В псовьей будке

      Арсений ревнует совсем немножко. Вот капельку. Крошечную крошечку от хлебушка, которую толком не видно, но пальцем она ощущается так, как ебучей принцессой ощущается горошина под кучей перин. Ну то есть совершенно не ревнует Антона, напрочь потерявшего голову от глупой гостьи. И ладно, было бы на что зариться, но Арс не понимает, как можно ебаться с человеком для которого в ЖКХ, пусть она и не знает этой магической расшифровки, буква «Ж» означает — жительский… Жительский, блять? И ты хочешь этого человека? Антош, ещё немного, и абсолютно не задетый за самолюбие Арсений обидится.       Ещё мгновение.       Просто не надо так часто на неё смотреть. Просто не надо ржать, как ненормальный, с любого её слова. Да, у тебя образ такой рубахи-парня, да и сам ты очень смешливый по жизни, разумеется. Разумеется, но в допустимом же пределе. Где не надо выделывать из себя на всё согласную мадам, там не надо.       Есть разница, когда просто смеёшься с шуток для поддержания атмосферы и когда, подобно девушке на первом свидании, ведёшься на любые нелепые приколы отчего-то понравившегося парня. Есть вот грань. Тонкая ебучая грань. И её переходить не надо.       А вообще задело. А вот нахуй. А вот Арсения задело, что вместо того, чтобы работать, то есть играть в «Громкий Вопрос» и стараться сделать выпуск со средним гостем хоть как-нибудь интересным и наложить флёр нормальности на приглашённого (-ую, обратно на натуральный образ жизни потянуло, или что, блять?), Антон нахуй беседует с ней! Ржёт, не даёт ей нормально вопрос прочитать, губами хлопает. Не, погодите, он троллит её, мягко обсирает или всё же по-настоящему флиртует?       Проблема в том, что Арс сдержанный холерик. Это как? Это когда человек такой спокойный, спокойный, спокойный-блять-я-сказал! , спо-ко-й-ный, с-покой-ный, ссссс-пок… И вот вдруг резко нихуя не спокойный и можно уже наушниками в людей кидаться, да, Дим? И ведь знает это, зараза мелкая, а улыбается так, как будто не подозревает.       Стоит гаркнуть, шёпотом, разумеется, всё в пределах допустимого, на него: «Ты чё, трепишься, блять?”(последнее пропало в шёпоте, но смысл явно был понят), так он сразу перестаёт улыбаться и недоумённо хмурится. Не понял? Серьёзно?       Жаль сидят далеко друг от друга, у Арса очень руки зачесались.       Но… не помогло. Вот этот агрессивный шёпот не помог, не осадил, хотя, казалось бы, мальчик умный, выводы сделать должен был. А он как будто принял это за зелёный свет и решил до самого конца шоу мило к гостье приставать, глазки в её сторону стрелять, наклоняться к ней, смеяться…       А зачем Антон вообще сидит рядом с гостем? Не порядок.       Стас!       Блять, а Арсений и не подозревал, что заденет так сильно. И, казалось бы, ничего ж такого не произошло. Нет, и раньше такое случалось. Они с Антоном говорили на эту тему, пришли к выводу, что оба ревнивые твари и не надо провоцировать. Вот не надо. Обоим же лучше будет.       Каждый раз, когда Антон нарушал это правило, ему (жопе под два метра) доставалось.       Прикол с «мы вашу команду разорвём без смазки» резко переиначивался из разряда «панч» в разряд «суровая действительность». Потому что у Арсения, — в последнее время особенно сексуально раскрепощённого, — злоба очень легко, по щелчку пальцев, превращается в агрессивную страсть. Спящий член превращается в… так сказать бодрствующую анаконду, а милый мальчик Антоша за патлы (ну прекрати ты их стричь, ну боже! Так не нравится, как таскают за них или что?) ставится в нужную позу, зачастую на коленки или коленки с локтями, и ебётся с несвойственным будничному Арсению ожесточением.       Кстати, именно в эти моменты в качестве наказания Антон лишается своего собственного оргазма. Разочарованная моська вызывает в Арсе двойственные чувства. С одной стороны, разумеется, его хочется утешить, притянуть к себе, обнять, в лобик поцеловать, за волосики потрепать и назвать «самым лучшим», «самым охуенным», «моим хорошим мальчиком» (никакого daddy-кинка, вы что…) и убедить, что не со зла, что на эмоциях, что это всё пустое, и у них всё хорошо. И вообще пойти у него на поводу.       