В псовьей будке

      

Кто я?

             Себя самого Антон узнал рано, ещё в детском возрасте пяти лет, когда гулял с мамой за ручку и щебетал какую-то несуразицу под нос. Он был непослушным, постоянно норовил вырваться, но так, играюче, часто поднимал на маму озорные глаза, широко ей улыбался, бежал вперёд и подпрыгивал, а она продолжала его не выпускать. Возможно, именно эта невозможность убежать и побудила его организм включить все имеющиеся в нём способности. Произошло следующее, всё в ярких размытых картинках, будто на свежий распечатанный снимок попала вода, и в желание убрать эту оказию, её чем-то, — похожим на кисть, — растёрли: цвета поплыли, превратились в разводы, некоторые смешались; но эмоции, хоть законсервировались, остались в сознании Антона:       Дело было в парке жарким солнечным летом. На нём была кепка, полосатая футболочка и шортики ненамного выше колен. Гуляли они в парке, в получасе ходьбы от дома. Они любили там проводить время, ведь на тот момент самые лучшие детские площадки размещались именно в парковых пределах, а по выходным регулярно туда съезжались разные практикующие аниматоры и развлекали юную, а порой и взрослую аудиторию. Нередко можно было встретить и гуляющих в тех местах собак. Они вместе со своими хозяевами могли вышагивать по аккуратно сделанным дорожкам или бегать вдали от них по изумрудной на солнце траве, порой попадая в малахитовые тени от крон деревьев. Но всё чаще то были мелкие собачки: шпицы, йорики, корги, чихуахуа, той-терьеры, шпицы, бигли, шипперке, ши-тцу, другие разновидности терьеров, порой бывали и собаки побольше, но все они предпочитали резвиться где-то вдалеке, потому казались маленькими, совсем незначительными, хотя и, безусловно, красивыми и прекрасными созданиями. Редким же гостем там можно было встретить кого-нибудь вроде борзых, русских или афганских, крупных хаски, долматинцев и доберманов. И единственный раз, можно даже сказать, что в своей жизни, а прожил Антон ещё не так много, всего семнадцать лет, он встретил в тот день дога. Датского серого дога. Взрослого, крупного, отъевшегося, настоящего, не превратившегося, бегущего на огромной скорости с высунутым из пасти языком ровно по направлению Антона. Когда их взгляды пересеклись, Антон на себе ощутил выражение: «сердце в пятки ушло», он его там и чувствовал, расколотым на две части. Все инстинкты обнажились, врубились до предела, и он, превратившись в рыжего мелкого котёнка, драпанул в свою максимальную мощность на ближайшее дерево.       Таким вот образом проявилась его защитная реакция, а вместе с ней и его вторая натура. Котёнка-Антона потом ещё долго не могли снять с дерева. Матери пришлость вызвать спасателей. Приехал парень в рыжей с белыми полосами жилетке, — это Антон прекрасно помнит, — надел перчатки, каску того же яркого цвета, прибуксовал к дереву на небольшой машинке, выставил прикреплённую к ней лестницу, приставил её к дереву и полез. Снизу, к слову, столпился народ, собаки, а главное — тот дог всё ещё был там, он сидел, вытянув свои длиннющие лапы, тяжело дышал, вываливая наружу длинный язык, и смотрел на него абсолютно безразличным взглядом. Это всё настораживало. Антон мать родную не слышал, на мольбы спуститься, превратиться в человека — не реагировал, а своего спасителя в рыжей робе расцарапал, как сумел. Тот был в защитных перчатках, в которых и открытый огонь не страшен, но вот по щеке коготочком всё же получил, за что мама после попросила Антона извиниться.       Антон приходил в себя уже у неё на руках, её саму случайно исцарапал, зато перестал дрожать, как осиновый лист, и плаксиво мяукать, хлопая своими зелёными глазами и ничего не различая вокруг себя. Цвета, звуки, формы — это всё он видел, но не понимал, как к чему относиться. Всё сливалось в единую речку под названием: «Опасно, драть когти, пока не сожрали».       Потом всё же извинился, не глядя в лицо своему спасителю, а смущённо отводя взгляд в сторону, где виднелись серые лапы. Хозяин собаки тоже подошёл, попросил у всех прощение за произошедшее, представил своего компаньона: Тамми. Антон положил ладошку на огромный чёрный нос. Он был мокрый и холодный, немного противный от этого, но отчего-то всё равно располагающий к себе. Антон тогда понял, что больших собак бояться не надо, он ещё минут пятнадцать приставал к Тамми, катался на нём и обнимался с ним, поглаживая его шелковистую пепельную шёрстку, а ещё он понял, что по жизни и натуре своей он — кот.              

А кто ты?

             Вот и Арсений должен был давно понять, кто он по своей сути. И, вероятно даже, что понял, знал всё, а от других по какой-то причине скрывал это! Антона такой расклад вот вообще не устраивал. Он уже сбился со счёта, сколько способов перепробывал, лишь бы узнать, кем тот является.       Разумно предполагать, что Арсений был кем-то небольшим, от полутора до десяти килограмм, потому что именно из этого строился их класс. Всех водных в один класс, всех насекомых во второй, всех крупных в четвёртый и так далее. В их классе были, например, белка-Катя, сервал-Костя, фенёк-Максим, какаду-Валера и так далее. Лучшим другом Антона был пёс Дима породы гриффон. Очаровательное рыжее создание с подпаленной бородкой и немного ушками. Каждый раз, когда он смотрел в своём собачьем образе на Антона, тот с трудом удерживался, как бы не щёлкнуть ему по плоской морде, но боялся быть укушенным. Дима любил кусаться и смешно бегал. Ему очков не доставало в том образе, тогда точно подойдёт фраза: «пёс учёный». Там изначально про кота было, но Антон не вывозил роль умного кота, только придурковатого, милого, задорного, общительного, да какого угодно, как попросите, по настоению, даже сообразительным он был, но вот школьные знания все, как одно, пропускал мимо себя. Возможно, из-за кошачьей лени, он так всегда оправдывался. Так же, как лучший друг Арсения оправдывал себя своей природой. Серёжа был красной пандой. Правда, лапками не вышел, коротковаты они были, что всё равно не мешало ему отлично залезать куда-нибудь повыше и дрыхнуть там, пялясь в экран телефона. Серёжа любил общество, но в меру, потому что больше этого он любил где-нибудь зашухариться, создав вокруг себя уютный лес, и забыться в нём. Своей мордочкой и своим хвостиком он притягивал девушек. Те визжали от радости, пока гладили его, таскали на руках, целовали в лобик, а он этому только рад был.       Антон считал его бабником, но любя. Просто сам он, тоже пользуясь у многих популярностью за счёт своей кошачьей натуры, находил в этом всём коротковременное удовольствие, скоро уставал и драл когти, никогда их не выпуская. Слишком добрым вырос для этого. А его продолжали ловить, гладить за чёрно-рыжим ушком и по королевски-роскошному пушистому хвосту, которым он был обязан своей породе. Он был сомали.       И вопрос: «кем же является Арсений» не давал ему покоя уже год так второй. Раньше они не особо общались, хотя с первого года учатся в одном классе. Да и теперь общаются несильно. Арсений, хоть по натуре своей невероятно общительный человек с горящими голубыми глазами и чёрными непослушными волосами, совмещает в себе такую черту характера, как скрытность. Он говорит много, особенно на уроках, но и в обычных разговорах его можно о многом расспросить, вот только он расскажет это так, что ты практически ничего не узнаешь о нём самом, о его жизни, о его родителях. Единственный общеизвестный факт: Арсений не любит рыбу. Ни готовить, ни есть. Таким образом Антон отмёл всех любителей рыбного, то есть котов и каких-нибудь морских птиц. Но круг поисков оставался по-прежнему большим.       Все любили временами перевоплощаться в свой второй облик. Идёшь по школе, а тебе навстречу несётся волк, за которым бежит страус, убегающий от дикобраза. Нормально, обычная ситуация. Кто-то очень любил свой второй образ, только в нём и был большую часть, прерываясь на уроки или разговоры, а кто-то любил её в меньшей степени и перевоплощался только по желанию быстро свалить куда-нибудь или показать своё «фе», поставить точку в разговоре.       Арсений за одиннадцать школьных лет ни разу ни в кого не превратился, а на все вопросы отвечал загадочным пожатием плеч и странной улыбкой, так и говорящей: «не скажу, не хочу, отстань, нет.»              

