Вопрос выживания

      Он подскакивает посреди ночи от буравящего его взгляда, в полумраке определив завернутое в простыню возвышающееся над ним тело как Олега.       Часы безжалостно отсчитывают десять минут пятого, самолет медиума взлетает без четверти одиннадцать, так что никаких причин изображать из себя Каспера у Шепса, оставшегося на ночь, нет — так думает Влад, пока не переводит взгляд на его руки, сжимающие карандаш и скетч. — Ты б хоть фонарик включил, художник. Хорошо получаюсь? — за неимением лучшего варианта чернокнижник дотрагивается коленом до чужой голени, возвращая себе ориентацию в пространстве. — Цыц. Хватит двигаться. И глаза прикрой.       Олег увлеченно водит грифелем по бумаге, и Влад хочет отшутиться по поводу того, что они как Джек и Роза, добавив пару комментариев о непременно посаженном в будущем зрении — рассвет за окном только-только окрасил небо в серый — но предусмотрительно молчит.       Медиум всё также артачится всем попыткам вытащить из него на свет любые переживания, но Влад научился ждать, подмечая такие вот мелочи-указатели.       Рисует — пытается побороть нервозность; ведет ладонями по плечам, а носом вдоль линии челюсти — выражает свое одобрение и восхищение; выдвигает челюсть вперед и берет за плечо — ревнует.       Последнее Череватого знатно удивляло до сих пор. Он-то думал, что всё будет наоборот: сразу после того, как наступит штиль в их отношениях, Олежек вдруг вспомнит, кто из них выглядит как древнегреческое божество и пустится во все тяжкие, отстаивая свою чуть помятую мужественность, но нет.       Олег по-другому отстаивал — бросался с кулаками на каждого, кто косо посмотрит на них на улице, волком глядел на всех, кто лишний раз мог улыбнуться чернокнижнику. Его ревность была смехотворна для Влада, пока он не настроился однажды и не прочувствовал всю гамму отрицательных эмоций на своей шкуре, стоило Олегу задуматься о возможном предательстве.       О природе таких мыслей медиум молчал, сколько ни пытайся вытянуть правду наружу, как и о многом другом.       Не нужно было быть экстрасенсом, чтобы видеть, как его иногда задевали слова старшего брата — Влад сам еле держит себя в руках порой — или каким замученным он возвращался с мастерской, благо был способ как-то с его усталостью бороться.       Влад точно знал, негатив рано или поздно выплескивается, и лучше мерно и безболезненно избавляться от него, чем копить, как это делал Шепс. Пусть от эмоциональных взрывов он Влада теперь оберегал — даже Слив выкинул за ненадобностью — сам он так защищен не был. Для себя чернокнижник определил, что все его спонтанные действия, заканчивающиеся для них в прошлом катастрофой, были вызваны этим самым молчанием.       Что пошло не так в восприятии мира Олега Череватый не понимал, особенно когда смотрел на его сверхэмоционального старшего брата, с удовольствием выплескивающим эмоции на широкую публику, но факт оставался фактом — когда дело касалось действительно важных вещей, тот предпочитал переваривать всё в себе и делиться информацией только через прикосновения.       Вот в чем Олег действительно оказался мастер: сбросив с себя неуверенность он со знанием дела взялся заполнять пробелы в чувственном опыте Влада, одаривая его всеми возможными ласками. Он быстро учился, потому что с энтузиазмом хватался за любую возможность подарить удовольствие. День за днем из его действий уходила скованность, которая преследовала их вначале, и Влад был уверен, что он просто отбросил в сторону весь стыд и страх. — Вот, — в руки ему передали набросок. Мужчина, запечатленный на листе бумаги, обладал какой-то мягкой красотой, до которой самому чернокнижнику было далеко. — Красиво. Ты талантище, — ему в отличие от некоторых ничего не мешало выражать свои чувства через слова, что он и пытался как можно чаще делать, — И сегодня на испытании ты будешь лучшим, не в обиду твоему брату.       Крепкое тело снова навалилось на него, даря уже привычное ощущение благодатной прохлады. Олег уставился в потолок, закусив губу — верный признак переживаний. — Посмотрим.