Только эта морда наглющая зачастую нарочно строит лицо обиженного дитя, кривляется (да, динозаврик в ТейблТайме после истерики очень по-мужественному и по-взрослому, Шаст, аплодисменты) и не даётся. Ему хочется ласки. Очень много ласки. Чтобы Арсений обращал на него внимание, чтобы шутил для него, чтобы смотрел и глазами передавал: «солнце моё, ну это же просто игра, расслабься, всё будет хорошо» и всё в таком духе.       Однако иногда. Иногда. Ну честно, иногда. Арсений гнулся плохо. В смысле плохо превращался в того самого ласкового папочку, который поддержит своего ретивого мальчишку. Иногда он по-настоящему злился. Из-за чего? Из-за того что ребёнок не успокаивался, разумеется!       Это уже со второй стороны начиналось. Такого непослушного бесячего Антона, несмотря на строящиеся моськи, очень хотелось… отшлёпать? Не, как-то ласково слишком. Выпороть? Да… типа… Ему хотелось всечь. А в целом наказать, как мальчишку, разбившего вазу и в этом не признавшегося.       Эмоции.       Антон стоит, лыбится, смеётся, общается с гостьей. Вся команда собирается по остальным делам, они заняты или уходят. Серёжа вообще первым сбежал, по спине ещё хлопнул, без слов, одним взглядом невозмутимо сказав: «ну держись» и съебался. Он любит первым съёбываться. И, не влезая, флегматично наблюдать, когда пахнет горелым.       Дима кидает вопросительные взгляды: не понимает, что случилось.       А Антон не обращает внимания. Вот вообще. Он продолжает с лисьей широченной улыбкой часто-часто кивать гостье, своими зелёными глазками заглядывая ей чуть ли не в рот.       Арсений тоже хочет залезть в рот, но только не глазками и не ей. Ну это детали. Мелочи. Ведь, как и говорилось, он не ревнует.       Совершенно.       Ага.       Так вот. Антон на прощание крепко обжимается с гостьей, совсем как с младшей сестрёнкой (и когда вы так сдружиться успели, девчонки?), а потом норовит её проводить на улицу. Мол, покурит.       Арсений провожает его нечитаемым взглядом.       — Слушай, Арс, можешь напомнить, что у тебя по занятости вот в эти дни. Смотри…       Стас отвлекает. Злоба затихает. Потому что её причина ушла. И Арсений успокаивается. Плечи расслабляются, он вновь легко втягивается в рабочий процесс и практически забывает про свой недавний порыв. Возможно, его мальчику даже словесно не прилетит.       Они небольшой оставшейся командой сидят за столом, обсуждают мелкие рабочие вопросы. Арсений в целом умиротворён, вертит между пальцев ручку, с мягкой улыбкой слушая планы Стаса и прикидывая собственные. И в студийку вдруг возвращается Антон…       Арсений поднимает миролюбивый взгляд на него и моментально натыкается на лёгкий след от губной помады на щеке. Взгляд перестаёт быть миролюбивым. Арс лишь надеется, что глаз дёргается не слишком выразительно, что смотрит он не слишком нечитаемо, и что ручка трещит не слишком громко.       Вау.       Вааау.       Оказывается, чем дольше встречаешься, тем больше эмоций. Либо устали друг от друга, либо, наоборот, слишком сблизились, чтобы легко воспринимать все заигрывания (а никак иначе Арсений это теперь не видит) партнёра с другим. Интересно, а Антон понимал, насколько сильно задевал? Он это вообще осознанно делал или нет?       Промаргиваясь, ненатурально извиняюще улыбаясь на удивлённые восклицания Стаса по поводу ручки, Арсений коротко облизывает губы и, продолжая неотрывно пялить на Антона, теперь уж ему в глаза, говорит:       — Да я случайно. Не думал, что такой хрупкий пластик.       А тот смотрит на него ни на грамм виновато, ничего подобного. Ещё бы! Куда там! Он, сука такая, лыбится! Такой очаровашка, действительно! Только нежничать с ним и целовать в пухлые губки.       