобы заслужить это. Укол вины, который пришел с этим осознанием, был быстро подавлен тем фактом, что он хотел умереть. Что для него было бы лучше умереть не только для всех остальных, чтобы он не мог сделать что-то подобное снова, но и для него тоже. Ее осенила мысль и она быстро озвучила ее, прежде чем страх успел ее остановить. —Я могла бы это сделать, — сказала она очень тихо и очень осторожно, оглядываясь на него через плечо. Его серые глаза встретились с ней, и вспышка надежды, которую она увидела в них, быстро сменилась разочарованием, когда он ответил. —Ты не убийца, Грейнджер, — сказал он посмотрев вниз на воду, чтобы снова окунуть кувшин. —Если это закончится…Тогда я могу сделать исключение. — она очень тщательно подбирала слова и намеренно повторяла его собственные слова. И она имела в виду то, что сказала. Надежда вернулась в его глаза вместе со странным нарастающим безумием. Он бросил кувшин в воду и вскочил на ноги. Он подбежал к двери и широко распахнул ее с такой силой, что она ударилась о стену рядом с собой. Шум распахнутой двери, а также его внезапное маниакальное поведение потрясли ее и она чуть сильнее сжала колени. Он помчался обратно к своему столу, где рылся в беспорядке, переворачивая вещи, пока не нашел свою палочку. Он метнулся к противоположному концу ванны, к тому концу, к которому она была обращена, опустился на колени и разорвал верхнюю половину своей черной рубашки, пуговицы слетели. Она сгорбилась в застывшем страхе от неожиданной активности. Он держал свою палочку задом наперёд, указывала прямо на себя. —Пожалуйста, сделай это, — сказал он поспешно и тихо, закрыв глаза и вздернув подбородок. — Пожалуйста, прежде чем ты передумаешь. Никто не может тебя винить. Двери открыты, ты можешь уйти. Покончи с этим и уходи. Пожалуйста. Ситуация, возникшая перед ней, мгновенно отрезвила ее. Все мысли о том, что он это заслужил, обо всех ужасных вещах, которые он с ней сделал и о том, как ей отчаянно нужно было сбежать через теперь открытую дверь — все это пронеслось в ее голове одновременно. Но все эти мысли были омрачены одним вопросом: может ли она убивать или нет. И снова на этот вопрос очень ясно ответил тот факт, что он этого хотел. Вплоть до того, чтобы умолять об этом, прямо перед ней. И с ответом на этот вопрос в ней поднялась праведная ярость. Глубокое чувство справедливости. Первобытная, древняя, костяная справедливость. Она протянула руку и взялась за ручку палочки, и вздохнула, чтобы успокоиться, когда он прошептал в потолок. — Пожалуйста. —Авада Кедавра! — закричала она. И ничего не произошло. Его голова опустилась вперед, на губах играла самодовольная ухмылка, а в глазах садистская ликующая ненависть. Она была сбита с толку и отпустила палочку. Она только начала отшатываться в замешательстве от страха, когда он сказал. — Ой… Не та палочка. Он бросил палочку на пол и поднял другую руку, в которой держал точно такую ​​же палочку. Он постучал ею по краю ванны как раз в тот момент, когда Гермиона в нарастающей панике собиралась бежать к открытой двери. Из воды между ними вырвались две серповидные половинки железного ошейника, соединенные друг с другом одним концом и привязанные к цепи. Оно летело на нее так быстро, сквозь шквал разбрызганной воды, что она вздрогнула от него только после того, как оно уже защелкнулось у нее на шее. Как только это произошло, ее руки бесполезно схватили его. Он дернулся на себя, туда, откуда пришел, достаточно быстро, чтобы дать ей хлыст. Она полностью потеряла равновесие и шлепнулась в уже не такую ​​теплую воду, когда цепь на ее шее сжалась, звено за звеном, потянув ее вперед. Она быстро нашла дно ванны, как только цепь перестала тянуть, и вынырнула из воды, кашляя и отплевываясь, на четвереньках. Но она обнаружила, что цепочка на ошейнике вокруг ее шеи была достаточно длинной, чтобы позволить ей поднять голову из воды, а ее лицо было всего в нескольких дюймах от поверхности. Она слышала, как он смеется, когда она дернула шею за цепь и вцепилась в ошейник. Она попыталась сориентироваться, когда его смех наполнил