***

      Видеоматериалы приходят за несколько часов до прибытия рейса Уфа-Москва, так что в аэропорт Череватый едет весь на нервах. На глаза ему попадается сначала Марьяна, поспешно двигающаяся к выдаче багажа, а затем старший Шепс, от вида которого у Влада чешутся кулаки. Демоны, что давным-давно смиренно сидели по углам с прихода в его жизнь Олега, поднимают свои головы, и чернокнижник как в трансе делает шаг за шагом в направлении Александра, пока не подходит достаточно близко.       Тот выглядит настолько плохо, что рациональная часть давит в нем ту, другую, которая чуть не заставляет Влада использовать увиденную в кадре практику с оплеухами на одном известном медиуме.       Кожа его похожа на пергамент, бесцветные глаза — так вот зачем ему линзы — безразлично смотрят куда-то вдаль, и судя по тому, как старший Шепс опирается на свою трость, стоять вертикально ему тяжело. За разглядыванием его Влад чуть не пропускает момент, когда Олег подходит к нему. — Привет.       Череватый наконец переводит фокус внимания на того, кто этого заслуживает, встречает на пути тянущуюся к нему ладонь. По лицу Олега проходит рябь, на секунду обнажая какую-то вселенскую печаль и усталость, но он быстро стирает её. — Что происходит с твоим братом?       Он ожидает привычное «Нормально всё», после чего ему ничего не останется, кроме как развернуть того в сторону Александра и указать по пунктам, что именно кажется ему таким странным, но Олег вдруг заглядывает потерянно в глаза. — Поехали, а? Я с ног валюсь, расскажу потом, — и тащит охреневшего в край Череватого на выход.