Ага. Конечно. Арсений хочет лишить его части волос, пока будет таскать за них по кровати, полу или столу, он ещё не определился.       Потому что теперь он ясно видит по этому хитрющему зелёному оттеночку в глазах, что над ним нарочно издевались. Проверяли чувства? Нарочно выводили на эмоции? Зачем? Опять не доставало внимания? А горячей ебли на столе из ТейблТайма не хватило? Когда ещё Серёжа спалил и со стоном: «Ну вы, бля, опять» с хлопком закрыл двери? Кончал-то сладко, и скулил под ним сладко. Вот мало тогда внимания было, да? Ещё хочется?       Что ж.       Будет.       Арсений Антона игнорирует. А что? И он обижаться умеет. И на эмоции выводить. В эту игру могут играть и двое, Антош, сладенький ты мой.       С обворожительной улыбкой и увлечённым процессом взглядом Арсений возвращается в рабочий диалог, охотно развивая все микротемки. Трепаться языком ему не привыкать — навык отточен на соточку. Не замечать старающегося вписаться в разговор Антона и не поддерживать ни его шутеечки, ни в целом мнение, тоже просто. Да даже делать так, чтобы Стас с ребятами не заметили поменявшейся атмосферы — тоже. А Антон, обычно весь такой из себя сучливый, когда от него отворачивались, только смотрел самую малость пристыженно и не перетягивал одеяло. Не просил публично приласкать себя, а тоже старался изображать, будто всё нормально. Ненатурально получалось, но к нему не лезли.       Значит, хочет разобраться один на один. Значит, прав Арсений и тому просто захотелось острых ощущений.       Прекрасно, дорогой. Не шути с человеком, которому уже сорок.       И сотри ты эту ебучую помаду со щеки!       Немного заворковав с девочками из команды, Арсений по-тихому тырит у них из косметички губную помаду. Одной больше, одной меньше — не разорятся. Потом, когда все собираются уходить и выключать свет, он «теряет» своё кольцо, которое снял, чтобы «протереть», и теперь «не понимает», куда оно «закатилось». Все замученные, так что соглашаются не ждать его и уходят.       — Арс, закроешь тогда, — говорит Стас передавая ключи.       Арсений, разумеется, кивает. Как же ему нравится, когда всё идёт по маслу, все задуманные вещи сбываются и хитро заигрывающие создания пристыженно-непонимающе топчутся возле двери, заведя руки за спину. Точнее одно такое создание. Других Арсений не знает и знать не хочет. Хотя сейчас и на этого настроения мало.       — Ты реально кольцо потерял? — тихо спрашивает Антон, стоит им остаться наедине.       — Ага, — невзрачно бросает Арс, вольготно усаживаясь на свой стул и кидая «потерянное» кольцо на стол лёгким движением руки, — эрекционное. Не находил случайно?       — Шутки у тебя, конечно, — закатывает глаза Антон и подходит к нему. Садится на стол, сильно горбясь. Лампа всё-таки пиздец какая низкая для него. Но всё равно сидит, болтает ногой и задумчиво водит по кольцу. Ожидает, видимо. А Арсений молчит. И ждёт. Не реагирует. — А мы это… ну, домой-то поедем?       — Поезжай.       — Да бля, Арс. Ну… чё ты такой?       — Я? — вопросительно поднимая брови, спрашивает Арсений. — И какой же я?       — Да бля ну такой! Отстранённый. Из-за чего?       — А ты не понимаешь?       — Понятия не имею.       С кристально чистыми наглющими глазами говорит Антон, и Арсений не верит ни единому его слову. Потому что все его взгляды знает досконально и эти «невинные» (как у распутного ангела, конечно) интонации тоже выучил за столько лет на твёрдую пятёрку с плюсом. Арсений, разочарованно поджав губы, пару раз кивает и гладит себя по шее, ладонью соскальзывая на затылок.       Антон, видимо, ждёт активных действий. Не зря же выводил, да?       Да.       А хер тебе.       Арсений лезет в телефон, проверяет нет ли каких интересных ивентов, на которые можно пойти в одиночку. Заодно разгребает пришедшие сообщения. А Антон по-прежнему сидит на столе, согнувшись, дёргает ножкой, уже более нервно, и часто бросает на него незадачливые взгляды.       — Ну Арс… Чё ты? Как неродной.       — Я же тебе сказал отправляться домой.       — Да не буду я тебя слушаться. Давай поговорим лучше.       — О чём же? О том, как ты нарочно заигрывал с этой мымрой малолетней?       Антон широко улыбается. Нравится, да? Кайфуешь…       — Да не нарочно и ни с кем я не…       — Ты вот попизди мне здесь.       — Ну Ааарс, — скребёт пальцами по столу, рядом с колечком. Трогать не решается — пока что соблюдает границы. Но ненадолго. Глаза и поджатая, но всё ещё рвущаяся улыбка, выдают в нём прежнее озорство. — Ну к кому ты ревнуешь? Это же глупость. Куда я от тебя денусь?       — А ты меня успокоить желаешь или ещё сильнее вывести?       Антон мычит, призадумавшись, и водит во рту из стороны в сторону языком, оглаживая зубы. Понятно, продолжает провоцировать.       — Скорее второе, а что?       Красный сигнал и зелёный флаг — вещи из разряда синонимов.       — Помаду сотри, — коротко и грубовато. Ровно так, как Арсений и расчитывал.       — А? Оу. На мне что ли осталось? Не заметил. Ты из-за этого что ли? — улыбаясь, и не глядя потирая ладонью щёку именно в том месте, где красуется едва видимый след, говорит Антон.       Не заметил он. Да, конечно. Как скажешь. Звучит очень убедительно.       А какого вообще хрена Арсений на всё это ведётся? Ну его нахуй. Он встаёт и идёт к выходу. Антон подрывается за ним, ударяется башкой о "люстру", ойкает в полустоне и, потирая ушибленный затылок, подлетает к нему. Хватает за запястье.       — Арс, ну ты куда? Вот не люблю, когда ты такой. В себя злишься.       — А надо на тебя?       — А не надо злиться, — говорит и прихватывает зубами нижнюю губу. Подходит ближе, не больше метра расстояние. — Тебе злиться вообще вредно. Дедуля ты мой.       — Если вредно, какого хера провоцируешь, Шаст? — устало вздыхая, тянет Арсений.       — Я для другого. И вообще нет. Я не провоцирую. А ты вот, когда смотрел на меня там, за столом. Когда я, как ты говоришь, заигрывал. О чём ты думал?       — А ты на колени встань, покажу о чём думал.       Антон выдыхает так шумно довольно, что Арсений разрывается между отчаянием и вот прям агрессией. Потому что какого хера ему давят на больную точку ради своих плотских желаний?       Только, сука, тянет. Арсений тянет волосы без возражений вставшего на колени Антона. Возбуждение от горячего сердца тянет уже в паху, прожигая своим пламенем живот и кончики пальцев. И Антон тянет, вместо того, чтобы быстро разделаться с ширинкой и приспустить до бёдер штаны с трусами.       На такого покорного на фоне недавних вымораживающих действий Антона у Арсения стоит железно. Он дожидается, когда же Антон наконец медленно разделается с одеждой и склонится с приоткрытыми губами над головкой, опаляя её своим горячим дыханием, но не спеша брать в рот. Дожидается, в кулак стягивает волосы на его затылке и насаживает на себя, игнорируя возникшее громкое мычание.       В горловом Антон преуспел. Глотка у него будто нарочно природой сделана для глубокого минета. Только рвотный рефлекс достаточно выраженный. Поэтому Арсений не стесняется заталкивать член глубже в рот и, давая порой возможность вдохнуть, выходит почти полностью. Толкается он размашисто. От слюны не только губы, но и щёки, и подбородок Антона похабно поблёскивают в свете вделанных в потолок ламп. Он хрипит, закатывает глаза, давится, но послушно сидит опустив руки, расслабляет челюсть, не замечая ни боли на затылке, ни возникших слёз, только давится порой сильно, сжимая в этот момент собственные пальцы.       — Хватит, — оттягивая за волосы лицо Антона от члена, с рыком произносит Арсений.       Антон хватается за горло, одной рукой опираясь на пол перед собой. Дышит очень громко, мычаще, часто глотает и рефлекторно облизывается, временами откашливаясь.       — Вставай.       — Дай мне мин…       — Встал.       Антон морщится, но покорно, — хоть и со стоном, — поднимается. Отряхивает колени, вопросительно смотрит на Арсения.       — Сегодня ты, кстати, не кончаешь.       — Ну Арс…       — На стол.       — Залезть? — удивлённо уточняет Антон, неверяще оглядывая будто бы совсем и не стол, а ведьминский котёл, уже ожидающий в себе вкусное человеческое мясо пока ещё в свежем — даже чересчур — состоянии.       — Блять, на карачки встать. Шаст, не выводи меня ещё больше. А то таким темпом не я тебя ебать буду, а эта баба страпонить. Пиздуй давай, — Арсений толкает замеревшего Антона в спину. Тот делает длинный шаг, упирается в стол двумя руками и пугливо оборачивается.       — У тебя с собой смазка?       — Нет.       Арсений стоит за спиной Антона, очень близко, почти обнимает. Но всего лишь почти. Не касаясь, протягивает к его ремню руки и расстёгивает штаны. Спускает их до бёдер, буквально, чтобы оголить задницу. Первым делом сжимает правую половинку, крепко. Антон дёргается и низко стонет. Стонет ещё громче, когда Арсений без особого размаха больно бьёт по тому же месту и опять хватает, тянет кожу, сжимает. Приближается губами к уху. Шепчет:       — Нравится, да? Я тебя, реально, так не удовлетворяю, что ты прибегаешь к ебучей ревности, Шаст?       Опять шлёпает и хватает Антона за волосы, оттягивая голову в противоположную от себя сторону. В открывшуюся шею тычется зубами. Скользит, дразнит. Не кусает, нет. Но немного кожи, оставляя мокрый след, захватывает.       — Зачем ты так со мной? — шепчет на ухо уже более низко и рвано. — Давно не получал? Ты мне в прошлый раз сказал быть поласковее в постели. Что-то поменялось?       — Иногда можно и… не помягче, — неуверенно говорит Антон, переминаясь с ноги на ногу. Всё ещё держащий его за волосы Арсений, запрокидывает ему голову назад. Резкий искусственный свет бьёт Шаста по глазам.       — Как сейчас, да? Сучка, какая же ты сучка, Шаст. Козёл просто. Невероятный. А взять тебя на этом столе без смазки достаточно жёстко?       Наверное, даже перебор по жёсткости, но Арсений себя не слушает, точнее свою разумную часть, а вот другую — за милую душу! На вдаривших в голову эмоциях он прижимает Антона к столу, надавливая ладонью ему на затылок и потирается о немного покрасневшие ягодицы пахом. Он в одежде, но член окреп достаточно, чтобы ощущаться даже через штаны.       — Блять, — уже самостоятельно склоняя голову ниже и отклячивая зад, порывисто выдыхает Антон. — Тащусь, когда ты такой.       — Какой?       — Ёбырь-террорист, блять.       Арсений ударяет ладонью по ягодице, по очереди то по левой, то по правой. Всего по одному удару, потому что дальше он хватается за них двумя руками и разводит в стороны, открывая вид на голую сморщенную дырку. Антон ударяется лбом об стол, когда чувствует, как два больших пальца начинают одновременно проникать в него на одну фалангу.       — Блять, ну реально на сухую что ли?       — А ты в следующий раз думай, когда и где будешь выводить меня. Если захотелось трахнуться жёстко, так мог бы дома и сказать.       — Дома эффект не тот будет.       — Тогда лежи, блять, и не выёбывайся, — заканчивает свои слова очередным шлепком, от которого Антон уже стонет в себя, сильнее прогибаясь в пояснице.       Не выдерживая, Арсений кладёт на них горячие ладони, подбираясь под рубашку с футболкой, и скребёт с середины спины, как кот, пальцами вниз, всё опадая, расслабляясь и вновь прижимаясь к коже ладонями, под конец останавливает руки на поясе, накрыв тазовые косточки.       — Реально драть тебя хочется, Шаст. Как ты это делаешь? — в голосе — лёгкое недоумение.       Зато Антон, даже в морду его наглую смотреть не надо, чтобы понять это, лыбится, задорно начиная вертеть бёдрами.       — Я ведь ничего не делаю. Это всё в твоей голове.       