В псовьей будке

      Этим летом Арсений мечтал немного охладиться. Сбросить с себя всё накипевшее, переосмыслить свою жизнь, построить новые цели на жизнь и ближайший год. Именно поэтому он много работал и почти ничего не тратил, отправляя большую часть зарплаты во вклад и накопительные счета. Никаких выпить после работы с коллегами, запрещал он и идти на поводу сиеминутных желаний, которые умирали спустя минут десять или час, а любые возможности сэкономить встречал с радушным приветствием.       Первого июня он уволился. Накопленная сумма в полмиллиона позволяла ему определённое время полодырничать, на что он, собственно, и рассчитывал. Взяв как можно меньше вещей он поехал по разным городам родной страны. Катался по большей части автостопом, находя по пути интересных собеседников, а один раз даже, как будто бы, маньяка. Или тот человек просто хотел напугать. В любом случае на ближайшей заправке Арсений решил не испытывать судьбу и напросился в кабину к дальнобойщику Диме.       С ним он прокатался недели две или три.       Диме было около тридцати пяти лет. Его уставшее лицо каждое утро и каждый вечер довольно искренне улыбалось, очерчиваясь грубой щетиной. Больше всего Диме нравилось рассказывать про свою семью, про жену и детей. У него теплел взгляд, приобретая собачьи черты, голос становился более бархатистым, и пальцы на руле сжимались при некоторых словах с особой силой, той самой, которая должна была выталкивать из груди слёзы, но по какой-то часто встречающейся у мужской половины населения причины видоизменялась в обычную физическую.       С Димой Арсению понравилось ехать. Арсений по сути своей был наблюдателем, ему нравилось слушать чужие истории, смеяться чужим шуткам и поддерживать разговор, в какое бы русло он не уходил. А Дима по натуре своей был не просто человеком далеко не глупым, но и очень остроумным. Он мог шутить на любую тему, а его добивки заставляли Арсения закрывать лицо и глаза от несдерживаемого смеха, потому что имели хирургическую точность и яркое послевкусие.       Расставшись с Димой, Арсений двинулся изучать город. Он находился далеко от столицы, но уже при въезде имел какую-то свою особую атмосферу. Среди высокой травы стояло два ржавых столба, один ниже другого, а рядом с ними крышей лежала новая красивая табличка с названием города, на обратной стороне которой было написано пару матерных слов и одно перечёркнутое сердечко.       Улицы города отличались своей пустынностью. Шагая по ним, Арсений представлял себя скорее археологом. Все дома были невысокими, шесть этажей было их редким пределом. Людей по улицам гуляло немного, большая их часть — дети. Даже шестилетние девочки и мальчики спокойно бегали без родительского надзора, а каждый прохожий считал своим долгом с удивлением, испугом и презрением посмотреть на гостя. Арсению, прямо скажем, было некомфортно, но ближе к вечеру он заслужил их доверие, когда отвоёвывал у одного хулигана свой кошелёк.       К нему подошла бабуля и ударила его по голове чёрной драной сумкой.       — Мадемуазель, извините, но я не понимаю, с чего такая реакция, — говорил Арсений, пока защищался от её нападок.       Детвора тыкала в него пальцами и смеялась.       — Как ты-вона меня называл? — громко спросила бабуля, едва выговаривая слова своими оставшимися зубами.       — Меня мама с детства учила быть обходительными с дамами, — ответил Арсений.       — Да какая ж я тебе «дама», сынок?       — Но в душе-то — всегда двадцать.       Комплимент бабулю настолько покорил, что она перестала избивать незнакомца в своих глазах сумкой, представилась Еленой Васильевной, «можно Леночка», и позвала его к себе кормить пирожками да почивать чаем. Арсений сопротивляться не стал, наоборот, видел в этом лишь удовольствие от историй, которыми мог наслушаться от пожившего своё человека.       