Эволюция доверия

      Алкоголь неофитам запрещен. Это правило вдолбилось в юные головы с первым днем. Только вот Мэй себя к этим головам не относит. Она в этом плане ученая, опытная. Потому пробирается в дальний угол со счастливой улыбкой на лице. Тянет носом дурной запах: иного от смешивания чая и рома не получается. Только запах этот для девушки привычный, домашний. И плевать она хочет на странный взгляд бармена и на косые взгляды членов фракции. Ей так привычно.       Делает обжигающий глоток и мычит довольно. Даже не видит, что чашку изъять собираются.       — С Педрадом не напилась? — бросает Эрик гулко и едва слышимо: в зале звучит музыка как на убой.       — Помешали, — отвечает Мэй, а по слегка отупевшему взгляду Командира становится ясно, что ответ пришел в самое нужное: уязвленную гордость. Девушку этот взгляд забавляет, потому она расслабляется и поясняет, выводя рукой неопределенный жест прямо перед онемевшим от злобы лицом. — Не сейчас, тогда. Сейчас можете садиться.       Эрик нарочито медленно садится. С виду будто бы и не бесится вовсе. Только вот Мэй помнит, что когда на виске ямка стучит — это не к добру. Хорошо, что ей сейчас добро это даром не нужно. Знает, что не выбросит ее Командир. Не тогда, когда в подземку спускаться нужно.       — Может, и наряд с ним разделишь? — безразлично спрашивает мужчина, смотря куда-то в сторону. И тем яснее становится внутреннее напряжение.       Но в этот раз Сандерс молчит. Она, может, и резкая на язык, но не дура. Правда, Эрика молчание злит не меньше. Расползается раздражение во вполне физическом виде: к пульсирующей венке на виске добавляется еще одна над бровью. Той самой, вдоль которой прошелся брошенный Мэй нож. Ровно на сшитой дорожке и пульсирует, напоминает о вспыльчивости. Только вот чьей — ее или его — они еще сами не понимают. Не выходит выяснить, у кого ходов больше. Мэй считает, что поровну. Эрик тут же рушит ее фантазии:       — Через полчаса у выхода за главным корпусом, — бросает сухо и по-командирски.       Так же выхватывают руки горячую чашку и подносят к губам. Они, правда, плюются совсем не по рангу. Обрызгивают девушку извращенным понятием поцелуя.       — Что за хрень ты пьешь? — мужчина еще раз сплевывает. На этот раз себе под ноги. Кривится так, словно в кружке по крайней мере крысиный яд.       Мэй проводит ладонью по лицу, смахивает несдержанность Командира. Ее же вытирает о собственные штанины.       — Чай, — поясняет она, с сожалением глядя на пустую кружку. С сожалением и добавляет: — По семейному рецепту.       Эрик хочет что-то сказать, но молчит. Мэй не сразу понимает: это оттого, что дрыгания в зале прекращаются. Теперь все смотрят на их столик с превеликим интересом, не скрываются даже. Мужчина же поднимается и не оглядываясь проходит сквозь толпу. А Сандерс деловито тянет пустую кружку к губам и вновь вдыхает грубый запах.       Домой хочется неимоверно.

