Баллада об ужасных чудовищах

Он замирает, словно одиноко застывшая глыба. Что-то невыносимо тяжелое, сродни с камнем упускается на его душу, тянет вниз, как утопающего глубина. Данте чувствует бьющееся с трепетом сердце на уровне земли — оно опускается с каждым новым словом брата всё ниже. Вергилий как всегда оказался прав. Слова близнеца остры и четки, как стрелы, которыми орудовал мальчик ещё в детстве в перерыве от потных тренировок. Маленькие, нежные руки младшего сына гудели под натиском деревянного меча, как только он возносил его над головой; небольшие занозы впивались в столь требовательную к уходу кожу, и Данте не замечал такую незначительную боль. Он всегда считал себя сильными, и сейчас он сможет отдать отпор брату. Но Вергилий все равно чертовски прав. — Я хотя бы не пропадаю на девять лет и не появляюсь столь так же резко, как головная боль. — в порыве его брови смыкаются на переносице, ясные голубые глаза наполняются змеиным ядом, будто он уже на готове ринуться на добычу, представляя, как после лучше истерзать. Данте утробно рычит, недовольно прожигая дыру в лице Вергилия. Кем он себя возомнил? Богом, а может и владыкой Ада? Так долго пропадать, а потом ещё и на пустом месте обвинять! Данте злился. Он негодовал от реакции брата, обвинял себя в своём намеренном приходе и об одной мысли, что они смогут нормально поговорить. Язык — враг его, и он прекрасно это знает. Но не успевает охотник глазом моргнуть, как ощущает чужие губы на себе. Горькие, грубые и до боли холодные — юноша морщится, вскидывает бровью и ошеломлённо, словно за горизонтом показались очертания урагана демонов, проглатывает застрявший ком в горле. Воспевать и лелеять неожиданному жесту от брата Данте не успевает: его, точно котёнка, стискивают в крепкой хватке, пользуясь уязвимостью и проникают глубже, беспризорно и без капли совести исследуют весь периметр. — Потише, ковбой. — сквозь губы шипит парень, обжигая лицо напротив тёплым дыханием, вырывающимся из тяжелой груди. Вергилий, хоть и не умел целоваться от слова совсем, с ловкостью действий пробуждал в брате чувства по масштабнее: не человечное, кровожадное и звериное. С девушками Данте был куда вежливее: смазные поцелуи по их обнаженным телам казались сказкой, недоступной лаской, которую проявлял парень в красном только с ними; их утонченные изгибы в полумраке венчались удовлетворёнными вздохами, аккуратными поглаживаниями грубых мужских ладоней и стоящим в воздухе запахом алкоголя. Данте забывался в кругу прекрасных девушек — каждая из них сама подсаживалась к нему, шла по пятам, улыбалась пухлыми губами с водостойкой ярко-красной помадой, обхаживая со спины — исполнял их сокровенные желания, но всегда оставался без своих. Пустота. И теперь он сливается в страстном, до чертиков грубом поцелуе со своим старшим братом на вышке заброшенного многоэтажного здания. Неплохое начало второго знакомства, не так ли? Привкус металла дурманил голову не хуже разившего по округе родного запаха. Сжимая края синего плаща, проезжаясь подушками пальцев по грубому материалу, они останавливаются на талии. Данте, пробираясь под одежду Вергилия, ухватывается за бёдра, лишь больше сокращая дистанцию между ними. Уверенно сминая губы, изредка проезжаясь кончиком языка по белоснежному лицу, слизывая растекшуюся по подбородку кровь, ощущает, как в собственных руках дрожит братское тело. Данте уже был готов поклясться, что это самый лучший момент в его жизни, как снова завлекался в жадный поцелуй. Неутолимый порыв страсти наседал на их плечи, со всей свирепостью вдавливая в шаткую конструкцию под ногами, и задыхаясь от собственного безумного такта, Данте тянет: — Вергилий... — сладко слетает с его губ. Громко причмокивая опухшими от частых ласк губами, он пятится назад, крепко сжимая ладони в своих. На молочном лице разыгрались пёстрые линии посторонних прикосновений. Он не замечал ни мороза, подкрадывающегося под полы кожаного плаща и приятными покалываниями жалящего неприкрытую кожу, ни восходящей на небо луны, что озарила их своим ярким светом, — лишь голубые глаза напротив, точно