И бабуля оправдала все надежды, и правда, оказавшись невероятно говорливой. У неё была внучка Ларочка, она постоянно сидела рядом на кухне, болтала пухлыми ногами и держала на руках маленькую собачонку Гусю, не желая её отпускать, даже когда та скулила, рычала и вырывалась, шкрябая лапками. Ларочке очень нравилось есть сушки, ими она кормила и Гусю, только Арсению не давала и глядела на него волком. Елена Васильевна объяснила такое поведение недавней смертью её родителей.       Кухонька у семейства была маленькой. Арсений еле умещался на шатающемся креслице-стуле, покрытом красным тонким ковриком с синими и жёлтыми кругообразными узорами. На подоконнике стояла вазочка с жёлтыми одуванчиками, сильно потерявшими в виде. На газовой плите стояли сковородки и кастрюли, почерневшие и обросшие налётом настолько, что их нельзя было спокойно взять в руки. Зато еда в тех посудинах содержалась великолепная. Арсению было неловко есть, но в него пихали и котлеты, и щедро сдобленные макароны, и компотика, компотика побольше, а вместе с ним свежего хлебушка с вареньем.       Ближе к семи вечера пришёл с работы Серёжа. Чернявый простоватый парень тридцати лет, немного округлившийся на подобной диете, но не разъевшийся до крупных масштабов. В руках Серёжа принёс Гуся. Обычного белого гуся, громко гогочущего, хлопающего крыльями и норовящегося укусить своим острым клювиком.       — Пётр Сергеич отдал, — сказал Серёжа. — И чё с ним делать?       — Зарезать и дело с концом. Только на улице, а то перепачкаешь мне здесь всё!       — Не кричи, бабуль! Я не глухой! А это кто?       Арсений приветливо улыбнулся, но не успел представиться, как Леночка в возрасте чуть дальше самого расцвета сил начала описывать своего гостя, используя невероятные для самого Арсения формулировки в виде: «хлопчишка», «побрюзговал хлебальничком», «арыстокрашный» и «поблядуночек, но душа-то чевовчная».       — Понятно. Городской значит. И какими судьбами?       — Вы это воно-тама поговорите. Коли скорее, я чик-чик, дообдеру, часть заморожу, а часть на супчик пойдёт, а то тама уже капут.       — Как скажешь, бабуль, — ответил Серёжа, подкинул у себя на руках гуся, устав его держать, и кивнул в сторону подъезда, приглашая Арсения за собой.       В убийстве животных Арсению ещё не доводилось участвовать. Он и не стал. Постоял рядом, брезгливо морщась и отводя в сторону взгляд. Серёжа же действовал просто и быстро. Сперва выбрал ближайший двор, в котором было побольше травки и поменьше песочка, отыскал лежащий под лавкой топор и стал прицеливаться в тонкую шею. На зрелище сбежались соседские мальчишки.       — Так ты какими судьбами? — невозмутимо спрашивал Серёжа.       — Да я так. Просто. На мир поглядеть.       — А. Ну гляди. Нравится?       Арсений не мог понять с какими чувствами у него это спрашивал Серёжа, но никакой агрессии от него не ощущал. Скорее флегматичное спокойствие и в меру исходящее от него дружелюбие. О себе он тоже говорил не много. Коротко рассказал про семью, про погибших в аварии родителей, про то, как теперь один тащит сестрёнку и бабушку, как ему здесь надоело, как он мечтает о квартире в столице, будто это станет его панацеей от скучной тяжёлой жизни. И что-то в его словах и мечтаниях зацепило Арсения. Он предложил ему выпить, но Серёжа оказался трезвенником, ни разу не пробовавшего алкоголь. И эти его моральные убеждения, пожалуй, впечатлили Арсения ещё больше.       — Сам понимаешь. Пока мелкая на плечах, не могу я её оставить и уехать. Сердце не позволяет. Болит чертяка, — прижимая кулак к груди, говорил Серёжа вечером на кухне за чашкой чая. — А потом что будет разве я знаю? Как она здесь? А бабуля? Не могу и думать о таком.       От последних слов его голос наполнился дрожью, глаза заблестели, но кулак на груди вновь сильно сжался, и слёзы пошли в силу, в слова, но не наружу. Арсений только молча кивнул ему, переспал со своими мыслями обо всём этом семействе и месте на гостеприимно предложенном старом матрасике, и на следующее утром, оставив несколько тысяч в знак благодарности, отправился дальше в дорогу.       