***

      Костюм ужасно давит, сковывает, хочет срастись с кожей и, более того, стать ею. Мэй хочется раздеться и почесаться. Спуститься в подземку совсем нагишом. Желание абсурдное и глупое, однако двигаться в том, что Эрик называет защитой, — сущая пытка.       — Шевелись, — он же бросает сухо, однако ждет. Руку, конечно, не подает, но и вперед не уходит далеко. По какой причине — Мэй непонятно. Решает остановиться на том, что мужчина просто любит все контролировать. Иначе фырканья на ее любопытство в виде высунутой в проход головы объяснить не может. — Дура?       И дергает ее за шкирку назад, как котенка. Сквозь стекло виднеется хищный злобный взгляд. Сама же девушка ощущает, что секундой больше — и его руки сомкнутся на ее шее совсем не оберегательным жестом.       — Так я ж как свои пять пальцев знаю, — упрямится она. Отдавать себя полностью в подчинение ей жуть как не хочется.       — Четырех, — поправляет Командир и кивает в сторону расставленной зубастой железки.       Мэй слышит, как у него скрипят зубы. Или то были ее собственные: зла теперь на свою невнимательность неимоверно. Эрик же никак не реагирует. Ждет чего-то, прислушивается. Сандерс в этот раз решает не вмешиваться.       — Команды выполнять беспрекословно, — чеканит мужчина. Машет рукой и жестом указывает следовать за ним.       Мэй фыркает. Не собака она. И уж тем более не солдат. Ей в одиночку проще, спокойнее. Одной привычнее на вылазках. А Эрику привычнее держать все под контролем. Оттого и хочется выкинуть какую-нибудь несуразицу.       — Где потерять могла? — голос Командира становится тихим, на пару тонов ниже.       — Везде, — бурчит Сандерс. И тут же выдавливает из себя писк: то Эрик вышиб из груди остатки обиженного воздуха. По глазам понимает: не здесь кривляться и не сейчас. А хочется. Жуть как хочется подергать, натянуть, звякнуть. Просыпается игривая натура. Чует Мэй, что не одной ей такую игру вести нравится.       — Я что сказал? — рычит прямо в обтянутую резиной макушку. Сандерс думает, что ее разорвут вылезшие, как у монстра, клыки. Уж больно рычащим и трясущимся кажется ей голос мужчины. — Ну?       Он еще раз дергает ее и вжимает. В стенку. А сверху — собой. Движение — резкое, грубое. Отдается затылком в старую плесневелую стену. В ответ выдается слабое мычание, и хватка тут же ослабляется. Словно невзначай проводят большие пальцы по девичьему затылку.       — Не дури, Тупица, — уже говорит чуть спокойнее. Точнее, Мэй так кажется, потому что на самом деле дело вовсе не в ней.       А в том, что не одни они в заброшенном метро. Слышит шаги по зараженным лужам. Точно так же и сам Командир шагал, когда впервые спустился и поймать ее пытался. Сейчас же ловить придется ей. Ведь не замечает Эрик, что не один визитер, а целых двое. Один как раз из ответвления шагает. Еле слышно. Настолько, что Командир и внимания не обращает.       А Мэй замечает. Кидается в проход раньше, чем слышит обозленное и короткое:       — Назад!        А после выстрел. Мажет пуля где-то между ней и Эриком. Мэй не боится, что ее заденет. Научилась крутиться так, чтобы всегда мимо было или по касательной. Боится лишь, что от Командира далеко будет. Что не выдержит датчик на ноге такого расстояния и взорвется. Оттого неизвестного обездвиживает парой точных движений и возвращается назад. Поздно возвращается. Зажат Командир огромной мускулистой рукой. Больше чем у него самого. Того гляди задушит.       Эрик же почему-то не вырывается даже. Смотрит на нее волком и едва заметно касается пальцами виска захватчика. Этот знак Мэй знает хорошо: стреляй сюда. Стрелять благо есть чем: стащила у нападавшего пистолет. Горячит металл сквозь защитный костюм. Хуже радиации обжигает.       — Убью! Стой, где стоишь. — Захватчик сдавливает руку сильнее. Эрик, правда, не хрипит даже, но почему-то все еще чего-то ждет.       Ждет до тех пор, пока Мэй понимает, что не сможет выстрелить. Что не сожмутся пальцы на курке. Понимает это и Командир. Одним движением выкручивается: скользко, быстро. Сандерс даже не знала, что мужчина может быть таким гибким. И таким безжалостным: сворачивает шею мужику так, словно муху прибил. Не смотрит даже на лежащий труп.       А Мэй смотрит. Тупо, без эмоций. Только руки трясутся, не держат оружие. Да оно и не нужно ей больше.       — Дура! — Командир рычит. Тем же пистолетом стреляет в оставленного Сандерс второго человека.       Возвращается. Мэй видит, как трясется огромное сильное тело. От злобы. Видит, как поднимается ладонь и опускается прямо на ее лицо. Бьет Эрик наотмашь. Сильно бьет, отрезвляюще. Следующая вспышка приходится, правда, на стенку. Девушка даже не дергается. Все так же смотрит на бездыханные тела.       — Тупица, я что сказал? Приказы выполнять! — Эрик пыхтит, как разъяренный бык. Сердится так, что Сандерс даже становится чуточку страшно. Не от удара и не от вида Командира, нет. Оттого, что она сама ничего сделать не может. Смотрит то на мужчин, то на Эрика и помочь никому не может.       Почему мысль о помощи Эрику закралась, осознает моментально: зверь этот неприласканный, недолюбленный и покинутый. Настолько, что и ласкать и любить его уже никому не хочется. Даже Мэй. От такого зверства ее лишь воротит и мутит. От такого хочется спрятаться и отмыться.       — Еще раз, еще хоть раз, Тупица, слышишь? — Командир стоит к ней спиной, видно лишь тугие ходящие мышцы. — Прибью. Убью как этих.

