Белая пуговица

« The human dress is forged iron, The human form a fiery forge, The human face a furnace sealed, The human heart its hungry gorge » Грузовая тележка волочилась по извилистой дороге. Деревянные колёса жалобно трещали под натиском человеческого груза, порода изощренно сгибалась, доставая концом до пыльной земли, и так же с рёвом выгибалась, подбрасывая тела болтливых пассажиров вверх. Насыщенный свежий воздух врезался в нос, сладостно щекоча притупившиеся рецепторы: городской аромат отличался от здешнего знойной струёй, что забиралась под шёлковые рубахи и холодила кожу, — в столице в точности да наоборот. Цепляясь костлявой рукой за трухлявый брусок, проезжается по бугорку, всколыхнув ладошкой угол, юноша подцепляет пару мозолей. Непослушные белокурые волосы развивались на встречном ветре, надоедливо слипаясь и путаясь между собой, принося хозяину лишь недовольные и постоянные трепетания на месте. Прожигающие алмазные глаза впивались в затылок, вырывая изо рта измученный вздох. Ехать почти три часа на одном месте без единой остановки — настоящая каторга, сравнимая с рабочими днями в бывшем приюте. Со скребущим сердцем юноша вспоминал нежеланную возню в земле или на импровизированной маленькой кухне, чего хуже была уборка на улице средь отдельных персон, что брали в свой долг несколько раз подойти и спросить, что он делает. — Разве не видно? — огрызается Данте. — Ну что Вы, — бурчит мужчина в льняной кофтёнке, с трепетом выуживая из внутреннего кармашка платочек. Невзрачно вышитый узор цветка невольно бросался в глаза. — Я же просто спросил. — Посмотрели и хватит. Конечно, на такие ответы сирота получал неодобрительные взгляды, чёрствые, как уголь на вкус, пощёчины от надзирательниц, а после день в объятиях с любимым и родным углом в конце церкви, где всегда было пыльно и холодно. Жестокое обращение оставляло глубокие раны, сродни с ударами изогнутого кнута, — в силу расположения дома, который находился недалеко от площади, мальчишка не раз наблюдал исподтишка пыльного окошка пытки, в своем роде казни простолюдин. Бедняг стегали под общую симфонию криков и плача родственников из собравшейся толпы: у одних пронизывающе лились слова молитвы, у других — проклятья. Видел, как из рваной, обмякшей раны сочились дорожки крови: соревнуясь, капли огибали напряжённые мышцы, оставляя за собой алые разводы на грязной коже, в конце скапливаясь в лужу под телом. Брызги и мелкие куски разлетались по сторонам, попадали на коричневую одежку женщин, мужчин, что так же испуганно смотрели на истерзание провинившегося. Во взгляде руководителей читалась звериная жажда, и как только встречался с ними, Данте ускользал за стены из множеств комнат, ещё долгое время сжимая руки рядом с бешено стучащем сердцем. Впрочем, это было в прошлом. Тёмное «до» Данте предпочел закрыть в старом ящике, засунуть в шкаф куда глубже и никогда не ворошить, — и частично это получилось. Уже как два года его усыновила милая пара купцов. По личным обстоятельствам, они не смогли завести собственного ребёнка, твёрдо решив взять под опеку мальчика из церковного приюта. Счастливая сторона монеты выпала именно Данте. Юноша до сих пор не догадывается, двигала ли ими личная потребность, изысканный вкус или что-то другое, что повлияло на экзотический выбор наследника — бойкого Данте, но знал точно — жизнь стала куда лучше. Томные дни сменились новыми горизонтами, общением, учебой и прочим, о чем только мог мечтать ребенок. Он был самым настоящим счастливчиком. *** Облезлые стены кирпичных домиков покрывались тонким слоем пыли, грязи, что ложилась сверкающим покрывалом на треснувшую в местах черепицу, расходясь паутинкой ниже и ниже. Листы клёна осыпались на ветхую отделку, кружась в бурном вальсе на пустынных улочках, которые сковывали своими узкими проходами, и тишина, ведущая новоиспечённых сельчан по каменной дорожке преданной подружкой, — всё казалось нереальным, каким-то кукольным, сладким плодом воображения ребёнка. Данте не сдерживает удивленного оха, когда видит расписные пейзажи на фоне стоящих в ряд прилавков с пряностями. Местные магазинчики, в общем сложности — рынок, отличался своей монокультурностью и подходом к работе. Как оказалось после, люди, живущие здесь, помогают друг другу на добром слове, совместно занимаясь рутиной и хозяйством. Идиллия