Вопрос выживания

— Просыпайся, — ладонь лежала на спине, ласково скользя по остистым отросткам позвоночника, превращая и так не до конца выплывшее из сна тело в желе.       Дышать, уткнувшись лицом в подушку, было тяжело, поэтому Олег перекатился на спину, заставляя чужую руку совершить оборот и остановиться у него на груди. На секунду ему почудилось, что его мерно стучащееся сердце оказалось прямо в горячей ладони, и он приоткрыл глаза, решившись проверить.       Череватый, практически положивший подбородок ему на живот, при этом победно улыбнулся, обнажив зубной ряд. Ладонь снова начала своё движение, спустилась до соска и накрыла его большим пальцем, пока оставшиеся четыре остановились на ребрах.       До ориентации во времени, пространстве и собственной личности Олег чувствует возбуждение, позорно утыкающееся в чужой живот.       Влад был объективно хорош. Сощуривший от яркого света глаза, ласково улыбающийся, обгладывающий взглядом кости. Совсем не тот человек на кладбище, с которым медиуму, ещё не пришедшему в себя после сна, пришлось вчера познакомиться. — Сталкеришь? — голос при этом сразу берет неправильную тональность, а затем скачет на всех гласных, как по ухабам.       Он застывает под чужими руками, словно муха в смоле — ближе и хочется, и колется. На чернокнижнике белая футболка и домашние брюки, говорящие о том, что тот встал раньше и успел принять душ, и это как будто он засыпал в одной реальности, а проснулся уже в другой, где происходящее принято за норму, а он постоянный экспонат этой светлой спальни. — Ты в моей кровати, — возмущение по поводу личного пространства приходится засунуть куда подальше, потому что Влад ведет ладонью ещё ниже, не забыв легко царапнуть сосок, и останавливается только на границе трусов, кладя на растопыренные пальцы подбородок.       Тепло концентрируется в одной точке, и сильнее чертового смущения оказывается только ненависть к чужим тряпкам, из-за которых Олег довольствуется малым. А ещё это нечестно. — Сними, — медиум обхватывает руками горловину, но вместо того, чтобы расшифровать жест и снять с себя заколебавшую майку, Череватый ужом ползет вверх, нахально проходясь по изнывающему члену, выбивая из Шепса позорные звуки. — Сам сними, — глаза-угольки теперь останавливаются напротив его лица, и с такого расстояния хорошо видно поселившихся в них бесенят, — Вчера ты отлично справился.       Теперь Олег чуть-чуть обижен, потому, что не сразу распознал чужое коварство, а ещё, кажется, десятикратно больше, чем пять минут назад, возбужден. — Снимай, блядь, — он ползет рукой ниже, они вместе встречаются пальцами у края, тянут трикотаж вверх. Олег проворно уворачивается от чужого локтя, летящего в глаз, беспрерывно матерясь.       Расправившийся с футболкой Влад тут же наклоняется к губам, но медиум снова уворачивается, подставляя под поцелуй щеку, разглядывая край одеяла, сбитого их ногами в сторону: — Зубы.       Это всё, на что его хватает, потому, что Череватый наконец-то ложится сверху, накрывая собой, и это лучше, чем хорошо.       Тело практически не слушается, просто впитывает чужой жар, как губка, истерично посылая толпы мурашей по груди. Олег пропускает следующий поцелуй в уголок губ от чернокнижника, то ли не понявшего, что лобызаться до чистки зубов не комильфо, то ли проигнорировавшего, но Влад смещает фокус внимания на скулу, переносицу и висок, убирая с лица свалявшиеся волосы, и Олег давит возмущение на корню. — Какой ты, знал бы ты только, — Череватый влажно дышит, трется носом о кожу, — Посмотри на меня.       Обычно это делает он сам — ведет, подталкивая и лаская, но сейчас всё наоборот, и Олега это почему-то размазывает до состояния послушного щенка, следующего приказам хозяйской руки. Когда всё закончится, он загонится ещё раз по этому поводу — можно даже не сомневаться — но пока упирается взглядом в лицо напротив, как ему и сказали.       Череватый светится каким-то прозрением напополам с экстазом — глаза чистые, осознанные, не то, что у медиума. И хоть Олег чувствует чужое возбуждение бедром — ощущение, что тот собрался скорее причаститься или написать шедевр мировой живописи, а не потрахаться.       Ткани между ними мало: тонкий флис и ещё более тонкий хлопок боксеров, поэтому легкие фрикции ощущаются на все сто, но с Владом этого катастрофически не хватает.       Вещи мешают не ему одному, и спустя пару минут чернокнижник аккуратно поддевает резинку, смотря вопросительно в глаза. В ответ медиум только прогибается в спине и поднимает таз, давая снять с себя последнюю деталь одежды, и вцепляется в чужие плечи, заваливая занявшего руки Влада на себя.       Понимание своей физической силы оглушает — он запросто может побороться с Череватым за доминирующую роль, может полностью скрестить предплечья у чернокнижника на спине и сжать в объятиях до сломанных ребер, может перевернуться и удерживать Влада за горло до беспомощных хрипов, но что-то горячее, темное гнет его в чужих руках как воск. Он кусает зло за плечо, ласково его после этого зацеловывая, пока Череватый снимает с себя штаны, а потом топит в нем же свой вскрик.       Жар туго переплетается с возбуждением, мелкой сеткой начинается от клеток кожи, прорастает куда-то внутрь, к костям и внутренним органам, а потом мощным потоком спускается вниз. Олег здесь, в этой кровати, и где-то в себе, сбитый с толку бурным течением, пока назад его не зовет знакомый голос. — Тише, хороший мой, — и Влада всего так много, так ужасно много, что наконец почти достаточно, — Сейчас.       Он облизывает ладонь длинным, совершенно нечеловечески пошлым движением и обхватывает их обоих.       Его рука неритмично, незнакомо скользит вверх-вниз, слишком тесно и сухо, но абсолютно охренительно. Сам Олег, так и оставшийся висеть на чужих плечах как мартышка, понимает, что вены у чернокнижника набухли даже на шее, и, не долго думая, обхватывает того ногами. Так получается ещё острее: внутренняя сторона бедер горит почти болезненно, низ живота полностью прилегает к чужому, Влад восхищенно может целовать его куда-то в подбородок, наконец найдя нужный ритм.       Когда он несколько раз проводит большим пальцем по щели на головке, Олега скручивает в сладкой судороге — неожиданно и быстро. Влад догоняет буквально через минуту, обрушившись сверху всем телом. — Сдохну я так, — Олег не знает сам, он это о нелегком грузе или вообще.