***

— Я всё. Не могу больше.       Чернокнижнику хочется мягко напомнить ему, что шоу продлили ещё на сезон, но медиум вносит пояснение. — Это край. Я не могу помочь собственному брату, желающему сдохнуть поскорее, — в огромных серых глазах застывает обреченность.       Череватый практически чувствует переливающееся через край плотины отчаяние, ту точку невозврата, пройдя которую Олегу сорвет все барьеры. Хорошо, что он хотя бы рядом. А потом медиум начинает говорить, перескакивая с места на место и задыхаясь, пытается сбежать с дивана, останавливаемый не терпящими возражения руками сидящего в ногах парня. В конце он прячет голову в коленях, руками вцепляется в собственные отросшие волосы и тихо воет, пока Влад ныряет ему ладонями за пропотевшую с дороги футболку.       Может, и к лучшему, что он по собственной воле всю свою нерадивую семейку не вспоминает. Вот тебе и пример прекрасных родственных связей. — Тише. Ты ни в чем не виноват, — он может добавить ещё про то, что Александр взрослый человек, который сознательно делает выбор каждый день не в свою пользу, но об этом он молчит, — Я люблю тебя. Это не твоя вина.       Боль, странная, не своя — за каким хером ему вообще переживать за Александра Шепса? — теснится у него под ребрами, перемежается с жалостью. Сколько бы он не был уверен в своих силах, а таланта и опыта у брата Олега на всех хватит, такого самородка эта передача ни до, ни после ещё не находила.       Чужие руки порхают теперь у его лица, отвлекают от наваливших мыслей. Не сразу Влад замечает, что настроение в комнате как-то переменилось. — Чего?       Медиум изумленно оглядывает его, даже слезы высыхают.       Череватый перебирает в уме всё, что сказал, натыкаясь на единственный возможный вариант такой реакции. — Я что, не говорил? — это просто смешно, они засыпают вместе под Шамана Кинга пять из семи дней в неделю, и Олег ещё смеет удивляться, — Ну окей, я люблю тебя.       Неприятное чувство уходит, оставляя после себя только комфорт, который дарят чужие руки. Влад делает новую пометку в голове: говорить ему, обязательно, не надеяться, что до этого чуда дойдет самостоятельно.       Олег тянет с его плеч майку, неуверенно улыбаясь с красными глазами, пока руки его деловито и со знанием дела шарят по чужому телу. Это контраст заставляет Влада смеяться, захлебываться странно накатившим восторгом.       Он сбрасывает ботинки и забирается, устраивается сверху, вжимая Шепса в диван своим весом. Медиум под ним расслабленный, обессиленный, но с готовностью отвечает на его поцелуи, податливо принимает все, что предлагается ему, и просит еще.       Внизу живота тяжело и горячо, а голова легкая. Становится проще, если прижаться плотнее, потереться, ощущая ответное движение, от которого искры сыплются из глаз, только ненадолго. Ему нужно больше, и Олегу, ерзающему под ним, нужно больше, и всего, что они попробовали, как-то мало, нужно другое. Ближе, жарче, откровеннее и быстрее.       Они стягивают в четыре руки оставшиеся шмотки, прижимаются друг к другу ещё плотнее, и Влад может поклясться, что их связь как-то меняется, потому, что выгибающийся Олег теперь может прийти в себя и отстранить его, сомкнувшего губы на головке члена. — Ох, блять, — рука, вцепившаяся ему в плечо, ходит ходуном, глаза ему заволокло, но медиум, тем не менее, членораздельно произносит, — Не так. Трахни меня уже.       Ну да. Влад вылизал его уже всего вдоль и поперек, отсосал на всех возможных поверхностях, но к заднице даже не смел прикасаться, уверенный, что Олегу не зайдет. На мгновение он прикрывает глаза, настолько отчетливой оказывается картинка, представшая перед внутренним взором, однако в их тандеме именно он отчего-то выступал в роли голоса разума.       Олег ничего такого не пробовал, хорошо бы, чтоб ему не прилетело потом за неверно истолкованные слова. — Ты вообще в курсе, чего просишь? — он скользит по чужим бедрам вниз и внутрь, обозначая намерение легкими движениями по складкам мышц. — Прикинь. Гугл открыл мне глаза, — Олег красный такой, а глаза темные-темные, — Я хочу… должно быть круче, с нашей-то связью, да?       Определенно должно быть, думает Влад, почти в потасовке избавляясь от чужих рук и бегом направляющийся в спальню за смазкой. Хер он будет растягивать Олега по слюне, тот и так завтра прочувствует разницу между собой и смазливыми тонкими мальчиками из порно. В догонку ему летит отборный мат.       Он возвращается, собираясь растягивать Шепса медленно, хоть целую вечность, загнав под кожу поглубже эгоистичное желание сорваться и вставить до конца, оказываясь в ослепляющей тесноте, но Олег его удивляет. В вечности нет необходимости, медиум покорно расслабляется, крупно вздрогнув и зажавшись только в самом начале, когда внутри оказывается первая фаланга. — Ты как? — Влад разводит три пальца внутри в стороны, следя за нахмуренным лицом. — Жарко, — шепчет тот, а затем изгибается дугой, когда Влад смещается выше, чтобы иметь возможность провести губами по животу, — Черт! Черт, хватит!       Чернокнижник его не спешит слушать, повторив движение и наслаждаясь незамысловатыми звуками потерявшегося в удовольствии человека, пока ему не вцепляются в шею и не тянут выше, шепча на ухо: — Если ты не вставишь прямо сейчас, я точно тебе челюсть вывихну. Ну пожалуйста, Влад!       Он срывается на крик, когда Череватый покрепче ухватывает его за бедро и плавным сильным движением толкается внутрь.       Марево перед глазами заставляет чернокнижника застыть на секунды, собираясь с мыслями. Сейчас, он возьмет себя в руки и осторожно…       Олегу насрать на его осторожность.       Скривившись лицом он двигает бедрами, насаживаясь самостоятельно до конца, и если это не признание, то Влад не знает, что это.       Шепс встречает на середине каждый его толчок, и от отчаянного неистовства, с которым он отдается, у него сердце гремит в ушах.       Невозможный, какой же он невозможный, незаслуженный, свалившийся, как снег на голову, выданный ему за всё то дерьмо, которое он черпал ложками всю свою жизнь. — Какого хрена?.. — возмущается он, когда Влад выскальзывает и поворачивает его на бок, обхватывает член, снова заполняя, прижимая лопатками к груди, чтобы не свалился с узкого дивана, — Блять, ещё! Влад!       У Череватого с «ещё» нет никаких проблем, он бы вообще отдал всё, что угодно ему, если будет просить таким голосом.       Толчки превращаются в совсем смазанную возню, Олега наконец-то развозит до состояния невнятно мямлящего себе под нос потерявшегося существа, а сам Влад, отплевавшись от мельтешащих у лица кудрей, может прочувствовать собирающееся внизу наслаждение.       Ничего удивительного в том, что Олег уходит за край быстрее, нет, так что он доводит себя до конца рукой. Для подстраховки продолжает перехватывать медиума через живот — реально же свалится — пока внутри сыто укладывается удовлетворение.       На долгие минуты воцаряется тишина. — Ну и нахрена? — Олег вертится в его объятиях, закидывает руку ему на грудь.       Сегодня какой-то особенный день: говорит он много, но смысл от чернокнижника почему-то ускользает. Закатив глаза на его вопросительный взгляд медиум добавляет: — Вытащил ты нахрена, джентельмен херов. Смысл-то был в том, чтобы… ну… Короче, повторишь потом.       С дивана он всё-таки неуклюже падает, когда Влад заходится смехом.