Воздушный шар

8 Я просыпаюсь, выдираюсь из липкого сна, вожу ошалелым взглядом по облупленным стенкам вагончика. Приснилось. Ничего этого не было. Воздушного шара не было. Падения не было. И Марка тоже не было. Это осознание болит сильнее, чем недавняя горечь утраты. Я с третьей попытки разжигаю газ, грею в мятом ковшике воду, засыпаю в кружку растворимый кофе. Пока вода закипает, я выхожу во двор, расстёгиваю ширинку, поливаю и без того чахлый кустик. Кажется, это бирючина, но я не уверен. Ветерок проносит мимо чахлый пластиковый пакет. Моя жизнь гармонична в своём унынии, в каком-то плане это даже красиво. 7 Марк летит вниз, вниз, вниз. Я беспомощно смотрю на него, понимая, что такова моя расплата. Мне не дано умереть вместо него или хотя бы вместе с ним, я обречён смотреть. Я не захотел полететь с ним, и теперь он летит один. Верёвки, связывающие шар и корзину, лопаются одна за другой. Я цепляюсь за плетёный борт и кричу: — Марк! Его нет, его нигде больше нет. 6 Марк перегибается через борт корзины, обрезает верёвку, которой крепится мешок с песком. Корзина чуть вздрагивает, но остаётся на месте. Марк перерезает следующую верёвку. А может, наша поклажа слишком тяжёлая, может, мы не взлетим? И Марк расстроится, и я похлопаю его по плечу и скажу, что мы с ним всё равно молодцы, а потом мы пойдём назад через пустырь, вернёмся в вагончик, включим телевизор и будем смотреть кино. Я сварю Марку какао и наконец вспомню, всё вспомню. — Постой! — говорю я, но ножик уже перерезал последнюю верёвку, корзина вздрагивает, купол шара над головой покачивается, всё плывёт. — Я не хочу лететь! — кричу я. Я хочу назад, я хочу жить свою жизнь, она стала такой понятной и хорошей с появлением Марка, я наконец-то понимаю, за что её любить. — Но мы же летим вместе, — говорит Марк. — Я не хочу, я хочу назад, на землю! Я знаю, что с Марком случится что-то страшное, если мы полетим. А мы уже летим, мы летим… — Уже поздно? — без надежды спрашиваю я. На дне корзинки беспокойно квохчут куры. Марк оборачивается, в закатном солнце его тёмные волосы полыхают медью. Он грустно смотрит на меня и наконец говорит: — Нет. И грациозно выпрыгивает из корзинки. 5 Марк больше не ходит в школу, я не просиживаю целыми днями в вагончике. Мы носим и носим вещи в бездонную корзину. Мешки риса и макарон, банки кофе и какао, свитера, зубные щётки, телевизор. Когда сборы закончатся, настанет пора улетать. — Ещё нужно взять кур, нам обязательно нужны куры, — говорю я. Марк смотрит на меня внимательно и грустно. — Если хочешь, — говорит он. — Но потом сразу же полетим. — Сразу же… 4 Марк склоняется над погнутой металлической раковиной, старательно отмывает банку от остатков чего-то белого. То ли майонез там был, то ли макароны в сливочном соусе. Щётка тщательно елозит по стенкам. Марк моет банку снизу вверх, с донышка. Так научила его мать. Я это знаю, хотя он мне и не рассказывал. Многих вещей он может не рассказывать, я знаю и так. А если не знаю, то спрашивать бесполезно. Я и не спрашиваю, и не хочу спрашивать. Шар уже почти готов, разноцветный его купол угрожающе нависает над чахлым лесом, а корзина твёрдо стоит на каменистой почве — пока ещё стоит. Я вижу шар сквозь замызганное кухонное окошко. Он ждёт нас. — Скоро полетим, — говорит Марк, и я вдруг понимаю, что ужасно не хочу лететь. Я хочу жить в нашем уютном вагончике, смотреть вдвоём телевизор — два канала и те с помехами, ну и что же — и каждое утро провожать Марка в школу. Я не хочу, чтобы мы с Марком летели. Я знаю, что Марк здесь ради полёта. Я пристально смотрю в окно, и мне кажется, что шар приближается. Разноцветное полотно, плетёная корзина, новенькие верёвки. — Полетим. 3 Воздушный шар лежит на пустыре огромной разноцветной кляксой. Он всегда здесь был, этот шар, просто раньше я не замечал. Я выхожу из вагончика и сразу же иду к шару, в нём весь смысл, вся суть. Бесконечно огромное, бесконечно мёртвое полотно. Пока мёртвое. — Когда мы полетим? — спрашивает Марк. — Скоро. Скоро полетим. — Я пошёл в школу, — говорит Марк. На нём полосатая футболка с длинным рукавом. Серая футболка, тонкие полосочки: синяя, оранжевая, жёлтая, снова синяя. Конечно, он ходит в школу, все дети ходят в школу. — Ты знаешь дорогу? Марк смеётся: — Я после уроков погуляю, можно? Я неуклюже пытаюсь его смутить: — С девочками? — С друзьями. Будем пить пиво, — преувеличенно деловито говорит Марк и искоса поглядывает на меня в ожидании реакции. Я чуть наклоняюсь вперёд и целую его в прикрытый чёлкой лоб. Чистые волосы сухо впечатываются в губы, оставляют на них свой оттиск. Марк не отстраняется брезгливо, не смеётся и не уворачивается. Он обнимает меня и, пользуясь тем, что я наклонился, прижимается щекой к щеке. — Как нагуляешься, приходи, вместе будем чинить шар. Как же всё-таки звали его мать? 2 В дверь стучат. Я через силу допиваю кофе и кричу: — Открыто! Конечно, открыто. Замок давным-давно сломался, петли проржавели, да и что тут красть? Дверь душераздирающе скрипит, в вагончике становится светлее. На пороге стоит мальчик, и я разглядываю его, как разглядывают пришельцев, выходящих из космического корабля, случайно оказавшиеся поблизости туристы. — Мама уехала, — говорит мальчик. — Я теперь буду жить у тебя. Я с готовностью киваю. — Меня зовут Марк, — говорит мальчик, и с этим я тоже безоговорочно соглашаюсь. Марк садится за хлипкий столик, наливает себе какао — у меня в вагончике, оказывается, было какао! — и смотрит в окно. Я знаю, что Марк — мой сын, знаю, что его мама уехала, знаю, что теперь он будет жить со мной. Я знал это и до того, как он пришёл, я ждал его, вот же — какао. Я не могу вспомнить, как зовут его мать, как мы познакомились, как долго пробыли вместе. Наверное, у неё такие же синие глаза, иначе откуда бы они взялись у него. Мои-то самые обычные. — Воздушный шар, — говорит Марк, и я киваю: — Скоро полетим. Я не помню, как зовут его мать, но это не имеет значения. 1 Я просыпаюсь и вожу взглядом по пожелтевшей плитке на стене. Она пластиковая, но изображает кафель. Я встаю, кладу на место съехавший за ночь матрас, одёргиваю засиженные мухами простыни. Сквозь линялые занавески в вагончик пробивается тусклый свет. Рассохшаяся, хрупкая от времени плитка изображает кафель, а вагончик изображает дом. Я с третьей попытки разжигаю газ, грею в мятом ковшике воду, засыпаю в кружку растворимый кофе. Пока вода закипает, я выхожу во двор, расстёгиваю ширинку, поливаю и без того чахлый кустик. Кажется, это бирючина, но я не уверен. Ветерок проносит мимо чахлый пластиковый пакет. Моя жизнь гармонична в своём унынии, в каком-то плане это даже красиво.