Эволюция доверия

      Мэй видеть себя в строгой одежде непривычно. Неудобно. Сковывают ее черно-белые тона деловитого костюма. Не ее это совершенно.       Потому, когда Мак говорит девушке о красоте, она смущается. Улыбается мужчина, правда, сдержанно.       Мак ей нравится. Вежливый, тактичный, мягкий. Среди непонятной каменной крепости такую мягкость и не встретить почти. Оттого она и чувствует себя с ним безопасно. Так, что уходить не хочется. Тем более в руки того, кто, вероятно, молится о том, чтобы она споткнулась. Или чтобы поезд вдруг проехал с бешеной скоростью, не оставляя ей шанса.       Иначе объяснить острое и колючее отношение Лидера к себе она не может. Хоть Мак и говорит, что Эрик — просто такой человек. И что близко к сердцу его принимать не стоит. Слушать — обязательно. Переживать из-за сказанного — по желанию.       Только вот чувствует она, что Командир зуб на нее точит. За пистолет. За кражи мелкие. За возню с ней. Оттого не верит ни врачу, ни Зику. Последний, к слову, защищает вышестоящего по званию с особым рвением. Говорит, что если уж под крылом у Лидера, то переживать не стоит. Что Эрик слово держит, чего бы не наобещал.       А в это Мэй верить хочется. Безумно хочется. До сладкой дрожи в коленках. Ведь иначе зря вся эта вылазка внутрь города. Она и раньше-то не любила цветущий палисадник за стеной. Хоть в тайне и завидовала немного. Но то было тогда, до того, как она узнала, что людям здесь мозги промывают. Что и за людей, в общем-то, не держат.       — Мэй. — Мак жестом указывает на часы, а затем на дверь. Смотрит тревожно. — На седьмой счет прыгай. Легче всего.       — А если другие будут? — девушка натягивает края шапки чуть сильнее. Будто бы мерзнет. А руки и вправду холодные, ледяные почти.       — А ты не смотри ни на кого. — Врач касается ее плеча осторожно. Вопрошающе.       Мэй же эту поддержку принимает и кивает согласно. Всматривается в острые скулы, такие же острые темные глаза. Кожа у Мака смуглая, теплая. На вид теплая. Мэй так думает, потому что дотронуться в ответ не решается: по привычке сводит все контакты к минимуму.       — Время.       А этот голос холодный. Незнакомый. Ворвался через открытую дверь и ждет. В лице невозмутимой Шоны ждет. Та смотрит на карнавальный костюм не моргая. Едва заметно передергивает плечами и уходит.       Девушка тут же за ней. Бежит почти.       У Шоны шаг широкий. Почти как у Лидера. А может, и еще шире. А может, дело в том, что общество Мэй снайпера не прельщает. Хочет побыстрее избавиться от него.       — Шона. — Сандерс равняется с ней всего на секунду. Дальше снова на полшага позади. — А Зик где? Он же должен был.       — Приказ, — бросает Шона.       Останавливается. Смотрит на липовую Искреннюю с любопытством. Не с добрым, правда. С таким, что Мэй тут же хочется развернуться и бежать. Только вот поздно, да и некуда особо. Путь теперь один — пустой вагон вернувшегося поезда.       Значит, что распределение началось. Сандерс на это очень надеется. Ведь без энергии в городе и отложить все могут. Хоть Эрик и уверен в обратном.       — Все идет по плану. — Шона кивает в открытую дверь. Нетерпеливо кивает. Озлобленно. Словно читает мысли чужачки по лицу. — Эрик не ошибается.       А Мэй фыркает. Прыгает, правда, в вагон и усаживается на жесткий неровный пол. Шипит с непривычки. Ноги еще побаливают, ноют кости.       — Генератор поезда включится через две минуты. — Снайперша отвлекается на шум в динамике. Тот хрипит и выдает неуместную шутку Педрада. Мэй адресованную. Не Шоне. Оттого под рукой последней ломается перекладина. — Ты много не воображай. Я тебя насквозь вижу. И Эрик видит.       И смотрит на бывшую беглянку с осуждением и отвращением.       Но Мэй привыкла. Ей и от этого уже легче, что хоть кто-то смотрит. А как — давно уже не важно.       Не важно, а все же голову из-за дверного проема высовывает.       — Шона! — она ждет, пока девушка не сделает рваный вдох и повернет голову вбок. Почти незаметно. — Ты красивая, Шона.       Шона же хочет что-то сказать в ответ. Не съязвить, не огрызнуться — Сандерс это видит по округлившимся щекам и открытому рту. Только вот узнать наверняка не успевает: трогается поезд со скрипом. Резко трогается. Оттого ее бросает назад, в слепую зону. В ту самую, в которой ей нужно сидеть до тех пор, пока поезд не сделает круг и вновь не проедет через Бесстрашие.        Поэтому Мэй садится и принимается считать. Пальцы загибает попеременно то на одной, то на другой руке. Разгибает так же. Успокаивается. Сосредотачивается перед неизбежным, но нужным.       До безумия нужным.