После такого Арсению захотелось немного взбодриться. Он погулял по лесу, вышел ближе к вечеру, насладившись и видами, и вкуснейшими ягодами с родниковой водичкой, и комариными укусами с фырчащими под кустиками проснувшимися ёжиками. Один ёжик вместо того, чтобы убежать, продолжил упорно идти в свою сторону. Побоявшись, что у того бешенство, Арсений и решил скорее выбежать к трассе.       Где-то до часу ночи он бродил один. Проезжающие мимо машины отказывались его брать с собой, зачастую попросту не останавливаясь. Но в первом часу ему всё же удалось сесть к строгому на лицо и совершенно неразговорчивому Василию. Василий держал баранку и молчал на любой вопрос в свой адрес, а единственным его вопросом было: «где высаживать».       Особо долго Арсений с ним не сидел. Поспал несколько часов и утром, где-то в десять-одиннадцать, высадился на заправке. От неё пошёл на автобусную станцию и там доехал за восемь часов до ближайшего крупного города всего за пятьсот пятьдесят рублей, на эти деньги в столице можно было взять обед из первого и второго, а в недавнем городишке спокойно прожить неделю, а то и две.       Новый город встретил оживлёнными потоками людей с безразличными лицами. Заняв место в дешёвом отеле, Арсений отправился изучать достопримечательности. За день находился жутко, успев посетить недурно сделанные выставки, галереи и один спектакль. Вечером, перекусив, он решил отправиться в какой-нибудь бар.       Там Арсений встретил этого мальчика.       Вообще, мальчику было лет двадцать пять или даже больше, но энергии в нём было, как в шестнадцатилетнем. Они столкнулись на входе. Мальчишка, весь в висящих шмотках, обвешанный украшениями, заплетающимся языком спорил с охранником, пытаясь доказать, что он дружит «ты не представляешь с кем», «большое имя», «сам он», «Продюсер — с большой буквы» и тому подобное. Этим он задерживал очередь. Арсений, устав это всё слушать, попробовать вписаться в историю, сам без понятия, на какую сторону вставать. Сперва он попытался всё же протолкнуть мальчишку в клуб, а потом стал убеждать его не ходить. Парень ни в какую не соглашался. Дошло до выдумок. Арсений сказал, что в этом месте тусуются только люди нетрадиционной ориентации, которые его, такого красивого, уволокут в свою шестикомнатную квартиру в центре города с видом на старинные здания, являющимися предметами культурного наследия. После слов мальчишки, что такой вариант ему подходит, охранники не выдержали и выкинули его из клуба взашей под всеобщую радость уставшей ждать прохода толпы.       Проникнувшись к нему сочувствием, Арсений проследовал за ним.       Первое, что сделал парень, как только вышел, встряхнул густой чёлкой, закурил тонкую сигарету и поправил браслеты на запястьях. Только после этого он обернулся и раздражённо спросил:       — Чё те надо, мужик?       — Просто приехал посмотреть на город. Не знаешь, случайно, где здесь есть прикольные места? А то это — отстой какой-то, — попробовал выйти на мирное русло Арсений и, на своё удивление и облегчение, сделал это легко и точно.       Мальчишка больше не огрызался, только бубнил немного за то, что его не пустили. Он представился Антоном и погнал рассказывать про все заведения, которые знал. А знал он их столько, что и за три ночи не обойти, а это не в таком уж и большом-то городе. Самое главное, что рассказывал он очень вовлечённо, часто жестикулировал, а пьяные глаза даже озарялись, освещая и всё его лицо необъяснимым притягательным светом. Мальчишка светился изнутри — в этом была его харизма. Он бесцеремонно взял Арсений за руку и повёл его то в одно место, то в другое.       Около трёх часов ночи они остановились в небольшом уютном баре. Музыка была не модной-молодёжной, там джаз и блюз временами менялся на хор и оперу. Коктейлей был небольшой список с демократичными ценами. Большая их часть была пляжной. Остальная — убойной. Если не устраивало ни первое, ни второе, был и третий вариант с одной лишь позицией — пиво. Светлое. Нефильтрованное. Антон пробовал всё, кроме пива. Арсений только пиво.       — Да вылетел, конечно, — рассказывал о себе Антон. — Ну вот и что я буду делать в офисе? Ну ты мне скажи, вот ну какой из меня менеджер, а? Ну какой, Арс?       