Кс-кс-кс, дай погладить!

             После урока было хорошо. Антон лежал у девушках на коленях в кошачьем облике, потягивался, позёвывал, обдумывал план действий. Пока что все его попытки подмазаться к Арсению воспринимались тем со смешком на лице и ласково-порицающим взглядом. Арсения это явно веселило, он даже не огрызался по-настоящему, но и не навевал интриги. Ему, и правда, не хотелось распространяться о себе, даже на вопрос, чувствует ли он себя некомфортно в том облике, отвечал: «не скажу». Антон спрашивал не один раз. И не два, и не три, и не двадцать, а куда больше. Спрашивал в самых разных ситуациях.       Например, когда они были на физкультуре в одной команде. Арсений тогда подавал, точнее только закинул мяч, как отвлёкся на заданный шёпотом вопрос: «кто-то из диких?». Он сперва даже не понял о чём речь, и когда мяч полетел обратно на их сторону, пропусил его, больно получив им по плечу. Но как только Антон пришёл извиняться, тот отмахнулся и спросил:       — О чём ты спрашивал?       Антон помялся немного, но повторил:       — Ты кто-то из диких? Типа, соболя, куницы?       Арсений посмотрел на него секунды две-три не мигая, после чего неожиданно сильно расхохотался и замахал на Антона руками, прогоняя от себя.       Не ответил, не сузил круг, ничего такого.       Ещё спрашивал, когда они столкнулись в гардеробе после уроков, это было ещё зимой десятого. Тогда он спросил:       — Почему ты не хочешь превращаться?       Арсений посмотрел на него, как на глупого котёнка, вздохнул, пошебуршил по волосам и удрал быстрее, чем Антон разочарованно простонал. Его опять игнорировали!       Был ещё случай, не так давно, начало осени. Все друг по другу соскучились. Естественно многим было обязательно затискать Антона чуть ли не до смерти, зачухчухать ему ушки, грудку и животик, вычесав лучше любой щётки. Устав от этого всего, Антон смотался под учительский стол и шипел на каждого, кто тянул к нему руки. Хвост прижимал к себе, недовольно мурмякал, выглядывал на самую малость, контролируя, не подходят ли к нему с обратной стороны. Он тогда был в высшей степени раздражения, мог даже поцарапать, настолько его все достали. И на все эти «кис-кис» он не обращал внимания.       Пока не услышал сказанное с ласковой насмешкой:       — Кс-кс-кс, дай погладить, — прямиком от Арсения. Он, как и опостылевшие чесальщики, подошёл немного ближе, присел на корточки перед столом и вытянул вперёд руку.       Антон заинтересованно повёл носом. Тёплый приятный запах ему нравился безумно, он ему доверял, и был не против этих рук на своей шерсти. Тем более за два месяца разлуки он успел по нему соскучиться. Поэтому осторожно вышел к нему и пободался о его пальцы сперва мордочкой, потом шейкой и наконец всем тельцем. Арсений раз довольно нежно провёл по отливающей дёгтем спине ладонью, после чего неожиданно взял его на руки, выставив вверх, как Симбу в мультике о короле-льве, и сказал всем:       — Пойман. Но больше не чесать. У котёнка передоз.       Одноклассники захихикали, закивали, заулыбались. Некоторые девушки попросили его вернуться в человеческий облик. Антон это сделал лишь по той причине, что Арсений его отпустил.       — Арс, может, за лето ты созрел до ответа? — спросил он у уже уходящего, повернувшегося спиной, Арсения.       Тот обернулся, состроив непонимающее удивлённое лицо и уточнил:       — О каком вопросе речь?       — Да не издевайся, — цокнув, сказал Антон. — Кто ты?       — Арсений, приятно познакомиться, — сказал Арсений и, едва сдерживая смех, прикусывая для этого нижнюю губу, протянул ему руку в знак знакомства.       Антон под всеобщий смех одноклассников стоял и смотрел на этого шутника с кошачьим недовольством, а потом вообще фыркнул и, став котом, убежал к Диме.              

План «ЯК»