комнату. Она повернула голову и почти увидела его стол сквозь занавески мокрых волос над краем ванны. Она слабо попыталась встать, но все, что ей удалось, это поднять ее зад из воды, согнувшись пополам, и поэтому она снова упала на колени. Движение разорвало и снова ужалило ее промокшие раны на животе. Ужас охватил ее, когда она, наконец, перестала сопротивляться, смирившись со своим нынешним затруднительным положением и когда его смех наконец стих. Он встал, прошел к краю ванны, между ней и столом, и встал на колени так, чтобы она могла видеть его, положив руки на бортик. —Ну-ну… — он усмехнулся, глядя на нее сверху вниз, смакуя каждое медленно произнесенное слово. — так получается, что Золотая девочка Грейнджер в конце концов всего лишь убийца. —Я не убийца! — выпалила она, глубокий стыд правды в том, что он сказал, поразил ее, как кирпич и был достаточно подавляющим, чтобы заставить ее плакать, но она продолжала сквозь слезы. — Ты хотел… Ты сказал… Она замолчала, когда он прервал ее, — Ты только что бросила чертово убийственное проклятие мне в грудь, как ты это назовешь? — чувство вины в ней переполнялось громкими рыданиями, но он, казалось, не ждал ответа и продолжал. —Теперь ты видишь? Вы, люди, не лучше меня, вы такие же, если разобраться. Единственная разница в том, что вы лжете себе об этом. И все это делает тебя слабее меня. Какой, блядь, смысл во всех ваших высоких и могучих принципах, если вы просто выбрасываете их в окно, когда вам это удобно? Вода, в которую она была наполовину погружена, плескалась от ее рыданий, и она умоляла. — Драко, это просто говорит метка, тебе не обязательно… — но он снова прервал ее. —Метка… — он усмехнулся, снова почти смеясь, и по-детски насмешливым голосом сказал. — О, моя рука болит и мне грустно от этого, но я не могу поверить, что ты на это повелась. Ты еще тупее, чем я думал. Ее рыдания становились все быстрее и сильнее от осознания того, что ее обманули, что все это было игрой и он самодовольно продолжил. — Нет… Если эта маленькая слезливая история была всем, что понадобилось, чтобы превратить тебя в убийцу, тогда я боюсь, что ты была убийцей до того, как я появился. Он стоял и ходил вокруг своего стола, пока говорил и пока она плакала. Он вернулся с коротким деревянным шестом, похожим на ручку метлы, и продолжил. — Но я не собираюсь умирать от рук такой грязной маленькой грязнокровки-убийцы, как ты, ты, гребанная идиотка… Меня казнят. Она вздрогнула, когда он вернулся к ней с ним. Он ткнул вниз концом шеста, через край ванны, между ее бедром и животом. Он использовал его кончик, чтобы подтолкнуть ее вверх. Боль от этого заставила ее закричать, когда она вскочила на ноги, чтобы попытаться поднять нижнюю часть тела из воды и подальше от пронзающей живот боли от шеста. Но он просто следовал за ней с ним до самого верха и продолжал бормотать громче, перекрывая ее душераздирающие звуки. — Но мне еще многое предстоит сделать, прежде чем я заслужу это, убийца… Давай для начала изнасилуем эту грязную пизду, я бы не хотел оставлять эту работу на две трети сделанной. К настоящему времени она должна быть достаточно чистой, чтобы ее можно было использовать. Как только она оказалась достаточно высоко для этого, он опустил наконечник вниз от ее живота, и ее вопль уменьшился с облегчением. Он просунул шест под ее живот, прямо через ванну, и толкнул ее обратно на колени, так что ее ужасно воспаленный живот упирался в шест. В ее нынешнем положении, на четвереньках, ее зад и спина были полностью обнажены. Она не могла двигаться вверх из-за ошейника и не могла двигаться вниз из-за шеста. Кровь с ее живота капала в нетеплую воду. Он направил свою палочку к потолку, и пара кандалов на растущей цепи быстро щелкнула и остановилась в нескольких футах над ее затылком. Он потянул каждое из ее запястий вверх и защелкнул кандалы на них одну за другой. Когда ее руки были заперты вертикально вверх за спиной, было ужасно неудобно. Поза позволяла ей сгорбиться немного ниже, но если бы она это сделала, конечно, ее лицо погрузилось бы в воду. Он начал