***

      Между телами липко, в комнате душно.       Знакомые тараканы, попрятавшиеся на время в его башке, уже показали свои усатые морды из-за угла, сдерживаемые только Владом, мягко вырисовывающим большим пальцем круги на плече. Вопрос, маячивший всё это время где-то вдалеке, сейчас становится ребром — сколько настоящего Олега было в Олеге пять минут назад?       Он уже открывает рот, чтобы облечь мысль в слова, но затем смотрит в лицо Череватому и передумывает. Слишком жестко. — Что? — Влад его палит, остановив палец на шрамике после БЦЖ и заглядывая в глаза.       Других вопросов тоже хватает, поэтому Олег, как настоящий фокусник, незаметно меняет один на другой. — На кладбище, да и вообще, я … никто не приходит на зов. У тебя.       Череватый всего на мгновение растерянно хмурится, приподнявшись, но затем снова растекается по простыни. — Не удивил, — под вопросительным взглядом он нехотя поясняет, — Сделка с демоном подразумевает отказ от всего мешающего на поприще будущей работы. В том числе, и от родственных связей. Приходить некому.       Медиум теряет дар речи. Ему было бы легче лишиться рук или ног, чем добровольно отказаться от семьи, от матери, от Саши. — Это же опасно, рвать родовую связь! Как вообще на это можно согласиться? — он очень старается выделить первую часть вопроса, но в голосе плещется легко считываемое обвинение.       Влад, как-будто так и было задумано, мягко сползает с кровати, повернувшись спиной. — Я в душ, — он уже выходит за порог, потом как будто что-то сам для себя решает и оборачивается, — Не все семьи счастливые, Снежинка. Кстати, не хочешь со мной?       Из одежды на нем ни нитки. Так-то вид неплох, но хочется удавиться от смущения. — Воздержусь. — Зря.       Когда чернокнижник хлопает дверью в ванной, Олег мысленно желает себе удачи. Он задал самый легкий вопрос из всех, что у него были, и, по ощущениям, ударил Влада прямо в кровоточащую рану.