Баллада об ужасных чудовищах

Вергилий мелко подрагивает в теплых ладонях, неумело, но с нетерпением, прижимается ближе, как может – особые тонкости людской близости ему не были знакомы, а единственным, что опаляло бледную кожу, было дыханье смерти, извечно преследующее с самого детства. Однако то лишь морозило шею, скручивая кишки в мнимом страхе, забегая костлявыми лапами под одежду, и со скрипом выворачивало кости в отвратительном подобие ласки. Совсем не те чувства, что сейчас дарила неожиданная близость с братом. И подобные контрасты пугали, возбуждая юношеское тело одновременно. Вергилий буквально забывается, в моменте искренне не понимая, почему не вернулся к Данте раньше. Словно та душераздирающая тоска, подавляемая долгие годы и заглушенная в других, более важных целях, ничего не значила. Но стоило их губам соприкоснуться – все давно забытое вернулось в двукратном размере, потроша убийственной жаждой восполнить каждый упущенный миг и трепетно хранить под сердцем. Вергилий целуется плотоядно, с явным намерением взять намного больше, чем способен переварить. И всецело концентрирует свое внимание на Данте, методом проб и ошибок копирует его движения, с лихвой возмещает за неумелые поцелуи напором и чудовищной, безотказной страстью. Ладонь неуверенно скользит по напряженной шее близнеца, цепляясь на пробу, очерчивая большим пальцем подрагивающий кадык. Только сильнее распаляясь от того, как обжигает загрубевшие подушечки чужая кожа - не хуже живого пламени. Свободная рука лишь крепче вцепляется в лацканы его плаща – с настырностью утопающего, – словно ища опору, поддержку, в попытке не потерять связь с собственной головой, захлебнувшись от наплывающих, ранее неизвестных, эмоций. Получается откровенно плохо – туман сладостного желания затмевает мысли, утекая приятным, но нервирующим теплом вниз, вытесняя все относительно связанное и не расплывающееся от малейшего касания брата. Даже отлипнув от Данте, он рефлекторно тянется вслед, стремясь вернуть потерянные ощущения. Мутный взгляд проезжается по фигуре напротив, не разбирая конкретных деталей, но все ещё цепко и четко выдерживая лицо брата – такое же, как и у него, – раскрасневшееся и с припухшими губами. Вергилий едва осознает чужие слова – замечает лишь интимно понизившийся тон, на автомате чувственно выдыхая, совершенно не разбирая сказанного, но точно уверенный в одном – Данте, как и всегда, сболтнул какую-то чушь совершенно не в тему. Он бы мог даже предположить, что именно, к примеру… Всю уверенность словно смывает волной, стоит дыханию обжечь нежное ухо, заставляя моментально вздрогнуть, зависнув от внезапного жеста и даже позволяя брату гораздо большее, чем обычно – хотя, не то чтобы нависшая перед лицом челка не вызывала позыв зачесать ее обратно. И все же Вергилий только привычно щурится, приподнимая уголки губ в скромном подобие улыбки и коротко проходится по ним языком, слизывая их смешавшийся вкус. Громкий звук трещавшего по швам железа доходит до него с долгим опозданием. Мгновение – и горячее тело совсем рядом сменяется промозглым ветром, а плащ красным всполохом ускользает из взгляда куда-то вниз – в тени ночных улиц, – исчезая мимолетным образом. Сердце, кажется, на бесконечный миг пропускает удар, сжимаясь, перекрывая доступ к блаженному кислороду, и Вергилий сам не осознаёт, в какой момент прыгает следом – совершенно намеренно, пытаясь ухватить руку Данте, достигая цели в последний момент. Вот только легче не становится ни на грамм – под силой притяжения они летят прямиком вниз, чисто физически не успевая сгруппироваться, а судорожные метания отнимали драгоценное время. Пришлось действовать машинально, впервые доверившись телу – он, как мог в столь неудобном положении, оттолкнул близнеца в сторону более безопасного приземления – насколько это вообще можно было понять за доли секунд и рассмотреть при непрерывном падении. Рассчитать траекторию своего падения времени не хватило, однако, прямо сейчас больше собственного благополучия его волновало состояние брата. Надежда – то немногое, что ему оставалось, и то, чего он каждый раз опасался. И снова допустил ошибку – поправимую или нет уже не столь важно. Одного факта достаточно, чтобы притихшая ненависть вновь всколыхнулась токсичной желчью. Вергилий так долго боролся, будучи почти уверенным в собственном успехе, уже осязая всеобъемлющую силу в руках. Однако слишком расслабился и совершенно забыл, где находится. Позволил себе нечто чуждое его изначальной цели и поплатился за это. Его, как несмышлёную зверушку, заслуженно ткнули в разлитую миску с молоком, указывая на безалаберность. Ни сколько менялся здесь не только Данте. Мысли вместе с воздухом выбиваются жестоким соприкосновением с землей – Вергилий слегка успевает сменить позу в воздухе, прежде чем плашмя раскататься по не самой мягкой поверхности. А так же стараясь все же избежать сильного повреждения жизненно важных органов – регенерация регенерацией, а восстанавливать