Он бил Арсения в грудь, едва держась на стуле, но упорно держал в нарядных пальцах свой стакан, будто его у него хотели отобрать. Мальчишка был удивительным. И он был удивительно правым в том, что ему нечего было делать в офисе. Он бы спалил там всё и выгорел уже на второй месяц, кое как пережив первый. Ему нужно было быть оратором, ведущим, политиком без точного графика, какой-либо известной личностью, например, трэвэл-блоггером, но никак не белым воротничком.       Историй у него было много. Он постоянно говорил, что они не смешные, но то ли это было ложью, то ли пиво сказывалось, то ли Антон был просто отличным рассказчиком, но Арсения сносили все его истории. Он даже не то, чтобы смеялся, скорее проникался теми событиями, той атмосферой, лучше его узнавая.       Мальчишка, конечно, пробовал всё. Всё спиртное и всё курительное. К счастью, не всё из того, что потяжелее, но и этого немного было. Ещё он не брезговал случайными связями, но только выпивший. Трезвым, с его собственных слов, он и в глаза девушки или парню не мог нормально посмотреть, если планировал как-то свести их отношения в романтическое русло.       В какой-то момент от коктейля Антону стало плохо, и он сбежал в туалет. Его не было достаточно долго, чтобы Арсений начал волноваться и пошёл за ним.       Антон стоял в незакрытой кабинке над унитазом, упираясь лбом в сливной бочок, и храпел. Как только Арсений попробовал его поднять, он проснулся, загудел, забрыкался, сам вскочил, бешено огляделся по сторонам и подскочил к умывальнику, начав хлестать из него холодную воду. Весь мокрый и напившийся, он тяжко выдохнул и съехал по стене на пол.       — Арс, почему так хуёво? — спросил он, поднимая на Арсения красные глаза.       — Мгм, не знаю. Может, потому что не нужно столько пить?       Антон вздохнул.       — Издеваешься. А я не об этом. Вот тут, — сказал Антон и ударил себя кулаком в грудь, да так сильно, что сам от своего удара и поморщился. — Сердце болит, душа. Понимаешь?       Арсений присел перед ним на корточки и спросил:       — Не понимаю. Объясни. Из-за чего болит.       — Да знал бы я. Не знаю! — залепетал он, подобно ребёнку, и губы точно так же надул. — Просто, понимаешь, не тут я. Не моё. Или моё. Нет, мне и нравится. И друзья есть. Честно. Ты не думай, что я в одиночку. Но просто, понимаешь. Нет, не понимаешь. Вот ты кто по жизни? Сколько у тебя денег? Квартира есть своя?       — А зачем?       — Ну как, — удивился Антон. — Это же база, ты не понимаешь? Семья там. Дети. Квартира. Крыша под головой. Чтобы по пятницам пиво за футболом с друзьями пить и жена пилила.       — Над.       — Что «над»?       — Над головой, — со вздохом сказал Арсений. Непонимающее лицо Антона таковым и осталось, а Арсений не стал объяснять. Вместо этого он спросил другое:       — А ты этого всего хочешь? Жену, детей, крышу?       — Деньги хочу, — ответил он. — А этого не хочу. Но мама говорит, что захочу, когда вырасту.       — А когда ты вырастешь?       — А вот как только, так сразу! — сказал Антон и ударил кулаком по кафельному полу. Боль от удара молнией стрельнула по его нервам и отобразилось волной мучений на лице. — И вообще, не важно. Главное денег заработать. И маме помочь, и себе на жизнь отложить. Мне вот знаешь, сколько предлагали? Ты вот чё-то про мажорчика говорил, а у меня и такой был! Пол-ляма мне дал. Вот, — Антон выставил вперёд руки и покрутил ими, — какие колечки купил. И браслеты. Смотри, какие. Нравятся?       — Они очень идут твоим рукам.       — Значит нравится, — кивнул с довольно улыбкой Антон. — Видишь, деньги главное. Они счастье приносят. Надо их только раздобыть, и сразу всё наладится. А я не хочу работать в офисе, понимаешь! И вот барахло всякое втюхивать не хочу. Я не знаю, что хочу. Понимаешь?       Арсений вздохнул. Отвечать не стал, только как-то разочарованно посмотрел сквозь него. Мальчишка был измотан, закопан в себе, почему-то обижен, видимо, на жизнь или на что-то ещё: сквозящую сквозь губы обиду сам по себе обидчивый Арсений ни с чем другим спутать не мог.       — Ты не понимаешь, — вывел Антон. — Ещё бы. У тебя-то деньги есть!       Арсений поморщился, пошебуршил его по волосам и, поднявшись, сказал:       — Мальчишка, не в этом счастье. Деньги можно заработать, можно потратить. А вот память о каких-то событиях, людях или самых на первый взгляд незначительных и дешёвых вещах может жить годы и принести тебе такое наслаждение, какое ни один золотой слиток не принесёт.       Антон помолчал и сказал:       — А я бы хотел. Ну, слиток этот. Золотой. Классно было бы. Маме показал. Смотри, какой. Красивый.       Арсений вытянул руку, помогая ему подняться, и предложил расходиться. Антон посмотрел на него пустыми глазами, вдруг улыбнулся широко и потащил за собой, в кабинку. Внутри поставил его к стене, даже дверь на щеколду забыл закрыть, сразу опустился перед ним на колени и протятнул длинные пальцы к ширинке.       Арсений не стал ни ругаться, ни чего-либо спрашивать. В нём плескались алкоголь и усталость, поэтому он просто закрыл дверь, а за ней и глаза, пропадая в ощущениях. Антон действовал по-пьяному резко и откровенно. Он вылизывал низ его живота, катал во рту, толкаясь языком между кожи, яички, и неглубоко заглатывал член, слюнявя его больше, чем было нужно. В итоге он сильно перепачкался собственной слюной, громко пыхтел, стонал и молил шёпотом Арсения скорее кончить ему в рот или на лицо. Эти глаза были до того безумные и пустые, что Арсений, секундно на них поглядев, закрылся собственным локтем, второй рукой вцепившись в волосы Антона, чтобы насадить и продолжить насаживать именно так, как самому в тот момент хотелось.       Уже скоро Антон плевался спермой, сидя перед ним на коленях, морщась и горбясь. Он смотрел в пол около минуты, потом поднял глаза на Арсения, почти осознанные, и сказал:       — Я ведь даже на это не годен.       И вот он заплакал. Не сдержался, не перевёл всё в силу, а вдруг тихо заревел, зашмыгал носом, уперевшись Арсению в бёдра рядом с коленями.       Арсений положил ему на голову руку, пошкрябал кожу под ухом, присел перед ним и со всей возможной на тот момент лаской, как ребёнку, сказал:       — Антош, солнце, это не правда. Не мне тебя учить. Никто не умеет жить. Пойдём спать. Ты устал.       Они пошли домой. Антон не хотел показываться в таком виде матери, поэтому напросился пойти в отель, где он сразу же, не разувшись, не переодевшись, отрубился на застеленной кровати, широко расставив руки и ноги.       Утром этот мальчик снова улыбался. Точнее днём, ведь спал он долго. Арсений сидел за столом и писал статью о своём путешествии. Вообще, это был его личный дневник, который он планировал перевести на книжный формат и издать через знакомых в интернете, а может, и в бумажном варианте. Он не строил себе великих планов, только мечтал об этом и тихо шёл к своей цели. Ему показалось, что на тот момент он больше всего хотел именно этого, а потому каждое написанное слово было искренним, и сам процесс вызывал в нём приятную лёгкую задумчивость. И этот проснувшийся мальчишка стал новой главой в его книге.       Она длилась недолго. Две недели. Они часто встречались, гуляли и пили. Это был небольшой роман. Антон кутил и ругал себя, днём подрабатывал, а вечером думал податься в криминал или уйти в проституцию. Но это было не для него. Арсений старался ему это внушить. Он покупал ему небольшие подарки. Фенечки, колечки на рынке, кофточки. Угощал сладким на завтрак. Антон в ответ очень широко улыбался, видно, что ненаигранно. Ему льстила забота, льстило внимание, ему нравилось это. Быть в центре внимания, чтобы на него смотрели, как на самое настоящее солнце, вот в чём была его суть и природа. Но он в себя не верил, только ругал постоянно и лез, как котёнок, на любую ласку.       Когда Арсений увидел его в клубе, обнимающимся в танце с другим мужчиной, у которого на руке были часы стоимостью в миллион рублей, Арсений не удивился. Даже не устроил сцену, молча ушёл. На звонки отвечать перестал. И вообще планировал уже уезжать, а то по собственным ощущениям задержался он в этом городе. И своего солнечного мальчишку он хотел запомнить именно таким, как было в первое утро. Чтобы солнечные лучи озаряли его разнеженное лицо, растрёпанные отросшие волосы немного лезли на глаза, а те, чистые и зелёные, искрились, как кошачьи, при виде новой блестяшки и лакомства.       