             — «ЯК»? — уточнил Дима. Поправив очки на переносице, он предположил: — это либо потому что ты хочешь кого-то из класса парнокопытных попросить напугать Арса, например, яка, либо потому что план «А», «Б» и так далее закончился провально, ты дошёл до буквы «Я» в алфавите, буквы закончились, но ты не растерялся и продолжил счёт через: «ЯА», «ЯБ» и сейчас находишься на «ЯК». Но тогда вопрос, правильно ли ты считал. В русском алфавите 33 буквы. Если добавить к 33 единицу, мы не получим 34, потому что система вычисления у нас 33-ёх разрядная, а получим, если я не ошибаюсь, БА. А — это ноль, Б — это один. Тогда получается, что у тебя где-то сороковой план. Мне лень считать. Но, если взять твой «ЯК» за правильный подсчёт, в чём я сомневаюсь, мы получим 32 в первом разряде и ещё четырнадцать или двенадцать, я не помню какой идёт «К» в алфавите, во втором, а в сумме это выйдет где-то тысяча шестьдесят. Нет, в целом и в это я могу поверить, если учитывать, сколько лет ты пристаёшь к Арсу с этим вопросом.       Антон друга не комментировал, терпел, но в конце не удержался и закатил глаза. Он всё равно ничего не понял из этой информатики. В его понимании, если 33 буквы закончились, то ставь «Я» в начале, а остальные добавляй справа. И вообще, «ЯК» он сказал в шутку, потому что уже со счёта сбился, сколько раз пытался узнать ответ на свой вопрос, сколько задавал вопросов, то прямых, то косвенных.       — Ладно-ладно, в чём план-то состоит?       — Я слышал, что у нас есть какие-то точки в теле, — принялся сразу объяснять Антон, забыв обо всём на свете, — на которые наш организм очень охотно отзывается и побуждает превращаться. Типа, если собаку почесать по крупу, в человеческом облике, организм по инерции захочет задёргать лапой и, чтобы это сделать, запустит превращение.       — Ты собрался облапать Арса? — вывел неутешительное Дима.       — Да нет! — воскликнул в недоумении Антон и замотал головой. — Я об этом даже не думал, это научный интерес. Мне просто интересно узнать, кто он.       — Да все уже смирились, что не знают. Только ты один до него докапываешься.       Антон Димин скепсис не разделял. Для него узнать, кем по своей природе является Арсений, цель была настолько первостепенная, что он только ради этого в школу ходил.       — Ну тебе же тоже интересно.       — Если честно, абсолютно фиолетово, — ответил Дима. — Это ты к нему неровно дышишь.       Антон фыркнул и махнул на него рукой. Себя он считал исключительно научным деятелем, а не каким-нибудь похотливым одиннадцатиклассником. В таком ключе он не думал и, даже когда ему кто-то из одноклассников в шутку говорил: «когда свадьба?», только язык гордо показывал и по-кошачьи убегал куда-нибудь подальше. Потому что все всё не так понимали, только он один видел истинную светлую цель своей миссии. Донести до всех, кто же такой на самом деле Арсений.       — Не друг ты мне.       — Да хватит тебе, Шаст, — цокнул Дима. — Ну давай, в чём твой план? Я тебе где-то нужен? Серёгу отвлечь или что?       Антон вновь включился в работу, потому что друга имел хорошего и понимающего и потому что правду знать хотел сильно.       — Именно за этим ты мне и нужен, Поз. У нас следующим за русским будет биология. Там места много, атмосфера подходящая. К тому же это наш класс, наш кабинет. Там спокойнее всего. Ты отвлекаешь как-нибудь Серого, чтобы Арс один остался, и я его зову на пару слов. Ну и пытаюсь, вот, точку найти.       Дима тяжело вздохнул и посмотрел на Антона взглядом: «я ведь знаю тебя не как кретина, Шаст. Ты себя-то слышал?».       — Точку G?       Антон подавился воздухом и ударил друга локтем куда-то в район груди или печени. Подобную шутку он не разделял, сам был на нервах из-за своего плана. Ему ведь нужно было вторгнуться в чужое личное пространство. И не абы кого, а самого Арсения. Человека, который личное пространство соблюдал в первую очередь, закрываясь за низенькой стеночкой вроде чернохвостого Серёжи, вечно утопающего взглядом в телефоне. Он был очень брезгливым, ненавидел необоснованное панибратство, очень обходительно обращался с девушками, помогая им подниматься на физкультуре с пола или матов, придерживая их рюкзаки, пока они одевались, и особо энергично отзываясь на любые их просьбы. Его манеры были исключительно галантными без оттенка на флирт, только если для выражения комплимента, за которым не стояло страстного желания соприкоснуться с девушкой губами или потрогать её бюст. Он и приобнимал их слегка. С парнями здоровался и прощался, соприкасаясь телом не больше нужного и не дольше положенного, хотя иногда на него и находило странное настроение позадержаться на ком-то другом в прикосновении. Так было всегда, когда приставали, приближались к нему. Если инициатива шла от него, он был куда открытее. Близким друзьям так вообще разрешал себя обнимать до хруста в спине и сам отвечал горячей взаимностью. Антон не то, чтобы хотел попасть в круг его близких, но очень тем завидовал. Он бы тоже хотел хотя бы разок по-настоящему тепло обняться с Арсом, а не как обычно попрощаться коротковременным рукопожатием и лёгкой улыбкой.       — Ладно-ладно. А почему ты Серёжу-то боишься? Ну прифигеет он, ничего ж страшного, — продолжил говорить Дима.       — А вдруг полезет? Ты его видел? У него морда злая.       — Ты за Арсением других людей не видишь? — поинтересовался Дима. — Серёжкинс — плюшевая панда, символ лени и спокойствия. Нет, ну впрячься за Арса он может…       — Вот! — воскликнул Антон. Других доводов друга ему и не надо, этим всё было сказано.       Поняв, что переубеждать его бесполезно, Дима согласился на свою роль отвлекальщика. Как раз прозвенел звонок на русский, они отсидели его, Дима — спокойно, в то время как Антон — весь на нервах, не смея усидеть на месте. Он постоянно оглядывался, теребил ручку и тёрся под столом ногами, то переплетая их, то расставляя в стороны, то вытягивая далеко вперёд.       Наконец их отпустили, он рванул в кошачьем облике на четвёртый этаж, пока Дима с неодобрительным пыхтением поплёлся туда с двумя рюкзаками.              

Невероятно! Это сработало!