раздеваться, продолжая бормотать, — И не думай, что твои патетически прозрачные интриги тоже остались незамеченными. Значит, ты думаешь, что сможешь выбраться из этого, если скажешь мне, что это может убить тебя, верно? — к тому времени, когда он остановился, он был раздет. Он повернулся к своему столу и взял миску Живоглота с отвратительным носком Добби, — Все, что ты там сделала, это подтвердила то, что ты больше всего не выносишь. Что полезно знать. Давай начнем с носка, который ты так ненавидишь. Ее маленькие победы прошлой ночью превратились в руины страданий. Она извивалась на своем ошейнике и ее крики стали еще более паническими, когда она умоляла. — Пожалуйста, Драко, все, кроме этого носка, тебе не нужно этого делать. Я сделаю что угодно. Что угодно. —Даже твое попрошайничество становится скучным. — сказал он сквозь ее громкие быстрые призывы, как будто был искренне разочарован, в то время как продевал небольшой кожаный ремешок внутрь носка, по всей длине и через одно из отверстий в носке. Пока ее борьба и брызги становились все быстрее, он сплюнул в миску и использовал носок с ремешком, который теперь проходил через него, чтобы вытереть повторно смоченные засохшие остатки спермы и крови в кошачьей миске. Выделения вчерашнего изнасилования теперь впитались в носок вместе со всеми прочими гадостями, которыми он был пропитан. —Ты ошибаешься, мне нужно это сделать, — сказал он, приближаясь, как будто это было до боли просто для понимания. — Потому что, если ты думаешь, что сможешь обмануть меня, чтобы выпутаться из всего этого, тогда ты чертовски ошибаешься и в этом. Он наклонился и оттянул ее бьющуюся голову назад за волосы и провел носком по всему ее лицу, а ее мольбы становились все более пронзительными, — Пожалуйста, не надо! Я сделаю все, что ты захочешь, Драко, все, что ты захочешь! Пожалуйста! Он проигнорировал ее, намотал носок ей на лицо и сказал. — Это то, чего я хочу, убийца… Ты собираешься открыть свой рот или мне сначала взять плоскогубцы и разорвать тебе язык несколько раз? И она знала, что он это сделает, поэтому она открыла рот, чтобы он снова изнасиловал ее. И она снова плакала о том, что была доведена до этого уровня самоуничижения. Он застегнул пряжку у нее под волосами сзади и туго затянул, проталкивая вонючий ремешок глубоко между ее зубов и туго втягивая ее щеки. Что-то неопознанное вытекло из носка под новым давлением, и куски чего-то кисловатого на вкус рассыпались по ее языку и под ним. От этого ее сильно стошнило. Ее почти непрекращающаяся рвота еще сильнее втянула ее испорченный живот в цепкое, мокрое дерево шеста, удерживающего ее. Он продолжил. — Я уже разобрался с другой твоей маленькой ложью… Ты думала, что сможешь перестать пить воду из мертвой кошки, верно? Ну, угадай, что было в тех бутербродах? Она повернулась, чтобы посмотреть на него с ужасом и недоверием сквозь пряди своих темных мокрых волос, когда он продолжил. — Верно, Живоглот. После вчерашнего твоего болезненно очевидного мелкого обмана я ушел, зарезал его, сварил и приготовил тебе лучшие бутерброды, которые ты когда-либо пробовала. Хотя, если честно, я не могу сказать, что они были лучшими из тех, что у меня когда-либо были. Она не могла в это поверить, но в то же время знала, что это правда. Она съела Живоглота и от одной мысли об этом ее чуть не вырвало. —Если я хочу, чтобы ты съела своих питомцев, ты это сделаешь. Так или иначе, ты сделаешь это. От этого никуда не деться, в конце концов. Это касается всего, что я хочу от тебя. Это прекрасный пример того, о чем я говорил раньше. — он спокойно объяснил, как будто она не была в центре самого ужасного и травмирующего события в своей жизни. —Видишь ли, мы оба одинаково обманывали друг друга, хотя ты думаешь, что это не так. Но из-за того, что ты считаешь себя хорошей, твои уловки были прискорбно неэффективными, тогда как я знаю, что я нехороший, поэтому мои могли быть намного сильнее. Мы такие же, в конце концов, единственная разница в том, что твоя ложь себе делает тебя слабее меня. Это всего лишь один маленький пример, которых