Ага. Чисто в голове его парень вертит своей задницей так, что одновременно хочется выпороть её до насыщенного алого и насадить на член, желательно без нежной прелюдии, и трахать резко-грубо, наблюдая, как сначала головка, затем весь ствол до основания поглощаются этой ненасытной дыркой, затем, как она отпускает его, но сжимается вслед так боязно крепко, что желание вдолбить обратно до упора напрочь сшибает рассудок.       Секс у них был недавно. Буквально ночью. То есть в три часа. Только он помогал вымотать Шаста, оторвав его от игры на телефоне, и уложить наконец баиньки. Никакие другие способы уже не работали (хотя вот раньше…). Судя по состоянию ануса, заблаговременно эта хитрая жопа не готовилась, то есть план развести на ревность появился у него спонтанно.       Радует, что он не с самого дома его вынашивал. Огорчает, ведь тогда реально сложно ебать будет так, чтобы боль не стала совсем уж отталкивающей.       Бля, ну вот опять думать заставляет, пока сам лежит, ожидая, ничего не собираясь делать, ну сука такая! Манипулятор мелкий. Будто не восемь лет разницы, а все, блять, восемнадцать! Раздумывая, как лучше поступить, Арсений ударяет его разок по заднице (слышит довольный стон) и достаёт из кармана губную помаду. До появления гениальной мысли этого занятия должно хватить.       Арс давит ладонью Антону в спину, чтобы тот не дёргался, и начинает писать помадой — вкуснейшего алого цвета, — ровно по мягким, где-то порозовевшим, ягодицам.       На левой половинке пишет: «Хочет», на второй: «Член». И рисует стрелочки от обоих слов, ведущие ровно к дырке.       — Арс… ты что там делаешь?       — А на что похоже?       — Ну это не язык… но… я не понимаю.       — Вот и не понимай дальше.       Мелковато. Задирает вверх рубашку с футболкой, пишет на пояснице крупными буквами: «мой», ведёт от этого слова вдоль уходящего позвоночника стрелку во всё то же направление. Потом в зеркало на себя такого красивого, отданного всецело чужой власти, будет любоваться, закатывая глаза от банальности написанного, но поджимая губы улыбаясь, слыша загнанное сердце в груди, от самого смысла.       Почти всё.       Переворачивает его. Теперь Антон с приспущенными штанами, отлично эрегированным членом и румяными щеками с помутневшими зелёными глазами, стоит перед ним в полусгибе, опираясь на стол позади себя руками.       — Помада? — удивлённо (вот это искренне) восклицает. — Ты где помаду раздобыл?       — Из твоей косметички, — парирует Арсений. — Рубашку задрал. И под ней что — тоже. Шнеле, Шаст. Я дверь, кстати, не закрывал.       — В смысле не закрывал? — выпучивает глаза, по ним читается настоящий испуг, немного освежающий его помутневшую от возбуждения голову. Видимо, настолько был поглощён своей шалостью, что решил отдаться без задней мысли и необходимой в их случае настороженности. А теперь вот пугается последствий.       Хорошо. Вкусно. Наказанный мальчик не должен только плыть. Наказанный мальчик должен страдать, чтобы усвоил урок, как не нужно себя вести. Арсений несильно ударяет, можно даже сказать шлёпает, его по щеке, подгоняя.       — Теперь понимаешь, почему нужно быстро всё делать?       — А если услышат?       — Ну так стони потише, дорогой. Проблем-то? — уже выводя первые чёрточки на животе, говорит Арсений.       Антон пялит вниз, хмурится, стараясь прочитать возникающий вверх ногами текст. Первая и вторая буквы читаются просто, Шаст проговаривает их одними губами, сразу доходя до смысла и смотрит на Арсения уже более раздосадованно-недовольно.       — Чё так банально-то?       — Я тебе просто напоминаю, что сегодня ты не кончаешь. Это явно излишество в сексе для тебя, — заканчивая выводить последнюю «а», с удовольствием проговаривает Арсений. Он закрывает, окидывает помаду в сторону и ещё раз оглядывает полученную надпись.       «Шлюха». Пусть и банально, но нехер вести себя так: демонстрирует Арс, вновь за бёдра хватая и переворачивая Антона обратно грудью к столу. Да и на стол.       