             — Ты чего так долго?       Изводился Антон красочно, будто в человеческом образе сохранял за собой пушисто-рыжий недовольный хвост, мечущийся туда-сюда без остановки. Стресс продолжал им руководить, путал мысли, внося в чётко-спланированный план кучу нюансов и «а, если.?». Так, например, Антон боялся, что Арсений после неудачной попытки, да и после удачной, если вдруг повезёт, перестанет с ним общаться, потому что ничего не может быть хуже, чем нарушить личные границы другого человека. И, понимая, принимая все эти риски, Антон, скрепя сердце, всё-таки хотел попробовать свой план осуществить, будто чувствовал подкожную зудящую необходимость в приставании к этому скрытному раздражающему, но очаровательному индивиду. Страх больше никогда не увидеть ласкающий смех в его голубых глазах и почувствовать на себе его улыбку или больше никогда не быть для него причиной того самого смеха, был самым острым для Антона, скручивал ему и внутренности, и конечности, но всё равно толкал, усиленно толкал вперёд, творить это злодеяние, добиваться своего.       — Это у тебя рост под два метра и вообще кошачья скорость, а у меня два рюкзака и короткие лапки.       — Ну ты же не корги и не такса, — протянул Антон.       Дима замахнулся и шуточно чуть не хлестанул его по лбу, но Антон успел вовремя увернуться.       — Я гриффом быстрее тебя добежал бы, — важно сказал Дима, — но, в отличие от некоторых, мне пришлось тащить рюкзак. И даже не один! Я сейчас тебе помогать откажусь.       — Нет, не откажись, — моментально вставил Антон.       Дима не выдержал, превратился в собаку и залаял на него, да так грозно, что Антон весь сжался. Нет, пёс, конечно, прыгал у него где-то в ногах, даже не доходя до колен, и выглядел со стороны скорее забавно, а не грозно, но Антон был слишком изведён. Он выставил в защитном жесте руки перед собой и стал извиняться перед другом. Некоторые подошедшие одноклассники посмеялись с этой картины и пошли дальше по делам, а Дима наконец успокоился. Превратившись в человека, он раз выдал Антону неболезненный щелбан да пошёл в кабинет придумывать, чем он сможет отвлечь Серёгу.       Перемена обещала быть длинной. В кабинете обосновалась только половина от всех учеников их класса, другие гуляли где-то по коридорам, заглядывали к другим или искали, чем набить на короткое время желудок в столовке, да без последствий в виде сна после еды. Учительница по биологии сидела за своим столом хрупкой розой. Её золотисто-белые волосы были скреплены на затылке крабиком, пару прядей спадали вниз, красиво обрамляя её доброе худое чуть островатое лицо. На её плечи была накинута красно-розовая шаль с голубыми разводами, касавшаяся краями пола. Всё её внимание было всецело посвящено проверке контрольных, она лёгкой рукой выводила ажурные чёрного цвета оценки. Антон наблюдал за ней некоторое время, соображая, будет ли она ругаться или вмешиваться, потом вывел, что Лариса Николаевна женщиной была очень понимающей и спокойной, её можно было любить и уважать, но нельзя было по-настоящему бояться, и, пожалуй, за это её хотелось слушаться и уважать ещё больше.       Обычно Антон занимал все задние парты в классе, иногда переезжая немного вперёд, парту на третью, из-за близорукого Димы, которому сидение на дальних рядах было противопоказано, если речь шла о работе с текстом на доске меловой или электронной. В этот же раз он сел на переднюю парту, намеренно заняв место Арсения. От этого шкодничества его облачённые в кольца пальцы нервно постукивали по столешнице, глаза то и дело бегали из стороны в сторону, ноги отбивали какой-то совершенно другой, не согласованный с верхней частью тела ритм, а щёки наливались прозрачно-красным оттенком. Когда ожидание взметнулось до предела, в голове из-за жары горящей идеи было невозможно стройно складывать мысли и слова, в кабинет неторопливо, очень расхристанно, но всё равно с великолепной грацией, своейственной каким-нибудь лебедям, вошёл Арсений. Рядом с ним шёл его верный друг Серёжа, не замечая ничего под ногами за экраном телефона, в который он воткнулся чуть ли не носом.       Не растерявшись, Дима сразу позвал к себе Серёжу под каким-то надуманным предлогом, либо что-то спросить, либо показать, и кивнул Антону. Взяв себя в руки, Антон окликнул собравшегося пойти вслед за другом Арсения, назвав его коротко, «Арс». Тот обернулся, вздёрнул в вопросе брови и вдруг ухмыльнулся. В его лице заиграла задорность, он подошёл к своей парте, опёрся на неё двумя руками и довольно близко с лицом Антона спросил у него:       — Ты решил занять моё место?       Вкладывал в свой вопрос он немного другой смысл. Не занять парту, а занять его личину, став отличником, самым лучшим на земле ребёнком, который и в каратэ, и в плавание, и на субботник, и так далее, да ещё всем услужит, со всеми дружит, оставаясь при этом самостоятельной самодостаточной единицей со своим характером. Насмешка подстёгивала очевидно и больно, Антон виновато помотал головой, сжавшись, после чего решил скинуть с себя все лишние чувства, гордо выпрямился и задиристо ответил:       — Я не такой недосягаемый, как ты.       Арсений, не сдержавшись, фыркнул и мило засмеялся, прикрывая костяшкой указательного пальца рот. Он, смеющимися глазами глядя на Антона, ответил:       — Во всём классе только ты у нас двухметровая шпала, так что тут бы я поспорил.       — Ты ненамного ниже меня!       — И всё же разница есть, — кротко ответил Арсений. — Так ты что-то хотел или просто из вредности устроил этот акт покушения на моё место?       Антон прочистил горло, гордо выпрямился, поправив воображаемый галстук на шее, и сказал:       — У тебя будет только одна попытка признаться, кто ты есть.       — Какой философский вопрос. А что будет, если я провалю эту попытку?       — Так ты не ответишь?       — Я подумаю, — уклончиво ответил Арсений, отклонив в сторону голову.       Для Антона это стало сигналом к действиям. Дело в том, что у довольно большого количества животных эрогенным местом была именно шея. Шейка, грудка, какая-то часть головы. Всё это менялось не только в зависимости от вида, но и от конкретного индивида. Не теряясь, Антон протянул к нему ладонь, стараясь не задеть его горячую кожу холодом своих колец, и стал гладить его. Призрачная щетина едва покалывала пальцы и первоначально вызвала у Антона мурашки, побежавшие с затылка вниз по плечам и спине. У Арсения кожа на шее тоже покрылась маленькими пупырышками, той самой гусиной кожей, а значит чувствовал он примерно то же самое. В Антона это вселило уверенность — нужно продолжать.       — Что ты?.. — Арсений не договорил, прижав ухо к правому плечу и закусив губу. Когда слегка почёсывающими поглаживаниями Антон спустился к кадыку и стал пошкрябывать его, пропадая пальцами в впадинке от ключиц, нащупав то самое желанное до прикосновений место в теле Арсения. Тот подставлялся, выкручивая голову, и стал вдруг издавать странные недомурлыкающие звуки, которые только спустя секунд тридцать оформились в отчётливое курлыканье.       Не выдержав в человеческом теле, нуждающийся в ласке второй облик занял место в мире, опустившись красивым голубем на парту перед Антоном. Голубь имел потрясающий цвет, чем-то похожий на самый распространённый уличный, то есть серый с полосами и переливающийся разными оттенками в области шейки. Но это был точно не самый обычный городской голубь. Он был невероятно красив и нежен, его цвет был запылённый, пастельный, а очаровательный веерообразный пушистый хвост и покрытые густым длинным оперением лапы имели оттенок слоновой кости. Антон утонул в восхищённом вздохе. Позабывшись, он протянул ладонь к его хвосту в желании ощутить его мягкость и реальность, за что моментально был клюнут в палец. Курлыкнув в последний раз, Арсений быстро взмахнул своими крыльями, демонстрируя богатое оперение, и уже через секунду стоял перед партой, как прежде, в человеческом образе. Он пытался смотреть грозно и осуждающе, но во всём его лице, теле, взгляде и жестах было слишком много неги от недавнего удовольствия.       Класс апплодировал.       — Ты офигеть какой красивый, — сказал Антон, держась рукой за клюнутый палец.       Арсений фыркнул и, скосившись ему на руки, чуть ласково ответил:       — Хвост не трогать.       К ним сразу подбежали восторженные одноклассницы. Стали выпытывать его породу. Сдавшись, Арсений всё-таки ответил:       — Indian Fantail.       Антон запомнил.              

У меня есть ещё вопросы!

             — Я тебя поздравляю, — хлопнув его по плечу, сказал Дима. Антон польщённо улыбнулся, продолжив летать-блуждать в своих мыслях. — Теперь гештальт закрыт, на свой вопрос ты ответ получил, доканывать Арсения причин больше нет, да?       Антон посмотрел на него удивлённо и помотал головой.       — Он же так и не ответил, почему не превращается.       — Не хочет, — ответил Дима. — Какая у этого ещё может быть причиа?       — А почему не хочет?       — Потому что не нравится.       — А почему не нравится?       Дима всё-таки закатил глаза, хотя сдерживался целых два ответа, и сказал ему:       — Ты в себе разберись сначала, а потом уже к нему лезь. Я тебе больше не помощник.       Антон на друга обиделся, но принял правила новой игры. Он теперь знал, кем является Арсений, и продолжал с ним взаимодействовать, не попал в чёрный список, сохранил возможность с ним прощаться и здороваться, а насмешливых взглядов с его стороны стал получать даже больше, чем раньше. Антон и сам понять не мог, из-за чего точно его так тянуло выцарапать у него всю правду, но он не мог без этого. Ложился спать с мыслью об этом, просыпался, представляя себя котом Шерлока Холмса, докапывающегося до истины, а теперь перед его глазами стоял образ крылатого Арсения. Нежный, аристократичный и с острым клювиком, вторая личина прекрасно гармонировала с первой. Так почему он её не использовал? Не порядок, кото-Холмсу нужно было обязательно допереть до этого.       Уже на следующий день он по старой привычке полез к Арсению с расспросами, но на все получил одинаковый отрицательный ответ. Ничего тот не хотел говорить, делиться личным с чужими людьми в его планы совершенно не входило. А вот в планы Антона входило, так что он немного поменял свои методы работы. Он решил помогать Арсению, как тот помогает всем. Тряпку ему поднесёт, тетрадь передаст, листочки для контрольных сам разнесёт, а ему его пятёрушную работу лично в руки передаст, потом ещё на уроках он пытался отвечать, типа, умником себя показать, что и с ним считаться можно. Хотя вот Серёжа дружил с Арсением, имея тройки почти по всем предметам и совершенно себя не утруждая в их исправлеии. Больше он своего вопроса не задавал, зарабатывая побольше баллов одобрения и выжидая правильного момента.              

По мороженому?

