Эволюция доверия

      Эрик всегда находит их раньше всех. Каким-то неведомым ему образом рыжие волны сами бросаются в глаза. На диване, за столом, на старом посеревшем ковре, даже в укромной кухне в сборной комнате. Ее волосы каким-то неведомым образом оставляют след везде, где только можно и нельзя. Нельзя — это когда он снимает их со своей футболки, в то время как даже не разговаривал с девчонкой последние несколько недель.       Мэй то сторонится его, то замирает, словно хочет что-то сказать — в такие моменты у самого Бесстрашного натягиваются все мышцы, заставляя его казаться больше и куда страшнее, — то просто убегает тогда, когда он совершенно по-мальчишески прочищает горло.       С той вылазки Эрик понял, что девчонка хоть и прыткая, но слабая. Не выдержит таких задач, какие выпадают его отряду. Но и кому другому отдавать ее не собирается. Потому спихивает боевую подготовку на Чезари и Шону. Первый учит драться, вторая — стрелять. И если с этими этапами экзаменовки девчонка справляется хорошо, то вот с психологическим состоянием — что ни на есть самая настоящая беда.       Девушке снятся кошмары. Эрик видит это по красноватым дерганным глазам по утрам, когда проходит на тренировочную площадку. Слышит и по тому, что рассказывает ему Педрад.       — Не спит почти. В дозор просится.       Эрик в дозоре отказывает. Не справится со страхами — дорога долой из фракции. Правда, ни ей, ни ему это не нужно, а значит, исправлять все же надо. И ничего, кроме тотального игнорирования со своей стороны, мужчина ей предложить не мог. Правда, она все равно подмечает, что указания через Чезари слишком уж смахивают на его собственные.       — Сама сказала: «Командирские движения», — отчитывается однажды боец после очередного урока.       Когда его так рассмотреть успела? Прощупала ведь, понимает, что к чему. Учится девчонка быстро, даже слишком. Его бы такое усердие даже испугало, если б могло. На деле же вызывает опасения и настороженность: к такой ближе надо, чтобы перед носом и на глазах.       А вместо этого все, что от Воришки остается, — проклятые рыжие волны.       — Тупица, — бурчит через сомкнутые губы.       Злит она его до посинения. Лицо ее злит, глазища бездонные, руки — почему-то мягкие и теплые — тоже злят. Плечи, почти мальчишеская грудь, родинка над пупком и на ягодице, бедра в синяках и ссадинах, колени — тоже сбитые и в кровоподтеках, такие же костяшки на тонких пальцах. А больше всего — лохматая шевелюра, будь она неладна. Она видится ему каждую ночь совсем не в тех местах и не в той одежде. Точнее, без нее совершенно. И это выливается в тупую подростковую эрекцию. В мокрые простыни и одеяло. Реже — в акт мастурбации под холодным душем. Зачастую он кончает раньше, чем просыпается. Словно девственник, ей-богу.       А ему бы вжать, развернуть к себе спиной, нагнуть так, чтобы руки вывернуть и без движения. Чтобы не убежала, чтобы не ускользнула, чтобы дала. Чтобы вдолбить в нее все то не понятно откуда взявшееся желание разорвать в клочья. А все потому, что Эрик по-другому не умеет. Да и не хочется ему по-другому. Для него важно унять бесовской зуд в паху и тугой комок там же, внизу живота. Важным вдруг становится и то, что без согласия не станет. Не возьмет. Не в его породе.       — Лысой она мне больше нравилась. — Голос Шоны вырывает его из потаенной дремы и заставляет кивнуть.       Может, осталась бы уродливым скелетом, было бы меньше бед. В его голове уж точно.       — Завидуешь? — Зик появляется как всегда ни к месту. Так же и скалится в почерневшие от ненависти глаза снайперши: завидует, ревнует до жути. Педрад это понимает, оттого арканится еще больше. — Длинные, мягкие. А пахнут как... М-м-м..       — Это чем вы занимались таким, что ты волосы ее нюхал? — не выдерживает такой новости Командир. Подобранный рыжий волос с особым пренебрежением и брезгливостью отправляет в мусорное ведро. Он, правда, цепляется к его рукам и уходить никуда не хочет. Приклеивается будто бы.       — Да это я так, просто. — Парень неловко чешет затылок. Косится на главаря чуть затравленно. Чует, что на чужую территорию зашел.       А Эрика это бесит еще сильнее. Нет бы сказать, что приударил за ней, что и она с ним. Что переспали. Так нет же. Знает отряд, что подбивать клинья к девчонке той нельзя. Открыто об этом, конечно, и не говорит никто, однако все чувствуют: Эрикова. Только самому Эрику эта принадлежность ни сдалась ни разу. Ну, может, парочку и в разных позициях, но не более.       — Спит? — упругий волос все же оставляет его руки в покое: исчезает в груде мусора.       — Мака отправил за таблетками: сама не уснет.       Шона демонстративно хмыкает. Так же достает складной нож и берется за заточку. Зик показательно тянет ладонь к ежику ее жестких волос. Ловит, правда, холодную сталь и ею же режется.       — В следующий раз по лицу пройдусь. — Девушка даже глаз не поднимает на ухажера. Он замирает с каким-то тупым и не соответствующим ситуации счастливым выражением лица. — И даже не думай что-либо говорить.       К удивлению Командира, Зик молчит. Сжимает порезанную ладонь и смотрит на жесткую боевую подругу. После чуть отодвигает столик и включает настенную лампу — жест обыкновенный и ничего не говорящий. Только Эрик видит, что так свет падает лучше — а для снайперских глаз особенно важно — и что колени не втыкаются в грубые края металла. Видит и Шона. Наверняка видит и замечает. Но Шона — не Педрад. Такой бестолковщиной заниматься не будет.       Эрик такой подход одобряет. И не то чтобы переживает, что приказы в таком случае выполняться не будут или приоритет в операциях поменяется. Вместо этого в животе скребется что-то непонятное и до одури обидное. Забытое почти, из детства. Такое Бесстрашный выгоняет сразу же, как чувствует первые признаки. Оттого поднимается и грузным шагом идет наверх, на крышу.       Туда же почему-то идет Мак. И не с таблетками, а с вполне крокетным подносом: пара жареных котлет и консервированный горошек, ломоть хлеба и взявшийся откуда-то мандарин. Настоящий, не искусственный.       — И куда? — Эрик путь преграждает одним взглядом. Не загораживает проход. И так знает, что не пройдет мимо него доктор.       Тот и вправду останавливается и сужает и без того узкие глаза. Хитрые, как у лисы, обманчивые. Мак облизывает губы и вжимает пальцы в поднос.       — Мэй не ужинала.       — А ты нянька, что ли?       — Завтра экзамен. — Ногти на его руках белеют от перенапряжения.       — Дай сюда. — Мужчина протягивает руку и ждет.       — Выбросишь? — Мак мнется. Видит Эрик, что не хочется ему свои старания на свалку сплавить.       — Ужин кончился два часа назад. — Эрик делает полушаг, и в его руки послушно перекочевывает своеобразная доставка. — Правила, Мак.       Доктор медленно багровеет. Немой диалог, последовавший после такой указки, понятен им обоим. Понятно Маку и то, что у Эрика на него компромата выше крыши. Того самого, который в правила фракции не вписывается. Потому отходит, уступает.       А Командир стоит с пластиковым подносом и понимает, что, кому и куда. Проходит мимо мусорного бака, несет осторожно. На крышу несет. Там и видит рыжее и растрепанное чудище. Иначе увиденное и не назовешь.       — На. — Посуда брякает от небрежной подачки.       Девчонка тоже вздрагивает. Пялится на него снизу вверх и сглатывает судорожно. Видно, что беспокоит ее что-то, скребет изнутри. Эрик старательно делает вид, что его это не заботит. Почему-то садится рядом. Девчонка этот диссонанс замечает и беспардонно качает головой. Перебирает наверняка его домыслы.       — Ешь. — Только нет их, домыслов этих. Он и сам не понимает почему.       Дважды повторять не надо. Девчонка с едой в близких отношениях. Таких, что ему поначалу казалось, что и не видела она никогда такого разнообразия. Зик лишь подтвердил: пища за стеной дело редкое и всеми обожаемое. Потому мужчина совсем не удивляется, что опустело все за меньше минуты. Только рыжий шарик лежит нетронутым.       — Аллергия, — она поясняет и толкает пальцем фрукт. Он катится к другой стороне пластикового поля, прямо к ноге его катится.       Почему-то горячеет плитка шоколада. Она спрятана у него во внутреннем кармане. Лежит несколько дней нетронутая. Для чего носит с собой — непонятно. Может, чтобы сгладить то, без чего процесс застопорится.       — Спасибо? — спрашивает, но уже разворачивает. Касается пальцами его ладони едва-едва.       А у него от такого голоса ноют десны. Пить захотелось. Сушит горло так, что и не говорит ничего в ответ. Только смотрит. Как руки облизывает, причмокивает, обхватывает губами смазанные пальцы, ведет розовым языком по сухим обветренным губам. Мычит совсем некстати. Совсем как во сне.       Оттого мужчина встает и уходит. Бежит почти. Подальше от этого рыжего недоразумения. До опошленного до безумия в его мозгу недоразумения.