много. Ты понимаешь? Он посмотрел вниз, на ее рыдающую и тяжело дышащую фигуру, отчаянно пытающуюся не вырвать и не утонуть и добавил со смехом. — О, да, у тебя маленький язык... Тогда неважно. Давай избавимся от этого изнасилования. Знаешь… Мне действительно не нравится маггловская пизда. Он повернулся, чтобы взять со стола очень смертоносный нож и сказал с улыбкой, махнув им ей. — Мы просто должны сделать его немного интереснее, не так ли? Он исчез из виду, идя позади нее и это, наряду с новой угрозой ножа, довело ее страх до исступления. Но сколько бы она ни билась, цепи оставались крепкими, шест держался, а ее крики были влажными и приглушенными. Она почувствовала, как он забрался в ванну позади нее, и шест слегка сдвинулся вперед по краю ванны, когда она тщетно пыталась отодвинуться от него. Она могла чувствовать его теплое тело, прижатое к ее холодной спине, его ноги к задней части ее бедер, и его полутвердый член, прижатый к ее половым губам. Он схватил ее сзади за волосы и оттянул ее голову назад. Она почувствовала и услышала знакомое ощущение стрижки волос, а затем ее голова снова опустилась вперед. Она увидела, как клочок ее собственных мокрых волос упал в воду рядом с ее лицом, куда он его бросил, прежде чем он оттянул ее голову назад с еще одним полным кулаком и сделал то же самое. Он продолжал говорить совершенно небрежно, резая ее волосы ножом, клок за клоком, снова и снова, пока она плакала. — Этот чертовски уродливый беспорядок на твоей голове просто будет мешать на этом этапе… И в любом случае, даже в лучшие времена это выглядит нелепо, так что добро пожаловать. Капли крови упали в воду вместе с ее слезами. Она смотрела, как ее волосы развеваются на ее лице и плакала тихими рыданиями из-за этой последней потери маленького кусочка себя и из-за бесчеловечного унижения, которое пришло вместе с этим. И она плакала от члена, который чувствовала напротив себя. —Ну вот, стало намного лучше, — весело сказал он, хлопнув ее по стриженной голове сзади. Он положил нож ей на спину, схватил ее ягодицу, чтобы раздвинуть ее пересохшие половые губы и начал работать головкой своего члена. вверх и вниз по ее щели, когда он продолжил. — Ты понимаешь, почему я не люблю маггловскую пизду… Посмотри на нее, здесь сзади сухо, будто это кость. Он громко сплюнул в ее широко раскрытую дырку и почувствовал, как его теперь слегка скользкий член скользнул в нее. Как только он полностью вошел в нее, он начал медленно трахать ее. Он не был нежным, но и не был грубым, он был рассеян по этому поводу. Он насиловал ее и она чувствовала все душераздирающие чувства, связанные с этим, но тот факт, что он, казалось, даже не хотел этого делать, делал ее еще хуже. Он поднял нож, все еще лежавший у нее на спине и продолжил говорить, как будто ничего не делая, как будто он не причинял ей больше боли, чем когда-либо в ее жизни. — Так что у меня возникла мысль… Написать мои мемуары в тебе, грязнокровке — это хорошая идея, она действительно посылает правильное сообщение о том, как сильно я ненавижу вас, людей. Он немного изменил свою позу, затем наклонился вперед, чтобы опустить ее голову в воду. Это еще больнее скрутило ее и без того горящие плечи, смочило во рту все отвратительные остатки на носке и оттолкнуло все кнутовые раны от шеста, к которому прилипла их засыхающая кровь. Она снова вытащила голову из воды и всхлипнув, втянула воздух через нос и через уже липкий носок. Она плакала и стонала от всех освежившихся болей. Он продолжал лениво насиловать ее, продолжая. — Проснись, убийца… Вы, люди, действительно худшие лохи. Как я уже говорил, у меня возникла мысль. Он вонзил изогнутый кончик ножа в плоть на ее спине над левой лопаткой и провел им вниз, оставив на ней глубокий порез длиной в дюйм. Она в ужасе крутила своей остриженной головой, как только почувствовала, как нож пронзает ее кожу. Она попыталась как можно сильнее напрячься, но живот снова врезался в шест. И она взвыла от этой новейшей ужасной боли. —Так вот как можно сделать грязнокровку более живой! — он сказал, как будто это была забавная