             Уроки у них уже закончились, но Антон не спешил домой. Отпустив Диму гулять с какой-то девочкой, он решил отыскать, куда же запропастился их староста класса. А Арсения им назначили единогласно, как только зашла об этом речь на классном часе. Долго искать его не пришлось. Они сошлись в коридоре четвёртого этажа. Арсений нёс огромную стопку учебников по литературе за пятый и шестой классы, за которой практически ничего не видел. Антон без спроса перехватил половину, навязавшись в помощники.       — Ты чего вообще здесь делаешь? Пошёл бы домой, — сказал Арсений, пока они спускались на второй этаж.       — Дима на свиданку пошёл, дома скучно, завтра выходные. Решил до тебя докопаться.       — Тоже что ли на свиданку хочешь?       — Да не, я про свой вопрос. Только не говори «какой», ты прекрасно знаешь, про какой.       Арсений неожиданно остановился, несдержанно показательно закатив глаза, и с неким укором уставился на перепуганного взъерошенного Антона, похожего в данной ситуации на помойного кота. Но, видимо, жалость в нём переборола раздражительность, он вновь пошёл по курсу кабинета русского.       — Антош, твоя настырность — само очарование. Давай так, мне нужно помочь Марии Львовне подмести, вынести мусор и в целом навести порядок в её классе. И ещё цветы полить. Если…       — Всё сделаю, — с готовностью отозвался Антон.       Арсений посмотрел на него протяжным немигающим взглядом, а в конце с усмешкой фыркнул.       — Я имел в виду «подождёшь», но так даже лучше.       Мария Львовна в глазах Антона была той самой учительницей, которая вызывает отрициательные чувства к хорошему в целом-то предмету. Её медные кучерявые волосы могли привидеться Антону в кошмарах. И не потому что та была старой грымзой, далеко не так. У неё был средний возраст, средний уровень красоты и умеренные способности выносить мозги. Просто не находил он в ней отклика, не хватало ему душевности в ней или какой-нибудь смешинки. Эта женщина утонула в своих правилах и умерших классиках, погрязла в обожаемой литературе, перестав воспринимать посторонние радости жизни. И это Антона отталкивало от неё, но не показательно. Дружелюбная натура не позволяла слать её или огрызаться, даже за спиной он её ни с кем не обсуждал в отрицательном ключе, каждый раз отмалчиваясь. Арсений был таким же. Таким же дружелюбным, но не таким же миролюбивым, поэтому из его пламенных витьеватых речей порой можно было вычленить прямой жалящий наезд в чью-то сторону, мастерски замаскированный. Антон, понимая его, был готов стоя аплодировать этому человеку за находчивость.       О том, что Марию Львовну Антон недолюбливает, знала и сама Мария Львовна, и Арсений, потому они оба сильно удивились, когда Антон неимоверно быстро и качественно стал обхаживать её кабинет, вытирая пыль с полок, убирая жвачки, стирая рисунки с парт, подметая пол и так далее. После его энергичной зачистики кабинет сиял и источал, переняв от уборщика, невероятно бодрую доброжелательную энергетику. Арсений за всё то время успел только мирно попить с Марией Львовной чай и полить её цветы, параллельно обсуждая сочинения их класса и ребят с параллельных.       Уставший Антон был молчаливым и громким. Арсений похлопал его по плечу, распрощался с Марией Львовной, повёл его за собой в раздевалку, а затем, без лишних слов, в парк, располагающийся не так далеко от школы. Как раз в тот самый парк, где Антон познал себя в детстве и где потом любил проводить много времени.       Парк с тех пор сильно поменялся. Он стал свободнее, открытее и красивее. В нём было очень много места и развлечений для людей любого возраста, начиная от трёх лет, заканчивая, пожалуй, пенсионерами. Для всех и каждого постоянно в разных уголках парка велись всякие мероприятия, то обучающие, то просто развлекательные, но они не отвлекали и обычных посетителей, решивших хорошо провести время, погулять в тишине, подышать свежим воздухом, сходить на свидание или развеяться большой компанией со слабым алкоголем и большим желанием оторваться.       Арсений повёл их на открытую солнечную аллею, в которой практически не наблюдалось деревьев, только кусты и лавочки. Купив в ларьке неподалёку мороженого, они разместились на деревянной покатистой скамейке с чёрными как чугун сделанными ручками.       — Задавай, — сказал Арсений и принялся за своё фисташковое мороженое.       Антон секунд десять смотрел за тем, как он ест, забыв и про своё шоколадное, и про свой вопрос.       — Анто-ош.       Пересечась с его погрязчишими в лёгкой насмешке глазами, Антон наконец очухался, потряс головой и спросил:       — Почему ты не становишься голубем? Это ведь удобно. И ты красивый. Всем понравился.       — Особенно одному дикому сомали, — фыркнул Арсений. — Не спорю, что это бывает удобным, но мне комфортнее в человеческом облике. Я могу писать, я могу видеть нормально, привычно, а не, мгм, ты ведь помнишь, как у голубей расположены глаза? Это неудобно. Точнее непривычно. К тому же физиология. Птицей себя сложно сдерживать. Извини за подробности, но птица не хочет в туалет, она сразу испражняется под себя. И вообще, не хочу, чтобы меня тискали другие руки, я и родителям не даю этого делать, хотя они постоянно ко мне лезут: «Арсюш, ну дай пёрышки погладить, дай на хвостик посмотреть», — парадируя родителей, Арсений скукожился и стал похож на горбатого карлика заговорщика, пальцами начал выдавать движения, будто плетёт что-то или гадает над магическим шаром.       — Но ты так довольно курлыкал, — засмотревшись на него, сказал Антон. — Тебе ведь тоже хочется, чтобы тебя почесали, погладили?       Арсений поглядел на него и вместо ответа предложил:       — Это уже другой вопрос, так что давай поиграем в «вопрос за вопрос». Но сначала я хочу тебе, так сказать, отомстить. Доедай мороженое…       Антон был полон интриги, доел в один большой укус, после чего, так и не прожевав, докинул остаток рожка в рот, набив щёки подобно хомяку. На его губах и щеке остались следы от шоколада. Арсений это никак не комментировал, молча долизал своё мороженое, дохрустел рожком, но не стал доедать кончик с тёмным шоколадом внутри, хотел его выкинуть в мусорку. Антон перехватил его руку и забрал к себе, моментально пряча в так и не опустевшие полные щёки.       — Нефзя же еду выкыдывать, — важно сказал он, с трудом всё это прожёвывая.       — Не люблю эту часть в рожке. Радуюсь, когда нахожу мороженое без этой непонятно для кого сделанной добавки.       — Это самая лучшая часть!       — Теперь уже понятно для кого сделанной, — со смешком добавил Арсений и потянулся к нему. Коротко лизнув большой палец, он вытер Антону им щёку от шоколада. — Какой ты неряшка-потеряшка, не могу.       — Ты же брезга.       — Выборочно, — кратко ответил Арсений и облизал свой палец, потому что не нашёл, обо что его можно вытереть. — А теперь к тебе, котёнок. Иди сюда, мне теперь тоже интересно, где твоя точка перехода.       — Ты серьёзно? — в неподдельном удивлении сказал Антон, широко распахнув глаза. — Ты же меня никогда не гладишь.       — И тебе так от этого грустно, — пропел Арсений нежно. — Об этом, кстати, будет мой вопрос. А пока что иди сюда.       Антон послушно подставил голову с вьющимися тёмно-медными, но отливающими мягким дубом на солнце, волосами, прикрыл глазки и растянул губы в улыбке, мысленно, и уже по-настоящему, наслаждаясь нежными поглаживаниями. Ему нравилось, по-кошачьи нравилось, когда его гладили, когда мама его мыла хорошим шампунем и вычёсывала потом до идеального шелковистого состояния шёрстки. Он и отцу с радостью давался, и в школе всем, кому хотелось, но больше всего ему самому хотелось почувствовать эти поглаживания, ведь Арсений был одним из тех, кто совсем не уделял ему внимания. Он мог как-то так необычно посмотреть, сказать пару ласковых или «ласковых», но вот по-настоящему он никогда не гладил, так чтобы долго, основательно, до желания мурчать и подставляться дальше, до желания вылизывать эти божественные руки. Антон не смог даже потом понять, в какой конкретно момент его сознанием овладела кошачья натура, он и не осозновал этого полностью, пока лежал у Арсения на коленях, пока бодался ему то о грудь и плечи, то о лицо с мягкой улыбкой, то о ладони, хватающие его, ласкающие, почёсывающие. Антона разморило так, что он был готов уснуть прям в том парке, под неторопливо уходящим, но всё ещё высоко стоящим солнцем, продолжая наслаждаться ленивыми касаниями к себе. И он бы так сделал, но Арсений поднял его, схватив под передними лапами, вверх, коротко поцеловал в лоб и опустил рядом с собой на скамью.       — Пойдём, котёнок. Теперь мой вопрос, — сказал он, поднявшись.       Антон опомнился, растроенно мявкнул, соскочил со скамьи вниз и пару метров прошёл в притирку рыжей шерсти с его ногами. Как только он всё-таки стал человеком, Арсений спросил:       — Зачем тебе это?       Он умел говорить так, что обычный вопрос приобретал невероятную глубину и несколько развилок за собой. Вот и этот простой вопрос, который не раз уже задавали ему почти все, кто был в курсе его маленькой помешанности, выстрелил Антону в голову отрезвляющей пулей и заставил уйти в понимание своих чувств чуть глубже. Но ответ, хоть и крутился на языке, был на данный момент слишком непостижим, поэтому Антон понадеялся отвертеться малым. Он ответил:       — Просто интересно.       — Не просто, Антош. Ответить сам себе на вопрос, зачем тебе это. Тогда я отвечу на все твои. Давай завтра. Днём, к часу, в этом же парке. У этого входа, через который мы входили. Думаю, будет хорошая погода. Октябрь очень солнечный и тёплый. Похолодать должно только в конце ноября, хочу взять от этого времени всё. Ты со мной? Согласен?       Антон интуитивно кивнул, не обдумав его слова, а записав их на карту памяти и понадеявшись перевести потом. А сейчас он был занят другим: любовался сблизи неторопливо идущим умиротворённым Арсением. Его глаза в свете солнца становились до дурманящего прозрачными, но всё равно не теряли глубины, в каком-то смысле приобретали её только больше. А когда их взгляды пересеклись, Антон утонул в красоте его глаз повторно, потому что его зрачки стали шире, придав всему образу игривую таинственность.              