***

      За боем следит вся команда. Открыто болеет только Зик: притопывает носком черного ботинка и косит глаза на временное табло. Чезари, черт бы его побрал, с балкона уходит сразу же, как его мелкая справляется: первый раунд, и укладывает какую-то девку. А Мэй вот носится. Прыгает. Изучает тактику.       Эрику такие маневры не нравятся: не за что очки ставить. Ни ей, ни парню, с которым Тупицу и поставили. Точнее, сам Командир поставил. Выбрал того, кому девчонок нежалко. И не прогадал. Урожденный бесстрашный рвется вперед, дотрагивается, правда, лишь за собранную косу. Не рукой дотрагивается — ножом. Замечает блеск только Эрик. Оттого подходит к краю перил и целится своим собственным: он, может, и хочет результат тренировок увидеть, но живая девчонка стоит чуточку больше. Да и не по правилам это.       Мужчина только и успевает, что руку занести да схватить на себе удивленные взгляды подчиненных. Шона реагирует быстрее: глаз наученный. Она и кричит:       — Дисквалификация!       Педрад таращится на нее не менее удивленно, чем все вышестоящие чины. Смотрит и Макс: на Эрика и заготовленный нож. А Эрик видит, что поздно. Не нужна девчонке его помощь: вмазывает, притоптывает, ломает ребра — его любимый прием. Сама Воришка же дышит тяжело, вспотевшая вся от перенапряжения — не от усталости: Командир знает, что выносливая, — и смотрит прямо на него. Мотает косой и спрыгивает с ринга под общие негодование и поздравление с проходом на другой уровень. А у него внутри растекается замыленная гордость, ласково так растекается. Нездорово совсем.       — Ну дает! Вот тварина! — Педрад складывает руки рупором и кричит что-то Мэй. Судя по тому, что она ему улыбается, кричит что-то радостное и ободряющее.       Только вот Эрик этого не слышит. Понимает вдруг одну странную и до жути обидную вещь. Обидную, потому что не было с ним никогда. Потому что не улыбалась ему. И потому, что его этот факт неимоверно задевает. Хлестает жесткой проволокой по оголенным стопам так сильно, что стоять сложно. Совсем почти как в детстве.       — Сбросить. — Припечатывает обидчика. И дело не в том, что за Тупицу переживает, вовсе нет. Просто во фракции таким людям не место. Да и вообще, в принципе, нигде ни место.       Знает, что девчонка бы такого не одобрила. Только вот не нужно ему ее одобрение. Не она командует. Не она...       — Эрик, — она просит. Жалобно, запыхавшись. Когда взлететь на балкон успела?       — Ну. — Он сжимает зубы сильнее. Знает, что она скажет. Тупица есть Тупица, раз правил не понимает.       — Пожалуйста, — а она не договаривает. Видит, что ей не место среди командного состава и высших рангов: плечи вжимает, губу прикусывает — того гляди и кровь пойдет. Эрику эту красную каплю тотчас хочется слизать. В голове проносится данное Воришкой обещание: «Что угодно». А после хриплое и еле слышное. Только для него: — Эрик.       Он же брезгливо отмахивается и едва заметно кивает Зику, чтобы тот несмышленую увел куда подальше. А сам к Максу разворачивается. Вопросительно выгибает бровь. В конце концов, если он прикажет, то Эрик сам и возразить ничего не сможет.       — Не убил же ее, — выдает Командующий, заглядывая за плечо подчиненного. Эрику кажется, что в черных глазах пестреет рыжая макушка. — На улицу. Пусть выживает. А девчонку на имитацию первой пусти. Уж очень интересная.       Отлаженный план подготовки трещит по швам. Надежда на то, что Тупица пройдет как все, и так была ниже плинтуса. Теперь же за эту черту заглядывает сам Макс. С предвкушением и детским азартом. Что странно донельзя: Максу обычно до переходников дела нет. А тут...       А тут смотрит на экран с таким возбуждением, что слышно, как сглатывает слюну. Смотрит и Командир. Шона вглядывается сильнее обычного: понимает, что план раскрыться может и труды все насмарку. Зик же откровенно сжимает руки в кулаки: переживает открыто, болеет за дуреху.       Эрик, кажется, не дышит.       Боязнь высоты на той же стене девчонка преодолевает легко, играючи. Недаром новобранцам страшилки про стену рассказывали и про то, что с нее расшибиться легче легкого. В такое можно поверить. Такое комиссия охотно засчитывает.       