такие же, как и свои. Изумлённо проезжаясь ясными хризолитами, Данте вглядывался в собственное отражение. Два близнеца, две стороны и две капли в море — суждено ли было родиться кому-то одному? — Ты совсем не умеешь целоваться. — без толики злобы опаляет ухо Вергилия охотник, цепляясь за кончик крепкими зубами. Сердце трепещет, лукавая улыбка расцветает на лице. Что-то хорошее, что-то приятное и наконец-то связывающее их обоих громко возвращается назад, — Данте не сдерживает сдавленного смешка, осмеливаясь сделать рисковый шаг — потрепаться в чужих белокурых волосах. И подобный трюк ему удается. Но счастье у братьев длится недолго. Они совсем забывают, что находятся на высоте, в опасном для жизни месте — самом краю. Увлеченные друг другом, никакой острый слух не слышит протяжного скрипа сплава, что гнётся, рвётся и прогибается под телами юношей. Одна деталь за другой отскакивает в стороны, разбиваясь о бетон снизу, и Данте кажется, что земля уходит из-под ног. Былая внимательность растворяется вместе с долей страха. Развёрнутый спиной к окраине Данте, затаив дыхание, наблюдает, как картинка перед глазами резко размывается. Силуэт Вергилия отдаляется, будто всё это съемки фильма, а момент из него снимают на замедленный лад. Он рефлектор вытягивает руки, боясь снова упасть в пропасть проблем, потерять брата и вновь обрести тяжёлый груз, скребущий тупым предметом по сердцу; боится потеряться средь серых силуэтов, потерянных душ и безымянных могил, и он ели разбирает чей-то сдавленный крик, рассекающий воздух и судорожные прикосновения с неприятным ударом об землю. Данте даже не осознает, что произошло. — Чёрт. — цедит сквозь плотно сжатые губы. С трудом размыкая веки, первое, что видит парень — бортики. Бортики от, мать его, мусорки. Под задницей оказываются на вид мягкие мусорные пакеты, на самом деле в них хранилось куча разбитого стекла и неиспользованного стройматериала, что неприятно впивались в тело. Попытка приподняться заканчивалась пронзительной болью по всему телу, но спустя минуты он всё-таки, пусть через усилия, но поднимается на ноги. Отряхивая рукава, Данте разминается затёкшую бочину. В голове пустота, ни одной противоречивой или наоборот мысли — всё словно сливается в гамму непонятного языка, на котором часто читал Вергилий по указам — хотя скорее приказам — отца. Кстати о нём... — Вергилий? — приземляясь на ноги, Данте обходит место вокруг, в надежде увидеть светлые волосы за углом. — Вергилий, если ты обиделся на мои слова про поцелуй, то... — Вергилий, мать твою! Как ошпаренный кипятком младший подбегает к брату, плотно прижавшись к холодному бетону. Кажется, он спрыгнул за ним, отбросив к мусорке, когда сам предпочёл сравняться с землей. — Говна кусок, Верг! — ругаться было бесполезно. Сколько бы слов он не выронил, никому от этого легче не станет. А может... — Дурак! — со всей силой пихает в бок старшего, поджимая губы. Данте не хочется признавать, что Вергилий заслужил подобного, но где-то в уголке подсознания ликует, не оказавшись его месте. Трупный оттенок лица не внушал никакой гарантии — у любого незнакомого с демонами человека — жизни в теле, но сыновья Спарды не были обледенены воистину впечатляющей регенерацией, поэтому даже переломы срастались и затягивались с огромной скорость. А сейчас? Сейчас перед ним лежал полностью разбитый юноша. Столь страшная картина вызывала присущую каждому в такой ситуации реакцию: рвотный позыв и страх. Но Данте сдерживался. Не сейчас. — Ну и где твоя регенерация? — прислоняясь ухом к груди, слабый стук сердца отдушиной проезжался по-собственному. Надежда угасает последней. — Это будет нелегко... *** Пряный аромат чайного сиропа разносился по всему дому. Горячая сервисная чашка — что она делает на полках кухни Данте - неизвестно — позвякивает, приземляясь на столешницу. Охотник присаживается рядом с краем кровати на деревянный стульчик, обеспокоенно прожигая взглядом ещё не очнувшегося после падения родственника. — Решил поиграть в героя, да? — как в пустоту отзывается. — У тебя ещё с детства это хорошо получается, как я погляжу.