Ты мне мозги сломал!

             Дома Антон места себе не находил. Он пришёл, забыв поздороваться с мамой, скинул в своей комнате на втором этаже рюкзак и завалился на кровать смотреть в потолок и обдумывать. Обдумывать, почему его на самом деле так тянет выяснить всю правду об Арсении, почему он так сильно поддаётся его влиянию и в некоторой степени нуждается в его одобрении. Почему ему так сильно страшно его разочаровывать и предстать в его глазах глупым мальчишкой-хулиганом. Для него хочется быть хорошим. Видимо, харизма у человека такая цепляющая, заставляющая кошачьих слушаться. К другому выводу Антон прийти не смог.       Он так и не понял, как ему отвечать на вопрос Арсения. Зачем ему всё это? Просто надо. Просто необходимость, и думать здесь больше не о чем. От всех этих размышлений к вечеру у него заболела голова и сил совсем не осталось. Мать позвала его на ужин, а он не отозвался, потому что пропустил её голос мимо ушей. Тогда она поднялась к нему и, постучав по двери, на одну лишь голову проникла в комнату.       — Котёнок, ты чего не идёшь? Кушать будешь? Там гречка с отварным кроликом и мимоза. Твоя любимая. Отец картину, кстати, закончил. Хочешь посмотреть?       — Ничего не хочу.       — Котёнок… у тебя что-то случилось? — осторожно спросила женщина, с волнением глядя на сына.       Её звали Майей, всем она так и представлялась, не добавляя своего отчества, потому что не хотела и себя старить, и других заставлять обращаться к ней ложно-уважительно. Вьющиеся волосы у Антона были скорее в отца, а вот цветом в неё. В молодости на фотографиях она выглядела задорно, постоянно улыбалась, буквально на каждом снимке, ходила только в лёгких летних платьях и красивых шубках, и выделялась на фоне других своей худобой и ростом, которые она по наследству передарила сыну, сама после родов немного располнев. У неё были сильно зависимые от условий зелёные глаза, которые она теряла в облике лани, в отличие от Антона, которого его изумрудный цвет преследовал и кошкой. Улыбчивые некогда глаза и с возрастом не перестали улыбаться, только обросли от этого морщинками да самую малость потускнели. Как отец говорил: заволоклись нежностью.       От неё Антон никогда ничего не скрывал, ни то, как попробовал как-то раз сигареты, ни то, как выпивал пару раз с друзьями, и оценки свои он честно показывал, объснялся, что не хочет, не интересно, за что никогда не получал порицания. Его растили в гармонии, теплоте и заботе, а ещё в атмосфере доверия друг к другу. Научившись с детства быть искренним и открытым, в действях, мыслях и словах, он поднялся с кровати, кивнул матери, разрешая входить в комнату, и поделился всем наболевшим. Рассказал про некоего мальчика, потом исправился на «парня», который уже довольно давно мучает его голову. И про свои попытки дознаться до него он рассказал. И про то, как после лета не вытерпел, сразу полез к нему, да так рьяно, что выяснил ответ на свой вопрос. И про новые появившиеся. И про вопрос ему, заданный Арсением. Мама его слушала, не перебивая, постоянно поглаживала по волосам, и видно было по её склонённому к сыну телу, что она успокоилась. Её улыбка и глаза приобрели те лёгкие смешинки, какие постоянно появлялись у Арсения во время их общения. Непонимающий их скрытого смысла Антон обижался.       — А ты сам как думаешь, почему тебе хочется приставать именно к этому мальчику? — уточнила Майя, поднимаясь. — Пойдём кушать. Думаю, отцу тоже будет интересно послушать.       — Да что тут интересного? — пробурчал Антон, послушно поднимаясь. — Мам, я бы тут себе мозги не промывал, если бы нормально мог ответить, почему.       — Пойдём-пойдём, — торопила его ласково Майя. — Андрей! Представляешь, у нашего мальчика горе.       — Какое? — послышалось снизу, с кухни.       Антон поскорее побежал туда, ему не хотелось, чтобы его без него обсуждали, ради этого он в кота превратился. И пока на него не наругались, что он шерстью в еду сыплет, он бысто стал обратно человеком и устроился за столом. Еда выглядела и пахла аппетитно, особенно манил любимый салат, но самого аппетита в Антоне так и не пробудилось. Он застыл с вилкой в руках над тарелкой, внимательно вслушиваясь в переговоры родителей.       — В его классе есть один мальчик, — начала перессказывать Майя, с задором глядя на мужа, — который не любит превращаться. Он во всём такой хороший, красивый, отличник, в общем, загляденье. Но вот Антона мучал вопрос, кто же он?       — И кто же он? — подхватил отец.       — Вот, это наш Антошка недавно выяснил. Мальчик этот голубь. Тоже, говорит, красивый.       — Индийский веерхвост, — вставил Антон.       — Не разбираюсь в породах голубей, — сказал отец. — Это как обычный, только с красной точкой во лбу?       Майя посмеялась, особенно её порадовало, как не оценив шутки, Антон полез описывать внешний вид Арсения-голубя.       — Понятно-понятно. Так, а в чём горе-то?       — Так вот, — продолжила щебетать мать, — Антошка наш узнал, кто этот мальчик. Но у него возникли к нему новые вопросы, на которые тот мальчик согласен ответить, только если Антон ответит на его вопрос: «зачем ему это надо». Вот лежит наш сынок и думает, что же такое, зачем ему это всё надо. Представляешь?       — Ох, какие страсти, какие страсти, — пробасил Андрей, помотав головой. — Не, это нужно заесть. Вкусно, Антон, ешь. Лучше думаться будет.       — От еды хуже думается, потому что энергия уходит не в мозг, а в желудок на переваривание, — не согласился Антон.       — А вон оно как! Ну а когда переварится, лучше же будет думаться.       — Тем более тебе нужно не сегодня ему ответить, а завтра. Представляешь, Андрей, они в парк пойдут гулять. Ну не… очаровательно ли?       — Ма-а-ам, — протянул Антон. — Ну вот что ты издеваешься?       Андрей в свою очередь тоже посмеялся, прикрывшись кулаком. Он был мужчиной уже статным, но немного придурковатым. Натура у него была творческая: художник. Он работал в мастерской, днями из неё не выходя. Вся одежда у него постоянно имела пятна краски, где угодно, хоть несколько крапинок, но имела. Вместо парфюма он имел характерный запах масляных красок и чего-то вроде ацетона — средства для разведения масляных красок. Длинные густые волосы он предпочитал собирать в хвост, а вернее даже в пучок, и только ночью перед сном его развязывал, если не забывал. В тот момент на кухне он был с лохматым пучком на голове, из которого выпадало несколько прядей, закрывая ему часть ушей. Рыжеватая бородка ему шла, так говорила Майя, бережно проводя по ней пальцами и заставляя мужа временами посещать барбершоп, где её ему красиво обрамляли где-то на полтора месяца.       — Ни в коем случае, дорогой. Кушай, набирайся сил, еда переварится, ты выспишься и с утра пораньше с прозревшей головой ответишь на этот вопрос, — кротко ответила Майя.              