шутка, явно наслаждаясь тем, как удар ножом заставил ее двигаться на его члене, когда она полностью сломалась. — В любом случае, я подумал, что я закончил мемуары, но разве это не было бы хорошо? Написать небольшое резюме, на тебе. Я имею в виду, ты и есть сообщение, верно? Он снова порезал ее, очень близко к первому порезу, и ее душераздирающие вопли снова эхом разнеслись по комнате. Его темп немного ускорился в такт тому, как ее спина корчилась от боли. Его свободная рука схватила ее за бедро, когда он сказал. — Блять… Это больше похоже на то, грязная пизда, продолжай двигаться в том же духе. Ей было очень трудно обработать все, что с ней происходило, и ее разум сильно диссоциировал, чтобы попытаться справиться. Он резал ее еще двенадцать раз, быстро, и после каждого разреза он трахал ее немного сильнее и с каждым разом ее разум все глубже погружался в себя. После еще девяти раз он насиловал ее достаточно сильно, чтобы опустить ее лицо в воду. И к этому времени она уже почти не плакала. Но каждый раз, когда ее лицо опускалось вниз, чтобы на него брызнула холодная вода, это возвращало ее разум достаточно, чтобы немного всхлипнуть. Он вонзил ей в спину еще шестнадцать раз. Она могла бы потерять сознание, если бы не скорость, с которой он это сделал. Каждый новый надрез все еще обжигал ее достаточно сильно, чтобы держать ее в сознании, в то время как следующий уже был надрезан, заставляя боль нарастать и нарастать. Он занимался этим всего несколько минут, но затем остановился с ножом и на мгновение насиловал ее еще сильнее. Достаточно сильно, чтобы толкнуть шест вперед и ударить ее головой о медь ванны. Он остановился, вытащил свой член и сказал. — Бля… Я кончу раньше, чем закончу писать, если ты продолжишь двигаться в том же духе, убийца. Она выпрямилась назад, чтобы облегчить резкую боль в плечах, вызванную его сильными ударами и попыталась отдышаться в паузе. Он взял кувшин, который все еще стоял в ванне, вытащил из него мокрые волосы и наполнил его краснеющей водой, чтобы вылить ей на спину. Кровь смылась, когда раздражающий звук падающей воды заставил ее вздрогнуть и пока она смотрела, как вода перед ее плачущим лицом становится все краснее и краснее. Под всей кровью, которую он смывал, угловатыми буквами, похожими на руны, высотой в два дюйма, от плеча до плеча были две строки телесно-красного письма, которые гласили… ПРИДИ И УБЕЙ МЕНЯ —Отлично… — пробормотал он, чувствуя, что секс и насилие опьяняют его и бросил кувшин обратно в воду, — но мы еще не закончили, убийца. Он притянул ее к себе, вставляя свой член обратно в нее. И она плакала от истощения так же сильно, как и из-за всего остального. Он продолжал насиловать ее разорванный живот о шест, возобновляя нарезы на ее спине. На этот раз он разрезал ее ниже, по нижней части спины и он был даже быстрее, чем раньше. Новые порезы были намного меньше, но такими же глубокими. И он безжалостно рубил и рубил остальную часть своего сообщения без паузы. Она не могла поверить, как сильно ей было больно, казалось, что это невозможно вынести. Но сколько бы она ни извивалась и не корчилась от него, сколько бы ни выла и ни рыдала, порезы продолжали приходить и все они приходились в такт нуждающимся толчкам, которыми он насиловал ее. И снова, прежде чем он закончил, его темп ускорился. Все ее тело обмякло от облегчения, когда она услышала, как нож, который он уронил, лязгнул по полу. Но его трах становился все более и более захватывающим и отчаянным и достаточно грубым, чтобы выбить из нее воздух. Новые четыре строчки текста меньшего размера цвета кровавого мяса, которые он вырезал на ее пояснице, гласили… СЛЕДУЮЩИЕ ГРЯЗНОКРОВКИ НЕ БУДУТ ОСТАВАТЬСЯ ЖИВЫМИ Он вышел еще до того, как кончил и она почувствовала, как теплые брызги бьют ее по спине, когда он выдыхал каждый из них, каждый брызг добавлялся к теплой влажности ее крови там. Со всем остальным, как отвратительно было кончать в свежие открытые раны, которые она даже не замечала. Ее рыдания теперь были в основном от облегчения, что он перестал ее резать и перестал насиловать. Он