сломанные позвонки из кучи осколков дело не самое приятное или быстрое. Только вот сознание меркнет почти мгновенно, в пылу аффекта не позволяя прочувствовать весь спектр прошившей тело боли. *** Острое лезвие со свистом рассекает воздух прямо мимо головы, со звоном впиваясь в стену и тут же в сторону летит другое – тело бессознательно кричит, что в этот раз точно попадет, с чавкающим хрустом всадится прямиком меж тонких бровей, надломанных в тихом ужасе. И Вергилий верит, спеша увернуться, но волей судьбы спотыкаясь, не узнавая собственных ног – маленькие и слабые, по-настоящему детские – те едва ли держат трясущееся тело, подставляя собственного владельца. Неподалеку слышится громогласный клекот нападавшего (или нападавших?), чьи налитые кровью глаза уже выглядывали из-за угла – шаг или два и они будут совсем рядом. Забившийся в черепную коробку адреналин быстро заставил вновь подняться, перебирая запинающимися конечностями в нелепой попытке бежать, сделать хоть что-нибудь, кроме как напугано озираться по сторонам. Вергилий судорожно мечется из стороны в сторону, спасается от смертоносных, окрашенных кровью клинков, принадлежащих уродливым чудищам, несомненно, рисованных собственным разумом. И, судя по всему, пытается кричать. Голос, как назло, не слушается – вместо него лишь слабые хрипы, царапающие глотку своей неестественностью, а после – кровь горячим и живым комом поднимается по трахее, сдавливает горло, оставляя на языке отвратительный тухлый привкус. Не оставляя выбора кроме как лихорадочно закашляться, хватаясь за грудь от болезненных судорог. Тело не на шутку горит, и Вергилий почти чувствует запах паленой кожи – безжалостные языки яркого пламени вокруг появляются как по щелчку, змеями вьются у ног, жадно облизывая деревянную разруху вокруг. Ноги отказываются идти дальше, и он замирает на месте, как на плахе. Колени предательски подгибаются – он почти падает в объятья огня, не способный пошевелиться, скованный собственным страхом перед лицом опасности, выступая с ней один на один. И немилосердно проигрывая. Вместе с тем на дне голубых глаз за пеленой паники виднеется смирение, стоит ему взглянуть на сверкающее довольством лицо палача-убийцы. Вергилий громко вбирает воздух ртом, давясь кашлем – сердце заходится в бешеном ритме, кажется, пытаясь пробиться сквозь грудную клетку, – встревоженно распахивая глаза, стремясь подорваться с лежачего положения. Но вместо ожидаемой яркой картинки все на миг темнеет, опускаясь тяжелой мигренью на виски, а тело страдальчески выгибает от острой ломоты, доносящейся из каждой клетки уставшего организма. Вергилий крепко сжимает челюсти, пытаясь привести себя в порядок и не обращать на пробивший озноб, холодными каплями пота стекающий со лба. Стараясь облегчить себе задачу, он перестает дёргаться, вновь закрывая глаза, пытаясь прислушаться к ощущениям вокруг – раз остальные органы чувств его подводят, – и напрягается, сквозь боль, когда не ощущает мерной энергии Ямато рядом. Вспышки еще не до конца сошедшего кошмара молнией поражают прямиком в нервную систему и на мгновение образы из сна подкрепляются реальностью, становясь пугающе осязаемыми. Распаленный мозг отказывается объективно оценивать ситуацию – агонизирующее тело выводит все в крайность, перекрывая всю ту малую часть, что могла отвечать за здравый смысл. И он, в который раз за столь короткий промежуток, открывает глаза, прилагая нечеловеческие усилия, чтобы подняться – как подсказывали ощущения, с кровати, – хотя бы на локтях, силясь игнорировать сводящие спазмами мышцы. Взор тут же натыкается непривычные платиновые пряди, по-домашнему растрепанные и лезущие в глаза, словно после дневного сна. Впрочем, рука даже не тянется зачесать их– сейчас они ему совершенно не мешают и, по сравнению с общим состоянием, кажутся лишь досадной мелочью. Вместо этого он как заведенный расфокусированным взглядом осматривается в поисках меча, – который, на удивление, находится совсем близко, и Вергилий тут же собирается броситься к нему, минуя всевозможные преграды, лишь бы перекрыть чем-то всепоглощающее чувство уязвимости. Только вместо резкого, отточенного годами движения – выходит смазанное и неуклюжее, добавившее новую волну боли, отчаянно распространяющуюся по телу. Вергилий громко шипит и чертыхается, до треска впиваясь в простыни, так и не закончив действие, застряв в неловкой позе, больше похожей на карикатурное изваяние. Регенерация явно не на шутку сбоит, раз он до сих пор в таком отвратительном состоянии. Тяжелое, сиплое и бесконечно уставшее дыхание вырывается из груди. Боль немного отрезвляет, отводя панику, и Вергилий, наконец, замечает знакомый силуэт вблизи и вздрагивает, точно увидев привидение, – на которое сам больше похож – не смотря на новую порцию жалящей судороги. Он хмурится, вглядываясь в черты, и буквально расслабляется, точно определяя взволнованное лицо брата. – Данте..? – Голос чрезмерно надламывается, звуча больше полу связным хрипом.