В парке…

              День был солнечным. Невероятно солнечным. Зелень вокруг искрилась, как драгоценные камни. Лёгкий ветер качал, казалось, изумруды, а не листья. Людей было много: взрослых с детьми, небольших компаний, прогуливающихся парочек. Много было и собак. Кто-то резвился в своём втором облике, кто-то игрался со своими настоящими питомцами, но из-за дикой радости, охватившей всех, первых нельзя было отличить от вторых.       Арсений встретил его возле ворот, как и договаривались. Он был одет просто, в белую рубашку с коротким рукавом и в чёрные, выше колен, шорты. Антон перед выходом долго крутился возле гардероба, в итоге нарядившись в футболку с принтом лягушки и бежевого цвета шорты. Ему этого всего казалось крайне мало, поэтому на руки он нацепил браслетов пять и ещё столько же колец. Он нервничал, даже когда они встретились, толком не понимая почему. Основной его причиной был вчерашний вопрос, на который у него так и не созрел ответ. Другую причину нервничать столь сильно Антон и не искал.       Они прошли в глубину парка по чистым гладким дорожкам в практически полном молчании, погружённые в созерцанние внешнего убранства. Остановиться Арсений захотел на огромном чистом поле, обрамлённом небольшим леском с одной стороны и прудом с искусно сделанным мостом и ведущей дальше к громадной белой ротонде дорожкой — с другой. Они сели поближе к пруду, в метрах тридцати от него, прямо под ласкающие солнечные лучи. Вокруг отдыхали люди, преимущественно погрязшие в романтике парочки и собаководы со своим зверьём.       — Так ты ответишь на мой вопрос? — спросил Арсений.       Антона немного напрягла их близость, он полулёг, оперевшись на вытянутые за спиной руки, и посмотрел в сторону, пытаясь сформулировать так и не пришедшую для ответа мысль.       — Мне просто, — стал он отвечать медленно, подбирая слова, — интересно.       Арсений сдавлено промычал, замотал головой и со странной бодростью в голосе вдруг сказал:       — Меняю вопрос, потому что это нельзя назвать нормальным ответом. Давай по-другому, — он приблизился к Антону ближе, почти к самому уху, и негромко спросил: — Ты когда-нибудь влюблялся?       У Антона надломилось дыхание, он стал спешно соображать, было или нет, попутно краснея и сгорая, будто солнце стало поджаривать его щёки. Сперва забегавшие в испуге мысли в голове сошлись вместе, ударившись друг об друга, и тогда, как в мультиках рисуют, в нём загорелась лампочка, из-за чего он мог так нервничать и смущаться, из-за чего в нём горел такой сильный интерес к одному конкретному человеку. Он осторожно посмотрел на Арсения, тот поймал его взгляд своим кротким, ожидающим ответ. Какой-то конкретный, уже давно им узнанный, но требовавший прозвучать. Антон попытался открыть рот для слов, но из него вышли только междометия.       Арсений вздохнул, приблизился к его лицу ещё ближе, нависнув сверху, и исправился:       — Ты когда-нибудь влюблялся до меня?       Антон с облегчением выдавил из себя: «нет», после чего забыл о том, как дышать. Его губ коснулись другие. Это был первый его поцелуй, он был осторожным и бойким в одно и то же время. Грудная клетка Антона грозилась треснуть от того, как сильно за ним билось сердце, пока пальцы в треморе сжимали сочную зелёную траву. Как только Арсений закопался ладонью ему в волосы, у Антона развилось до кучи головокружение, он упал на землю, но потянул за собой и Арсения, по-кошачьи быстро и крепко вцепившись ему в плечи. Антон лежал, расслаблялся и заводился, его волнение переходило в желание, он поддавался на поцелуй и со стоном ответил на первый раз, когда Арсений проскользил между его губ языком.       Он… правда, любил его? Антон готов был биться головой об стену от собственной дурости, но вместо этого только сильнее сжимал нависающего над собой Арсения.       Вдруг недалеко от них оказалась мелкая рыжая собака с красной круглой штукой в пасти. Антон расфокусированно посмотрел в её сторону. Это был гриффон с мячиком в зубах, смотревший на него в ответ ошалевшим взглядом. Гриффон перестал пялить на Антона, посмотрел на Арсения, фыркнул и куда-то побежал.       — Котёнок, потом с Димой пообщаешься, — чуть недовольно отозвался Арсений, привлекая внимание Антона к себе.       — Он в шоке, кажется.       — От того, что это наконец случилось. Весь класс уже давно обсуждает, как ты за мной бегаешь. Может, продолжим?       — Погоди, — воскликнул Антон и упёр ему в грудь руки.       — Ну что?       — А у нас, типа, свидание?       Арсений первые секунды две смотрел на него непонимающе, потом вдруг расхохотался и свалился на спину рядом.       — Боже, Антош, ты такое солнце.              

Я улыбаюсь, потому что я влюблён.