загородной деревушки — что может быть лучше? И воздух чище, и люди добрее, и резко распространившаяся болезнь вдали от них. Выбирают они дом на окраине. Оправдываясь благоприятным расположением заброшенного жилища и самой территории, что, на минуточку, достигала почти одного гектара, наилучшим вариантом было бы отдать половину на посадки, а другую — на личные нужды. Так, придерживая за пазухой деревянный меч, выструганным руками приёмного отца, Данте бродил вокруг да около, пристально осматривая возвышающийся двухэтажный кирпичный дом. Он не отличался от других, разве что находился отдельно, пусть дорога до центра занимала от силы пять минут. Пронзительные голубые глаза, сверкающие на осеннем солнце, плавно скользили по кучевым тучам, решившим заполонить некогда чистое небо. Недалеко суетились родители, выгружая оставшиеся вещи в пустое помещение. — Я скоро приду, — блекло выкидывает парнишка, юрко выглянув из-за спины. — Хочу осмотреться. *** Мокрый асфальт — сыр и скромен. Каблуки бежевых мужских оксфордов хлюпали по лужицам, холодные капли достигали и до черных стеганых штанов, оставляя кромку несчастно тлеть. Смахивая скопившуюся влагу с угловатых плеч, Данте забегает под козырёк. Капли начавшегося дождя гулко разбивались об бетон, образовывая лужицы, по которым парень звёздно проезжался чистой обувью, — понимал, что за такое влетит, но веселье, лившееся через край, никто не отменял. Прохлада забиралась под белоснежную рубашку, вызывая гурьбу мурашек — Данте лишь присвистывая смеётся. Неспешно обходит безлюдные улочки, изредка наблюдая, как люди собирают товар в большие ящики, заколоченные на совесть, и несут прямо домой, на второй этаж. Удобно? Несомненно. Парень сравнивал подобное с небольшим семейным обрядом, что входил в привычку. Ему хотелось такого же, пусть в дела родителей предпочитал не лезть, как это делал в любой другой удобный момент. Дождь закончился. Стоило Данте поднять голову, как во взгляд бросался большой холм, окутанный дымкой спавшего с неба тумана — прямое и четкое олицетворение таинственной атмосферы вокруг возвышавшегося над городом здания. Поместье насмешливо смотрело с высока. Готический стиль под стать домам круто вписывался в контраст, и Спарда ловит себя на мысли о попытке подняться к самым дверям. Идея, конечно, была так себе: одно дело подняться, выбив из себя последние силы и наверняка напоследок испачкав дорогой костюм, и спуститься, чуть не надломив ноги, — к чёрту сомнения. Когда ему выдастся ещё один шанс испытать свои силы? Путь лежал через мокрую траву и поистине прямой склон. Обход с другой стороны занял бы больше времени, поэтому вооружившись силой волей и желанием повидать настоящий мрамор, — самая глупая отговорка в его жизни, — он, пересекая длинные ветви кустов и деревьев, похожих на зловещие руки из кошмаров, которые желают утянуть, в лучшем случае порвать одежду, лезет вперед. С каждым разом сердце в груди звонко ударялось об ребра, когда Данте смотрел под ноги: подножье горы смертным колоколом плескалось в ушах, жилки наполнялись кровью, а в организм подступала волна адреналина. Данте не тот человек, который просто так отступит. И всё же нарвавшись на ступеньки, парень, забираясь них, шумно вздыхает. Перепачканный, раскрасневшийся и мокрый — не такое приключение он себе представлял. Немного полежав, встаёт на ноги, оглядываясь по сторонам: на ухоженном участке царила тишина. — Вымерли что-ли? — комментирует Данте, отряхивая прилипшую к штанам грязь. Каблуки игриво звенели под каменными плитами, ватные ноги сами вели его под купол роскошного сада. Не успевает разглядеть всего очарования, как сразу впивается в клумбу алых роз. Хозяин уделил им особое внимание — цвет бутона говорил сам за себя. Чертыхаясь, Данте беспризорно срывает один, поддевая в хватке так, чтобы случайно не пораниться шипами на стебле, и выпрямляясь, спешит к парадному входу. Массивная дверь давила одним своим видом, нагоняя ужас не хуже предсмертных слов стража — так себе развлечение. Останавливаясь на пороге, медлит, переступая с ноги на ногу. Не самый желанный гость, которого хотелось бы видеть за дверью вечером, но такова судьба. Вздыхая, набирает носом росистый воздух, слышится три глухих стука в дверь. Достаточно отчетливых, чтобы внутри — будь это персонал или большая шишка — услышали их. — Есть кто живой?