***

       Она стоит прямо перед ним абсолютно нагая. Не прячется, не отворачивается, не закрывается ничем. Смотрит, правда, себе под ноги. Молчит. В очистительной камере места много. Мак сказал, что это дело обыденное, загоняют сразу всю команду. Для бесстрашных это никакого значения не имеет.       Теперь же не имеет и для Мэй. То, что Эрик перед ней в таком же положении, ее не интересует. Чувствует, правда, что тот смотрит открыто, изучающе. Оттого и поднимает глаза. Теперь не только чувствует, но и видит: отличительная черта мужского пола стала чересчур уж явной.       — Не железный, — сквозь сомкнутые губы зачем-то говорит мужчина. Руки по швам, все открыто до неприличия. — После отбоя ко мне.       Мэй сглатывает. На такое она не подписывалась. Мужчина ее красноту видит даже через цветные лампы. Лыбится так, что теперь Сандерс хочется напялить тот самый резиновый костюм и так и остаться в нем навсегда. Только вот не получится так. Не ослушаешься Командира. Не тогда, когда приемам обучила и собственная жизнь зависит от его слова. А у нее еще дело есть важное. И дело это завершить нужно.       Оттого крадется после отбоя в другое крыло. От неприятных мыслей чешется кожа, вибрируют зубы и почему-то тянет там, внизу. Неприлично тянет и неуместно. От этого Сандерс злится еще больше, теперь уже на себя, правда.       А вот Эрика такой вид забавляет. Оттого он откровенно хохочет, бросая собранную сумку прямо ей в руки, и кивает в сторону лестницы. В комнату даже не пустил. Ждал в коридоре.       — Чего так смотришь? — будто бы и не было того двусмысленного взгляда в очистительной кабине.       — Куда мы? — вопрос игнорирует. Где-то в лопатках сводит сильнее прежнего: надумала, напредставляла, а тут...       — К изгоям.       Эрик смотрит на нее чуть склонив голову. Дает время на то, чтобы обдумать. Холодные глаза становятся еще острее. Кажется, у него даже дергается щека. Сандерс понимает, что ничего хорошего от такого ждать не приходится. Что не просто вылазка в город. Что «Эрик» и «просто» — вообще слова несовместимые. И оттого та легкость, с которой мужчина галантно вскидывает руку, пропуская ее вперед, пугает.       — Зачем? — она выходит на улицу и замирает на пару секунд. Сухой воздух доносит запах чего-то сгнившего и сладкого одновременно.       — Отставить вопросы, — вновь бросает грубо.       И потому непонятно вдвойне: движения у мужчины вдруг осторожные и плавные. Шагает теперь рядом, ближе, чем мог бы, даже учитывая субординацию и право на своевольность. Заглядывает куда-то ей за затылок и там же касается пальцами. Мэй же дергается, как от огня, но широкая ладонь не дает. И будто бы поглаживает. Движение отдается тупой болью: таблетки Мака перестают действовать, возвращаются неприятные ощущения от недавнего урока.       — Сильно ударилась?       Девушка так и застывает с раскрытым ртом. Стоит и понять не может, что больше ее удивляет: формулировка вполне конкретного избиения или же то, что Эрик интересуется ее здоровьем.       — Вопрос задал, Тупица. — Руку все же одергивает, сжимает в кулак и отворачивается. Видны лишь играющие мышцы на скулах.       — Нет. — Сандерс врет лишь отчасти. Больнее ведь внутри, там, где ничего изменить нельзя. Где только смотреть и хоронить.       Командир хмыкает. Удовлетворенно. Так же кивает. А Мэй не понимает, как ему удается всю спесь с нее сбивать. Надеется лишь, что это временно.       — Говорю один раз, повторять не буду. — В широкой ладони покоится оружие. Мэй сглатывает. — Один раз, Тупица.       Она кивает и послушно берет пистолет. Гнилой запах отчетливее бьет в нос и пробирается внутрь.       — Стреляешь, куда скажу, — продолжает Бесстрашный. Лицо каменное, без тени сожаления и — что еще хуже — без намека на несерьезность. — Или в кого скажу.       — Нет, — вырывается быстрее, чем Мэй осознает. Только не может по-иному. Не станет.       — Я сказал... — она видит, как начинает прыгать нервная жилка на его лице. Вены вздуваются быстро, темнеют прямо на глазах. Делают лицо страшным, уродливым. Мэй же знает теперь, что и душа у него такая же: порубленная и безобразная. — ...стреляешь.       — Не стану. — Возвращает пистолет ему в руки. Сжимает их сверху и снизу, не дает раскрыть. Чувствует грубую кожу подушечками пальцев и боится одернуть. Сжимает сильнее, чтобы не выстрелил. Ни в нее, ни в кого другого. Эрик же на эти руки смотрит с каким-то недоумением, не сопротивляется даже. — Что угодно, но не это.       Его губы дергаются в кривой полуулыбке. Хотя Мэй кажется, что это оскал.       — Что угодно, — повторяет эхом, словно на вкус пробует. Кивает. Сандерс понимает, что это не к добру, но не спорит. — Идем.       А дальше все как сплошной страшный сон. Мэй даже не сразу понимает, где они оказываются. Готовится к сражению, настраивается, считает повороты и пути отхода, высматривает подозрительных горожан. Упускает лишь то, что самый подозрительный шагает рядом с ней. Осознает тогда, когда раздается первый выстрел. Прямо в голову. Старик даже не успевает открыть глаза. Дергается коротко и сипит.       — Эрик!       Он и не слышит ее, стреляет сразу же, как посчитает нужным. Женщина, ребенок. Все идут под откос. Слышны лишь звуки стрельбы и щелчок перезарядки.       — Эрик!       Он даже не смотрит в ее сторону. Словно и не его она зовет. Словно и не существует ее здесь. Только вот подсознание шепчет ей, что весь этот кровожадный спектакль для нее одной. Ослушалась, не выполнила тогда приказ. Не нашла потерянную часть. Не солдат она. И не станет им никогда. Только вот Эрик явно хочет доказать обратное.       — Ненавижу!       Кричит ему в лицо. Теперь она не видит того, что в глазах у Командира. Не замечает, как тот часто дышит, волоча ее обратно из пропахшего смертью квартала. Не чувствует его рук на своих плечах, не слышит голоса. Царапается, как кошка, и шипит так же. Перед глазами лицо Лори. И мысли: а вдруг убили? не смогла? не сумела? Вдруг все вот так же, как тут. Что и там есть свой Эрик, которому и дела нет до того, что не его, что чужое.       —Да приди ты в себя! — настоящий Эрик смотрит на нее сверху вниз.       Не сразу Мэй ощущает жар от пощечины. Не понимает и того, что мужчина несет ее, как ребенка. Что она промокшая вся и осунувшаяся. И что сил вывернуться из крепкой хватки нет совершенно. И что руки для убийцы почему-то нежные и осторожные. И совсем никак не сходятся с тем отторжением, с которым Командир бросает куда-то в сторону:       — Займись. Черт пойми, что творится.       Теперь вместо теплых смертельный объятий холодные и продрогшие, пропахшие сигаретным дымом. Да и сам Зик пахнет так же.       — Мэй, Мэй! — аккуратно сажает Сандерс рядом прямо на свою крутку. Когда снял, непонятно. Понятно только лишь то, что Педрад ей зла не желает. Протягивает сигаретку. — В трущобах были?       Девушка молча кивает. Зик устало выдыхает и закуривает непринятую скрутку.       — Знал? — зубы у Сандерс стучат. Не от холода стучат — от осознания. — Ты так же делал? Невинных?       Мэй вскакивает и отпрыгивает назад. Щетинится вся, дергает растрепленными волосами. Громко шмыгает носом.       — Мэй, не так все.       — А как? — ее трясет. Не от холода трясет.       — Так надо, Мэй.       — Ненавижу!        Хочется уйти. Только Педрад не дает. Хватает девушку и встряхивает так, как делал это минутами ранее сам Командир. Говорит строго, не своим голосом.       — Они умирали все, Мэй. — Сандрес на секунду замирает, всматривается в темный коридор. Чувствует, что не ушел Эрик. Наблюдает. У нее от его взгляда волосы дыбом встают. — Все, кто в трущобах, смертники. Мучаются они. Если бы не Эрик...       — Так нельзя. — Сознание все еще цепляется за то человеческое, что зовется милосердием. Только вот...       — Они сами просят, Мэй. — Ответ Зика припечатывает. Отнимает все силы.       Неужели ошиблась?