Антон не скулит, не сопротивляется. Слегка прикусив губу, скоблит пальцами по столешнице, особо не играя тазом, но порой повиливая. Без прежнего энтузиазма Арсений разок шлёпает его по заднице, чтобы угомонить, и почесав подбородок, идёт к своим вещам. Он не помнит точно, что сегодня брал с собой. Может быть, среди них найдётся какой-нибудь крем или по пути взгляд за что-нибудь зацепится.       Но это вскоре становится не нужно. На сумке, немного провалившись в неё, лежит одинокий запечатанный презерватив. Арсений берёт его двумя пальцами и вертит в разные стороны с задумчивым выражением. Они обычно, если в защитке ебутся, другую фирму выбирают. Либо Шаста потянуло на эксперименты, либо это какое-то божественное дарование.       Повёрнутая хмурящаяся голова опровергает первый вариант.       — Не знал, что ты с собой презики носишь. Или Серый подогнал?       Брови Арсения в ту же секунду поднимаются вверх. Никаких звуков он не издаёт, и вообще к Антону спиной стоит. Пусть без ответа мучается.       Конечно, как же он мог не догнать, кто это мог подкинуть? Главный сексолог команды, прекрасно знающий эти сердитые взгляды и творящиеся между ними временами странные порывы, похожие на какие-то «брачные игры», видевший настрой Шаста во время игры, да и всегда таскающий в кармане презерватив.       Интересно, насколько сильно он закатит глаза, если написать ему «спасибо»? Нет, Арсений хочет это видеть. Скажет в следующий раз при встрече, а пока что разрывает упаковку и возвращается к утомившемуся от паузы Антону.       Без церемоний, проталкивает в заждавшийся анус сразу два, обтянутых резинкой, пальца. Антон шипит, но не стонет. Даже рот ладошкой прикрывает и задницу старается расслабить. Арсений не целует его, не гладит, не хвалит за терпение, не утешает. То есть наказывает. Для любящего отзывчивость Шаста такое к нему отношение сущее наказание.       В какой-то момент Арсений настолько увлекается процессом траханья своего мальчика пальчиками, что забывает об их местоположении. Вспоминает из-за раздавшихся за дверью голосов. И самому становится страшно. Вдруг по ошибке откроют дверь, или сюда кому-то срочно понадобилось, и увидят это.       Ладно, если увидят.       А если сфоткают?       Но… как горят-то внутри Арсения все органы от того, на какой тонкой грани они находятся. Было остановившись и пересечась с взглядом Антона, он ловит его ошалело-несчастный, так и умоляющий не делать этого. Чего этого? Не возобновлять движения. А Арсений возобновляет. Медленно толкается пальцами, словно неспешно трахает, нарочно массируя простату, вместо растяжки стенок.       От бурлящей мысли проколоться, Антон совершенно не может себя сдерживать. Он кусает палец, жмурится, старается уйти с пальцев, выталкивает их мышцами ануса, но всё равно позорно тихо постанывает от того, скоро возвращаясь обратно и насаживаясь глубже. До упора.       Любит глубоко. И в глотке, и в дырке. Арсений рад, что природа не обделила его членом, и он теперь может заталкивать его так, как хочется его парню.       Кстати, о членах.       Вторую руку просовывает между бёдер, сжимает сначала мошонку, дожидается очередного дёрганья, и ведёт ладонью выше. Как и ожидал, хуй у Антона стоит, на головке скопилось немного секрета, и весь он такой крепкий, чёткий, приносящий бурю эмоций заскулившему владельцу, что понятно, насколько близко на самом деле тот к оргазму.       Что ж. Сегодня же без этого, да?       Звуки за дверью удаляются, и как только идеальная тишина начинает бить по ушам, Антон не выдерживает и всё-таки стонет очень откровенно, прогибаясь в пояснице и насаживаясь на пальцы до предела.       Мальчик сдался. Мальчик сломался. Мальчик поплыл.       Арсений чисто ради интереса кладёт ладонь ему на пояс, даже не гладит, а вот просто кладёт, и уже от этого Шаст сильнее вбивается в стол, в очередной раз глухо стонет, сжимая анусом остановившиеся в нём пальцы. Переёбывается от обычного касания.       Очень вкусно. Можно и ещё немного поиграться… хотя. Опять шум за дверью. К чёрту. Палку перегибать не нужно.       