***

      Роковым Сандерс кажется теперь каждый шаг. Иногда легкий, уверенный — это натренированные прыгают. Чуть реже — тяжелый и спотыкающийся. Знает, что это новенькие. Для Бесстрашия новенькие. Как она сама.       Только вот Мэй очень надеется, что таких, как она, не будет. Что не мелькнет черно-белое пятно. Потому высовывается не сразу. Прислушивается.       — Впервые такое, а? — доносится бойкий женский голос. Задорный и смешливый.       — Ага, — второй похожий соглашается. Только мужской. Но такой же звонкий. Детский почти.       Тут Мэй не выдерживает и косится на сидящую парочку. Сидят двое в полуобнимку. Посмертно сидят. Сандерс это понимает потому, что лишь у них двоих одежда оказывается проигрышной. Искренней.       — Значит, набор особенный, сестренка, — говорит парнишка.       Сандерс воздух цедит через сомкнутые губы. Дышать полной грудью ей теперь кажется невозможным. Больно. Смотреть на близнецов тоже. Потому отворачивается и жмется за энергетический блок. Слушать тоже не хочется. Жуть как не хочется. Только не получается вот. Говорят близнецы так громко, что прислушивается весь вагон: и синие, и черные.       И она сама.       Никакая.       И близнецы это замечают.       Девчонка, точнее. Дергает брата за рукав и кивает в сторону замершей фигуры.       А Мэй ругается. На саму себя ругается. За всю свою жизнь лишь раз себя выдала. И то профессионалам. А тут…       А тут не сдерживается. Не выдерживает, точнее. Слушать спокойно оптимистичные разговоры не в ее силах. Оттого укрытие свое покидает и переползает к «своим».       — Не прыгайте, — не приказывает, просит. Умоляет почти. Даром что за руку не хватает девчонку.       — А мы тебя не видели раньше… — та хмурит белые брови. Разглядывает незнакомку чересчур долго. Мэй чувствует, как поезд замедляется. Времени мало. — И на церемонии тебя…       — Не прыгайте, — повторяет Сандерс. Прижимает все же палец ко рту блондинки. Отчаянно прижимает. Оттого девчонка вопросительно мычит. — Очень прошу.       — Кара… — парень же уверенно встает. Сестру за руку тянет. Кивает такой же светлой макушкой на урожденных Бесстрашных. Затем вырывает Искреннюю из нелепой попытки спасения. На саму спасающую смотрит брезгливо: — А с тобой мы позже разберемся.       Мэй же застывает на месте. И следом пойти хочется, прикрыть попытаться. И страшно вдруг становится оттого, что Эрика она не знает. Как убьет, что сделает. А вдруг ее убьет? Убьет ли вообще? Может, это так, для нее страшилка была. Ведь не мог же он вот так. Невинных. Для своей выгоды.       Только вот по вскрику той самой блондинки Сандрес отчетливо понимает. Мог.       Замирает девчонка, высунув голову наружу. Мэй ее едва успевает обратно затащить. Отскакивает пуля.       — Не прыгай! — повторяет уже четче. Бессмысленно, правда. Девчонка эта ее уже не слышит. Вцепляется намертво. Не отпускает белый пиджак.       — Почему? — тонкие пальцы рвут ткань на себя. Сильно рвут. От отчаяния. И лицо у нее такое же.       Смотреть на него Мэй больше не может. Да и не имеет права: поезд заворачивает почти.       Оттого она бежит уже в одном топе. Быстро бежит. В конец поезда. Теперь ей действительно нужно постараться, чтобы не свалиться следом за несчастным юношей. Прыгая, Мэй разглядывает кровавые теперь волосы на белой копне. Разглядывает, правда, слишком долго. Еле цепляется пальцами за бетонный выступ.       — Резче, Тупица. — Раздается где-то сверху.       Мэй тут же задирает голову. Правда, сам Лидер и не смотрит на нее вовсе. Стоит так, словно небо разглядывает. Или здание соседнее. Но никак не ее. И помогать уж точно не собирается. Сандерс это видит по огромному черному ботинку, что приподнимается и опускается. Рядом с пальцами ее опускается.       Потому она подтягивается. Карабкается. Царапает локти, живот, колени. Но молча царапает. Жаловаться не привыкла. Да и некому. Эрик уже давным-давно отошел к вновь прибывшим. Рассказывает что-то. Что именно — Мэй не слушает. Смотрит на неживое лицо и надеется.       Что случайность это все. Что не будет отдавать от Лидера пороховым признанием. Что не убивают людей за просто так.       Но по теплому еще стволу понимает: убивают. И не кто-то, а тот, кому она свою жизнь доверила. Ошибочно доверила.       — И чего застыла? — он смотрит на нее теперь открыто. Все, кто был на крыше, давно спрыгнули. Лишь они остались,       Мэй на взгляд отвечает с легким отвращением. С таким же выражением протягивает оружие его хозяину. Опять не заметил. Проморгал. Злится. Вон, как расширяется и без того необъятная шея.       — Еще хоть раз коснешься, отправишься вслед за парнишкой. — Мужчина возвращает пистолет на место. Глаз, правда, с подопечной не сводит. Жутких. Холодных глаз. Такие глаза Мэй не нравятся. — Что-то неясно?       Она в ответ лишь вертит головой. Заглядывает в темную яму. Прослушала все, что было. Оттого теперь медлит. Разглядеть пытается.       — Долго ждать? Время на исходе. — Эрик тут же делает к ней шаг. Застывает сзади и вдыхает. Уха тотчас касается издевка: — Высоты боишься?       Мэй не успевает. Ни ответить, что боится — до одури высоты боится, — ни схватиться за что-либо или сбежать назад.       А все потому, что широкая жесткая ладонь ей выбора не оставляет. И не толкает в спину. Ударяет. Оттого девушка и не успевает перевернуться. Лицо впивается в холодную жесткую сетку. Слышит лишь отстраненное:       — Как тебя зовут?       Слышит, но ответить не успевает. Рядом приземляется нечто тяжелое. В миллиметре от нее. За нее же и отвечает:       — Быстрее, Тупица.       Эрик встает первым. Сетку на себя тянет. Врасплох застать пытается. Только вот Мэй оказывается проворнее. Затихают смешки. Смотрят все теперь лишь на то, как Сандерс рычит почти, задрав голову. Мужчина же в ответ тихо хмыкает. Угрожающе хмыкает. От этого Мэй в себя приходит. Делает шаг назад. Взгляд тут же опускает на тяжелые ботинки.       — Последний прыгун?.. — кто-то вновь спрашивает. С надеждой будто бы.       Рушит ее лишь басистое и самодовольное:       — Я разве не ясно выразился?       Ответом ему служит лишь стихающее шарканье шагов. Расходятся неофиты. Мэй хочется, чтобы и они с Эриком разошлись уже поскорее. Чтобы выполнил Командир свое обещание. А за стену она его в два счета проведет. Не впервой. Проведет и забудет. Как страшный и несуществующий сон.       — Эй. — Сон этот, однако, явный. Тормошит ее по плечу. Грубо тормошит. — Чуть все не запорола, понимаешь?       Мэй понимает. Правда, другое совсем. Понимает, что перед ней самый обыкновенный убийца. Ни больше ни меньше. И что отряд его совершенно такой же. И что глупостью было вот так: с головой, в омут. Но выбора у нее нет. Потому кивает. Молча.

***

      — Ты никогда не убивала? — Мак пододвигает кружку.       Мэй принюхивается и с непривычки морщит нос. Делает глоток — невкусно. Запах приятный, а во рту кисло и горько.       — Кофе, — поясняет доктор. Ничего больше не добавляет. Терпеливо ждет ответа на заданный вопрос.       Девушка со звуком делает еще глоток. Медленно. Оттягивает разговор, за которым и пришла сюда. Прибежала, точнее. Лежать после отбоя в общей спальне так и не смогла. Неудобной казалась жесткая кровать. Да и люди, как оказалось, тоже.       Их новеньких человек восемь от силы. Мало катастрофически. Это она по разговорам поняла. Раньше в Бесстрашие куча желающих была, а теперь — где-то человек двенадцать. Значит, двое не прыгнули изначально. И что-то Мэй подсказывает, что знает она, из какой фракции те были.       — Никогда, — она отвечает, а Мак понимающе кивает. Дергает губами, словно сказать что-то хотел, но передумал. Поэтому Мэй добавляет: — И не убью никогда.       Мужчина тяжело вздыхает. Ворошит черные волосы длинными пальцами. Второй рукой перекладывает ватные тампоны — готовится.       — Там, откуда ты, это явление частое, верно?       Мэй вздрагивает не то от шороха, не то от холодного прикосновения к щеке. Смотрит на Мака задумчиво, не двигается. Не мешает врачу обрабатывать ссадины.       — Я думала, тут по-другому, — она вдруг признается. Врать карим теплым глазам ей не хочется. Раз уж приняли ее посреди ночи и отогрели, значит, чего-то да заслуживает. А ей, кроме честности, дать нечего. — Знаю, вы мне не верите.       — Почему же? — Мак вновь тянет к ее лицу руку, водит каким-то приспособлением: скула подсвечивается тусклым светом; щекочет кожу. — Таблетки пьешь?       — Мне никто не верит. — Кивает на второй вопрос. А темные глаза врача успокаиваются впервые за этот вечер.       — Я верю. — Тонкие сухие губы вновь кривятся. В этот раз, правда, Мак неудобную мысль озвучивает: — И Эрик верит.       Сандерс дергается — коричневая лужица теряется на черных штанах. И не узнать, что она пила и с кем, если не принюхиваться. А пахнет тем самым неизвестным Мэй кофе и спиртом. Угадывает она и запах жженой кожи.       — А теперь ты сомневаешься. — Мужчина забирает пустую кружку и смотрит на нее где-то с минуту. Не меньше. Затем проводит пальцем по смазанному полукругу с той стороны, где касались губы девушки. — Не стал бы он рисковать так. Не тот человек, чтобы подставляться.       — А других подставлять? Такой человек, значит? — Мэй ведет ладошкой по щеке. Гладкая. Ни намека на недавнее свидание с жесткой железкой.       — Здесь все такие люди, Мэй.       Девушка молчит. Следит за тем, как доктор складывает инструменты в стерилизатор. Медленно складывает. Дает время на раздумья и не торопит с ответом.       — И вы, — не спрашивает. Утверждает. По звякнувшему пинцету все понимает. Понимает вдруг и то, что не хочется, но оно само всплывает. И хоть она в полубреду была в тот день, а разговоры помнит. — А я не такая.       Мак закрывает крышку прибора и жмет на кнопки. Те пиликают резко и незвучно. Под стать тому, какими теперь глазами смотрит на нее врач. Будто знает, что ненадолго это все. Что рано или поздно и она выстрелит. И не в животное. В человека.       — Ты бы спать шла, подъем у вас ранний. — Мужчина тянет руку к острому плечу, но в самый последний момент прячет ее в широкий карман медицинского халата.       Мэй этот жест замечает и смотрит непонимающе. Чувствует, конечно, что к чему, но с бегством соглашается. Потому спрыгивает с кушетки и семенит к выходу. Напоследок бросает:       — Спасибо.       Мак даже застывает в немом вопросе, в полусидящем положении застывает. Смотрит неуверенно. А Сандерс поясняет:       — За кофе.       А еще за честность. Мэй этого вслух не говорит, хоть и знает: понимает все доктор. Иначе не ответил бы вновь теплой живой улыбкой.       Оттого и внутри у нее тепло. Оттого и не замечает ни холода стен, ни сырости. Ни огромных черных ботинок. Видит их только когда почти врезается. Почти — потому что огибает лихо. И так же лихо юлит в поворотах: для нее выучить уголки Бесстрашия совсем не проблема. Память у нее хорошая.       А вот чувство самосохранения плохое.       — Тупица. — Слышится прозвище холодно. От него даже Маковское «Мэй» вянет, словно цветок под лучами активного солнца. — Я же сказал: не смей таскать ничего. Особенно у меня.       Девушка все же останавливается. Оборачивается нехотя. Так же смотрит на Лидера. Тот будто бы с пробежки: дышит тяжело, волосы у корней взмокшие. За ней, что ли, гонялся? По взгляду, направленному на руку, понимает: за ней. За тем, что на ней, точнее.       — Про браслет и слова не было. — Она расстегивает защелку и протягивает блокирующее устройство. Не шагает к мужчине. Ждет, пока тот сам подойдет.       А тот сердится. Мэй это видит по напрягшимся мышцам рук. И потому, как Эрик браслет вырывает: остервенело и оскорбленно.       — Субординация, — мужчина поясняет угрожающе.       Только вот для Мэй вдруг все становится яснее ясного: уязвим, оказывается, Лидер фракции. Не переносит девчачьей насмешки. Особенно той, что ему самому неизвестна и недоступна. Потерянность по глазам видит: не понимает Эрик, как ей это удается, как стаскивает на глазах. У него на глазах.       — Как прикажете, Командир, — последнее слово тянет довольно. Но улыбаться все же не решается. Помнит, кто перед ней.       Он же разглядывает ее каким-то профессиональным взглядом. Словно оценивает что-то. Она этот взгляд чувствует особенно ярко на здоровом теперь лице. И будто бы это самое лицо Лидера раздражает еще сильнее.       — Пять минут, — бросает тот уже не оборачиваясь. Проверяет ладонями карманы.       Мэй смотрит в уходящую спину до последнего и лишь тогда выдыхает. Смеется нервно. Тихо. Закрывает руками уставшее лицо. Смешивается запах кофе с морозным и перечным. Смешивается с ним и сама девушка, вернувшись в общую комнату и натянув на глаза черную шапку: свет в проходах не выключают, а в темноте спокойнее.       По крайней мере, Мэй уверяет себя именно в этом.