Конец…       Хотел бы написать Арсений, но в последний день своего пребывания в отеле, к нему вдруг заявился Антон. От бега у него были красные щёки, круто вздымалась грудь, одежда помялась и немного съехала. Он не дал Арсению выйти из номера, втолкнул его обратно, закрыл дверь и положил свою красивую ладонь с новым золотым кольцом на пальце ему на грудь.       — Арс, я… Прости, пожалуйста, — мямлил он, не глядя в глаза, потом стал оглядываться и вдруг встрепенулся с того, как всё везде было аккуратно сложено. Арсений предпочитал творческий беспорядок. В голове Антона эта картина вспыхнула ярким озарением, он порывисто прервал сам себя и сказал: — ты что, уезжаешь? Арс, а как же попрощаться?! Как можно так уезжать? Как ты можешь уехать, ничего не сказав?       — Антон…       — Убери этот тон!       Арсений сжал крепко зубы и покачал головой. Мальчишка оставался мальчишкой. В этом он был прекрасен. Этим он привлекал, и отчасти от этого Арсений хотел поскорее уехать.       — Я не обязан перед тобой отчитываться. Мы не друзья. Не пара. Так, всего лишь знакомые и иногда любовники. Я тебе говорил, что в этом городе ненадолго. Время закончилось, я еду дальше.       — Ты не можешь оставить меня здесь! — закричал вдруг в слезах Антон и обрушился на Арсения всем своим телом, заключив его в почти что судорожные объятия. — Не можешь. Пожалуйста. Прости меня. Я не хотел тебя обидеть.       — Ты меня не обидел. Я не обижен, Антон. Отпусти.       — Пожалуйста, — прошептал Антон и слегка отстранился от него, чтобы красными мокрыми глазами посмотреть на него. Он не стал больше ничего говорить, вместо этого поцеловал. Рьяно и глубоко, вцепившись пальцами ему в плечи, как крупные птицы хватаются за мелкую дичь на охоте. Дальше он повёл его к кровати, с закрытыми глазами, прекрасно помня её местоположение, и больше следя за тем, чтобы Арсений не вырывался. Арсений пытался ему сопротивляться, но толком не мог себе этого позволить. Он успел прикипеть к мальчишке душой и телом. Душа хотела попрощаться. Тело тоже готовилось это сделать, потому что знало — Антон всё переведёт именно в эту плоскость.       Так и случилось. Отпустив, Антон повалил Арсения на кровать, оседлал его бёдра и, двигаясь на нём, имитируя толчки, стал раздеваться. Красивый, худощавый, сильно вытянутый, идеально побритый во всех местах, чтобы быть максимально привлекательным для дядей с большой суммой в кармане, он старался быть искренним и даже был им. Он двигался сам, направлял в себя член, постанывал, откидывая голову, брал Арсения за руку и клал её себе на шею, сдавливал, показывая, как надо с ним обращаться. Нет, не грубо. Просто контролировать, чтобы он шёл в правильную сторону.       Арсений не хотел быть тем человеком, который держит ему поводок. Пусть учится гулять сам.       Но в тот самый момент он позволял ему и себе это. Он держал его, брал, толкался в него, привстав, целовал его, натягивая волосы и вминая в кожу пальцы, остервенело кусал и рычал, размашисто проводя языком по его открытой шее. А потом, перевернув, поставив его раком, отвернув тем самым от себя, кончил ему на спину. На последок, одевшись, он подошёл к нему, поднял чёлку, поцеловал в мокрый лоб, провёл по такой же вспотевшей обнажённой спине ладонью, уронил перед его лицом на подушку ключи и ушёл.       Антон преданным псом и обиженным волком смотрел на него с кровати, а когда Арсений был в дверях, спросил:       — Это всё? Мы больше не увидимся?       — Быть может позже, — пожал плечом Арсений. — Я тебя не забуду. У тебя всё получится, я уверен.       — Мне не нужны эти слова.       Арсений ещё раз молча пожал плечами и закрыл двери. Может, увидятся. А может, и нет. Теперь глава точно дописана, и можно двигаться за следующими. Местами, людьми, эмоциями, приключениями, романами. Одним словом — главами.