вышел из ванны и ее облегчение возросло, когда он ушел от нее. Его бледно-белая кожа была покрыта красными пятнами до бедер, как и его руки, начиная с запястий. —В качестве заявления я бы сказал, что это довольно неприемлемо, не так ли? — тихо спросил он, практически обращаясь к потолку, когда, повернув шею, обошел свой стол. Он сделал паузу, как будто действительно ждал ответа. — О, неважно… Даже в ее нынешнем состоянии она глубоко беспокоилась о том, что он попытается поговорить с кем-то, кому заткнул рот. Особенно, когда вопрос касался того, что он написал, поскольку она никак не могла понять, что это было. Он взял миску со своего захламленного стола и вернулся к краю ванны, продолжая. — Давай удостоверимся, что эти раны оставят хорошие шрамы… Не хотелось бы, чтобы ты сейчас вылечила мою последнюю страницу, не так ли? Он сунул руку в миску, опустившись на колени рядом с ванной. Она понятия не имела, чего ожидать и этот страх перед неведомым стал больше, чем все другие ее страхи, потому что, когда его рука потянулась к ее спине, несколько острых крупинок соли, которые он держал, попали ей в порезы. Он ударил вниз, рассыпав пригоршню соли по кровоточащим порезам, и начал ужасно грубо втирать ее ладонью. Агония была мгновенной и ее тело неконтролируемо билось в конвульсиях. Ее прерывистый крик сквозь мокрый носок даже не показался ей человеческим. Ей казалось, что ее спину подожгли, а изуродованную плоть оставили догорать. Соль быстро превратилась в красную и песчаную пасту, когда он втирал ее во все свежевырезанные скользкие щели на ее спине. И все это время ее спина изгибалась с резкими рывками в тщетной попытке уйти от постоянной и непрекращающейся, обжигающей агонии, которую он месил в ней. —Это, так сказать, должно высушить чернила, — сказал он сквозь хриплое хриплое ворчание, в которое превратились ее крики и встал, чтобы поставить миску обратно на стол. Он подобрал с пола возле стола ведро, вернулся к изголовью ванны и вылил содержимое на затылок ее коротко остриженной головы. Она почувствовала, как густая жидкость, полная мокрых кусков, ударила ее и расплескалась в воде вокруг ее лица, прежде чем она увидела, что это было. Это были останки Живоглота. Она узнала его мех среди нарезанного мяса, обнаженных жилистых костей и крошечных разноцветных внутренностей. —Только помни, убийца, — тихо сказал он, медленно наливая, — если бы ты только вчера выпила воду, а не пыталась умничать, у тебя сейчас не было бы живота, полного Живоглота, он бы не был бы разрублены на куски вот так и ты бы сейчас не купались в его останках… На самом деле, ты должна винить только себя. Когда он говорил, ее охватила сонливость, а помои убитой кошки полились ей на затылок. Все ее боли и ужасы толкали ее в беспамятство. Но тут ее вырвало от гротескной мешанины кишок, мяса, волос, костей и крови, плававшей перед ее лицом. И это вернуло ее в состояние бодрствования. Крошечная часть ее в основном отключенного разума была благодарна за то, что она могла использовать свой язык, чтобы вытолкнуть большие непрожеванные, слишком жадно проглоченные куски кошачьего мяса, хлеба и яблока вверх и вниз через носок через ее рот. Но ее рвота только добавила к отвращению, плавающему перед ней, все это было достаточно близко, чтобы пахнуть. Он бросил пустое ведро на пол с громким грохотом, подошел к своему столу и вернулся с девятихвостой кошкой. Он свесил плети веревки цвета сена, каждая из которых представляла собой клубок тяжелых узлов, рядом с ее головой, чтобы она могла их видеть. И она плакала, зная, что так больше не может продолжаться, что она не может больше терпеть его насилие и при этом выжить. —Я почти уверен, что эти раны не заживут на тебе сейчас, но просто чтобы быть уверенным… — Он окунул ее ресницы в отвратительную грязь перед ней. Завязанные веревки снова стали тяжелее, теперь намокшие и облепленные клочьями ее длинных кудрей, кусками кошки и отрыгнутой едой. Он поднял грязный хлыст и с силой опустил его на ее изрезанную и испачканную солью спину с глубоким и влажным мясистым ударом. Агония от удара