Кривятся лица лишь тогда, когда мелькает красная радиоактивная жижа. Помнят, что такой фобии не было слишком давно, потому и нервно оглядываются. Эрик выдерживает бесстрастный взгляд. Смотрит так, словно тысячу раз видел страхи неофитки. На деле же — всего лишь второй. И оттого мнимый жар подземки пробирается под кожу хитрым путем. От него начинают чесаться ладони. Не сразу он понимает, что это от собственных ногтей, вжатых в грубую кожу. На эту кожу и смотрит недоуменно. Едва сдерживается от едкого комментария к собственному рассудку.       Не комментируют члены комиссии и похищение неизвестной группой лиц.       Эрик слышит, как Педрад облегченно выдыхает. Замечает краем глаза, как его руки сжимают плечо снайперши, — она их не скидывает. Терпит или наслаждается — непонятно. Слишком увлечена собственным выражением лица в роли похитителя. Судя по нахмуренным бровям, недоумевает, почему там не его, Эриково лицо.        Не понимает и сам Эрик. Думал, что его персона куда более зловещая, нежели автомат Шоны.       Думает так и Воришка. Оттого суровое и острое лицо выводит отдельным страхом. Новым. Одна мужская фигура. Кругом — пустота. Выдуманная реальность.       Только вот Тупица, судя по всему, не осознает этого. Не была подготовлена к такому, не обговаривали они этот сценарий с Педрадом.       А ненастоящий Командир хищно улыбается. Не нападет, не стреляет. Стоит просто. А от ухмылки такой сводит так, что Эрик даже не верит поначалу, что это и вправду он. Так, призма, искажение. Он, конечно, к такому видению привык, да и не заботит его это вовсе. Только вот почему-то неосознанно волочит ногу вперед, поближе к главному экрану. Вглядывается в то, отчего почти у каждого члена Бесстрашия дар речи пропадает.       Смотрит и отчаянно протестует против того, что делает эта наглая глупая девчонка: встает на носочки, тянется к нему своим лицом, почти мажет носом по его щеке. А после ласково кладет ладошку на дерганную скулу.       — Командир. — Зик осторожно дергает его за локоть. Взгляд у Педрада обеспокоенный, осторожный. Выпучивает парень глаза чересчур выразительно.       Эрик тут же одергивает руку от своей щеки. Как и когда она там оказалась — не понимает. И почему жар на щеке проявился — тоже. Видит только, что в испытании девчонка не отходит ни на шаг, выжидает. Чего ждет — непонятно. Прикрывает глаза и дышит размеренно. Исчезает картинка. Вновь непроглядная темнота.       Настоящая же Сандерс приходит в себя. Озирается по сторонам, ищет своих. Останавливает карие отблески на нем. Вопросительно выгибает рыжую бровь. Не краснеет, не смущается. Знает, что справилась. По одобрительным возгласам знает. А все равно смотрит.       — Интересная, — повторяет Макс, поглаживая подбородок большим пальцем. — Ты нас познакомь.       Эрик молча кивает. Хочется, правда, плюнуть себе под ноги и выругаться. Но нельзя. Не по уставу. Не по званию. Оттого повышения добиться хочется куда больше. И лишь поэтому он кивает Тупице: едва-едва, так и не скажешь, что похвалил. Но она понимает. Растягиваются искусанные губы дерганно, неуверенно. Боязливо почти.       У него внутри что-то непривычно ерзает. Носится из стороны в сторону и мешает улыбнуться в ответ. Выходит все та же хищная ухмылка, от которой Воришка вздрагивает и почти бегом уходит с площадки. Петляет меж столпившихся, словно запутать хочет, скрыться от охотничьего взгляда. Только вот Эрик смотрит вплоть до тех пор, пока яркое пятно насовсем не исчезает в коридорах.       Или ему так кажется, потому как Зик вновь осторожно замечает, виновато прикусывая изнутри собственную щёку:       — Закончилось все, Командир.       Эрик кивает скорее машинально. Обводит тупым взглядом зал и с особым раздражением осознает, что нет тут никого, кроме него самого и переминающегося с ноги на ногу Педрада. Он замечает, что никогда еще Командир не был в такой степени рассеянности.       Сам же мужчина резко одергивает края кожаной куртки и издает что-то невнятное и скомканное, больше похожее на рычание. Что это такое — Эрик не понимает. Знает лишь одно: теперь трахнуть Тупицу становится не столько прихотью, сколько важной составляющей собственной безопасности.