             Прогуляв до самого вечера, Антон возвращается домой уставший, но довольный. Его походка была легка, пружиниста, будто за ним были распахнуты серые голубиные крылья. Насыщенного синего цвета небо укутывало его мысли в один конкретный ком чувств, который смешался с кровью и вскоре встроился Антону в сердце, где для него уже давно было подготовлено место.       Он влюблён. Он наконец осознал это, принял, переварил и двинулся в своей влюблённости дальше. На улыбающихся губах остался отпечаток последнего тёплого поцелуя, а кончики пальцев по-прежнему ощущали под собой нежное оперение. Арсений был разговорчив, нежен, как всегда галантен, и, на удивление, открыт. Отвечал на любые вопросы, делился своими желаниями, планами на жизнь, увлечениями и чувствами. Он рассказал, что давно заметил его влечение, но не торопил, надеясь, что оно перейдёт во что-то более осознанное. Но Антон был таким очаровательно глупым в любовых делах, что его хватило только на нелепое приставание с одним и тем же вопросом. С какой-то стороны Арсений проверял почву, насколько в своих желаниях настойчив Антон, и увиденное его более, чем удовлетворило.       Они договорились провести вместе и следующий выходной. Антон был погружён в мечтания, мысленно находясь уже в завтрашнем дне. Мать с трудом окликнула его с третьей попытки, а он только коротко поздоровался с ней и проплыл к себе в комнату.       Ему всего было мало. Завалившись на кровать, он вновь и вновь вспоминал, как Арсений его целовал, как гладил, как они лежали вместе и смотрели на солнце, как улыбались друг другу, игриво бодались, переплетали руки. Как Арсений оседлал его бёдра и, слегка сжав его запястья, принялся глубоко с языком целовать. Жар овладел им и тогда, и теперь в комнате, вызвав прилив крови в паховую область. Ещё ему нравилось вспоминать, как они давали друг другу гладить себя в животном образе. С удивлением Антон обнаружил для себя, что ему нравится гладить кого-то другого. Обычно он всегда был принимающим ласку, подставляющим кошачью головку и тельце, а теперь ему и самому хотелось посадить эту маленькую птичку к себе на колени и гладить её до громкого курлыканья. Арсений даже разрешил поиграться со своими хвостовыми перьями, только под конец показательно клацнул клювиком, мол, не переусердствуй. Антон сразу же отстал.       Все эти ощущения и картинки перед глазами были невероятно яркими, будто до сих пор день, они до сих пор вместе нежатся в том парке. Простонав от разочарования в действительности, он откинул вверх на постели голову и закрыл глаза рукой. Картинки… ему нужно было их больше. Воспроизвести всё до мельчайших подробностей. Вернуть ощущения на пальцы, губы… Он был влюблённым идиотом и наслаждался этим восхитительным чувством.       Вдруг в окно стали стучать. Будто град бил по стеклу, все удары были быстрыми и сделанные чем-то небольшим и нетяжёлым. Антон вскочил с кровати и открыл ставни, в комнату сразу же ворвался голубь, в полёте перевоплощаясь в человека. Появившийся на его месте Арсений моментально притянул Антона к себе ближе и впился в его губы поцелуем, на что получил горячий положительный отклик. Антон позволил прижать себя ближе за волосы и повалить потом на кровать. Он готов был позволить ему что угодно, потому что как-то незаметно для себя уже давно отдал ему своё кошачье и человеческое, одно на двоих, сердце.       — Видишь, какой полезный облик, — сказал Антон ему довольно.       Арсений прижался к его лбу своим, согласно промычав.       — Вижу, что не только я один соскучился, хотя и двадцати минут не прошло.       — И не говори. Арс, останься на ночь. Пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты уходил.       Арсений отстранился от него, призадумавшись, кивнул, но сказал:       — Только я к своим слетаю, предупрежу, чтобы не волновались. Потерпишь минут двадцать здесь без меня?       Антон с готовностью кивнул, а потом все двадцать шесть минут ожидал, пока Арсений вновь прилетит к нему, грациозно влетев через окно.              

Мам, пап, это Арсений!

             Заснул Антон в кошачьем образе рядом с голубем-Арсением на своей кровати, закопавшись в одеяло. Они временами издавали свои звуки, один мурлыкал, другой курлыкал, постоянно бодались друг о друга, поудобнее устраивались, но неизменно были вместе. Первым проснулся Арсений, он вообще был ранней пташкой, любил с самого утра чем-нибудь позаниматься, завтрак на всех приготовить, душ принять, убраться, спортом заняться, зарядкой, уроки поделать или в сетях позалипать. Он всегда находил себе занятие, но для этого обязательно нужно было проснуться утром. Антон же повадки кота имел и в человеческом облике, поэтому дрыхнуть любил подольше. Когда Арсений проснулся, он только недовольно замурмявкал, ударил того лапкой и, свернувшись клубочком, продолжил спать дальше.       Арсений успел поделать свою зарядку, написать своим, даже слетать к ним на завтрак и вернуться. Не выдержав, он стал будить Антона. Сперва ласково, поглаживая, но потом, видя, что эффект это имеет какой-то отрицательный и зверёныш только глубже уходит в сон, он поднял кота на руки и подбросил вверх. Антон чуть не обосрался, резко распахнул глаза, недовольно мурлыкнул, чуть не исцарапав Арсению все руки и рукава его белоснежной рубахи.       — Совесть поимей, — возмутился Антон, став человеком.       Арсений ему ничего не ответил, поцеловал и этим убрал все до единого протесты. Антон очаровательно невинно потянулся к нему и утонул в его тёплых объятиях. Только так ему стало по-настоящему хорошо и уютно, он понятия не имел, как раньше жил без всего этого, как можно было бегать за предметом любви и не понимать этого. Как можно было так долго тянуть.       — Тебе завтрак сделать? Я уже поел у себя, прикинь?       — А как я не заметил, что ты улетал?       — У тебя очень крепкий сон, котёнок. Но ты так много ворочался, когда я отходил. С трудом удерживался, как бы тебя не затискать.       Антон согласно закивал.       — Тискайте-тискайте, на здоровье. Я только за. А завтрак обычно мама готовит. Хочешь познакомлю? Она классная, Диме нравится. И папа дома должен быть, в мастерской, наверное. Я тебе говорил, он картины пишет. О, мама как раз говорила, что он последнюю свою дописал! Хочешь посмотреть?       Арсений был согласен на всё и сразу. Не дав Антону даже переодеться, он потянул его вниз и принялся с любопытством изучать его дом. Майя как раз нашлась на кухне. Она смотрела новости на ноутбуке, помешивая жёлтую кашицу в кастрюле.       — О, сыночек, ты проснулся. А это кто с тобой? Арсений?       — Приятно познакомиться, — широко улыбнувшись, сказал тот и протянул руку. — Если верно запомнил, Майя, но не знаю, как по отчеству.       — Да просто Майя, — отмахнулась та. — А ты, правда, красив, как Антон и рассказывал.       — Ну мам! — протянул Антон. — Как ты вообще поняла, что это он?       — А кто ещё может войти не через дверь на второй этаж и о ком ты говорил позавчера вечером, до того как пропасть на целый день, а, ребёнок?       Арсению у них нравилось. Уютно, светло и дружелюбно. Он проторчал у них в гостях половину дня, моментально сдружившись и с Майей, и с Андреем. Особенно много проболтал именно с Андреем, выслушивал про все его картины и картины его знакомых художников, про в целом творчество на сегодняшний момент и про искусство прежних лет. Своего оценочного мнения практически не высказывал, со всем соглашаясь, и постоянно дёргал Антона за руку, запрещая ему кривляться или изображать спящего человека. Майя показывала детские фотографии Антона. От стыда он превратился в кота и свернулся у Арсения на коленях, надеясь не просто понежиться, а ещё и вытеснить собой этот альбом со всеми возможными от него последствиями, но потом он расслабился, потому что Арсений его долго нежно гладил, пытаясь успокоить, и потому что с него не сходила мечтательная улыбка.       Потом они пошли гулять, а вернувшись, сели за уроки. Антон сопротивлялся всеми возможными способами, но один скептичный чуть осуждающий взгляд голубых глаз — и со вздохом он всё же тоже принялся писать домашнее задание. Его было мало, и вообще оно всё было по желанию самого учащегося. Зачастую оно имело более сложный уровень, чем то, что они делали в классе. Антона не пугали сложности, ему это просто было неинтересно.       Лёжа на лужайке возле дома, они переговаривались до самой ночи.       — Кем ты хочешь стать? — спросил Арсений, хватая недосягаемую звезду с тёмного неба.       — Музыку писать. Или ведущим. Толком не знаю. С людьми разными общаться, вызывать у них улыбки, смех. А ты?       — Актёром, — ответил Арсений со вздохом и прикрыл глаза. — Чтобы мне верили.