нарастала и нарастала так невероятно быстро, вплоть до невыносимости, что она потеряла сознание, прежде чем он ударил ее во второй раз. Но он ударил ее во второй раз и еще много раз. Соленая кровь выплескивалась из ванны с каждым барабанным ударом, капли ее летели на пол, а также разбрызгивались по всей его бледной обнаженной коже. Закончив бить ее безжизненное тело уже красным мокрым хлыстом, он бросил его на пол, нашел свою палочку и постучал ею по ошейнику на ее шее. После того, как она открылась, он смог удержать ее, постукивая палочкой по кандалам на ее запястьях. Ее руки шлепнулись в грязную воду. Он полностью вытащил ее из ванны, оторвав шест, прилипший к ее животу. Он отнес ее и поставил на пол рядом со своим столом, между ним и все еще открытой дверью. Он расстегнул кожаный ремешок и снял отвратительный носок. Он вернулся к своему столу, достал из одного из ящиков небольшой пузырек с зельем и принес его ей в луже крови и грязи, в которой она лежала. Он вылил несколько капель зелья на ее язык, которые испарились вместе с ее неглубоким дыханием, прежде чем вернуться к своему столу. Все еще обнаженный и с ног до головы в пятнах ее крови, он взял свою толстую стопку пергаментов и начал их читать. Кровь, которой были покрыты его руки, размазывала и пачкала пергаменты, пока он рылся в них, но он этого не замечал. Через некоторое время Гермиона проснулась. Первое, что она заметила, когда ее глаза снова сфокусировались, был сломанный зуб с кончиком языка. А потом нахлынули воспоминания об остальных ее испытаниях. —Вставай, — сказал он, не отрываясь от чтения. Она немного пошевелилась, ожидая боли и с удивлением обнаружила, что ее очень мало. Она очень осторожно поднялась на ноги, ожидая, когда ее поразит агония. Но это не случилось. Она чувствовала множество своих ран, но боль от них была притуплена до такой степени, что ее можно было терпеть. Одной рукой она баюкала свой живот, а другой потянулась, чтобы потрогать свои короткие волосы и холодную голову, глядя в замешательстве на его ужасающее забрызганное кровью лицо. Он поднял голову с выражением легкого отвращения, когда его взгляд остановился на ее истощенном теле. —Ну, не знаю, как тебе, а мне после всего этого не помешает принять ванну. — сказал он и что то неизвестное заставило ее заплакать тихими всхлипами. —Так вот в чем дело, убийца, — продолжал он все так же дружелюбно, — когда расскажешь им, что я сделал с тобой здесь, не говори им о болеутоляющем зелье, которое я только что дал тебе… Я знаю, на самом деле я большой мягкотелый, но не говорите им об этом. Мы не хотим, чтобы они думали, что я был слишком добр к тебе, не так ли? Ей хотелось закричать на него и на его дружелюбную улыбку, но это чувство вырывалось в ее всхлипываниях, мало-помалу. Он продолжил, — И взамен я не скажу им, как ты промок, когда я трахал тебя, ты, грязная маленькая грязная шлюха. Это будут наши маленькие секреты, да? Ладно, тогда иди. Дверь открыта. Он снова посмотрел на свое чтение, но только на мгновение. Он снова посмотрел на ее сгорбленную, плачущую и неподвижную фигуру. Она была заморожена. Она не верила, что он отпускает ее и не хотела попасть в ловушку, о которой она подозревала. Он добавил с легким раздражением. — Я бы ушел сейчас, убийца, пока не передумал и не задержал тебя еще на несколько дней… Съебись уже. Когда она не ушла сразу, оба его красных кулака врезались в стол с такой силой, что все на нем загрохотало, и он заорал. — Беги! Она отшатнулась на шаг назад и чуть не споткнулась, пытаясь повернуться и бежать. Песчаные сгустки соляно-кровяной пасты падали с ее спины и оставляли за собой след на камнях, когда она торопливо удалялась. Последнее, что она видела, это улыбка на его лице, когда он продолжал громко кричать, — Беги, грязнокровка! Беги и расскажи им, что я сделал с тобой! Она пробежала мимо двери и его безумное кудахтанье и выкрикиваемые слова преследовали ее весь путь по темному коридору. —Прикажи им убить меня, грязнокровка! Я заслужил это сейчас, не так ли? Расскажи им все! Беги и покажи им всем, что я сделал!