Ну немножко.       Арсений осторожно переносит презерватив себе на член, немного пачкается, цокает, закатывая глаза — брезгливость так просто не вытравишь, — вытирается о чужие штаны (пусть чувствует себя ещё более грязным, хоть и в прямом смысле слова), одну ладонь устраивает не бедре, практически тазу, направляет во вход головку и медленно толкается.       Как раз в тот момент, когда новый шум за дверью становится особенно громким.       Нервничая, и ещё больше благодаря этому заводясь, Антон до кулаков сжимает руки, кусает до боли губы, закрывая веки до прыгающих перед глазами пятен. Но всё равно не выдерживает и тихо стонет.       Член продвигается очень туго, к тому же анус постоянно сжимается — всё нервы, разумеется. Желая расслабить (сарказм) своего ненаглядного, Арс крепче сжимает пальцы у него на бедре, приближается к нему ещё плотнее, чтобы удобно схватить за волосы и оттянуть, вцепившись за корни, вверх.       Вот теперь стон нормальный. Только член начинает проходить ещё туже, слишком сильная пульсация в анусе начинается.       — Если не расслабишься, я войду в тебя до конца одним махом.       — Сам потом лечить меня будешь.       — То есть отправлю отклячивать задницу перед проктологом и потом буду тебе свечи в жопу засовывать? Заманчиво, — Арсений облизывает губы и шлёпает Антона по ягодице, вызывая очередной не то стон, не то скулёж. — Боже, как ты сжимаешься. Я в тебе и пару движений не сделал, а уже кончить хочу. Сучка ты моя распутная, а не Шастун Антон Андреевич. Как ты там, «папочкой» просил себя называть?       — А ты злопамятный, — мычит в руки Антон.       — Иногда бывает, — легко соглашается Арсений. — Люблю припоминать чужие проёбы. Как же в тебе хорошо, «папочка», — наклоняясь к уху Антона ядовито шепчет, параллельно входя в него до яиц и наматывая, отводя в сторону, его шевелюру на кулак.       — Блять, — с тонущим в стоне полувскриком Шаст скребёт ногтями по столу. Цепляет лежащее там якобы потерянное кольцо и случайно смахивает его на пол.       Можно ли быть ещё громче?       Арсений не то, чтобы хочет попасться, но… а как тут устоять-то?       Он выдаёт звонкий шлепок по алой заднице и увеличивает скорость фрикций, от чего Антон бьётся лбом об стол, видимо, стараясь убавить немного наваждения. Ну нет, мальчик, это слишком просто. Арс запрокидывает его голову за волосы, и теперь слышит стон на нужной (ой услышат за дверью, если будут проходить мимо) громкости. Скорее всего именно из-за азарта быть пойманным, сердце в нём настолько быстро стало качать кровь, что зажгло всё тело и застучало в ушах.       — Антон Андреевич, — ровно встав и поместив для удобства уже обе ладони Антону на таз, с придыханием говорит Арсений, — как вам мысль, что я сейчас кончу, а Вам таким низким и униженным до дома придётся ползти? И зачем выводил, да, Антош? Зазря всё, ведь главное удовольствие так и не полу… мгммм…       Пропадая в стоне из-за того, с какой силой заработали мышцы ануса, то есть от того, как крепко они обхватили готовый к разрядке член Арсения, он сжал красную кожу на бёдрах Антона пальцами, не просто удобнее насаживая его на себя и поддерживая, но и натурально останавливая от дрожи, всё равно продолжавшей чувствоваться руками. Протяжный стон Антона и завертевшееся по столу лицо, красной, мокрой от текущей из губ слюны, щекой упираясь в собственное предплечье, только подтвердили догадку Арса.       — Ты, блять, без рук кончил? Я тебе разве разрешал кончать?       А Антону похуй. Он продолжает чувствовать в себе агрессивные толчки, осадочно сжимается и громко дышит через рот. Не приходя в себя, а подобно сабу-мазохисту пребывая в спейсе. Ему хорошо. Его мальчику хорошо.       Вот так и наказывай…       — Какая ж ты сучка, Шаст, — даже не разочарованно. Нет. Нежно говорит Арсений, кончив, но ещё не покинув его тело, и, подбираясь под футболкой с рубашкой, ласково ведёт ладонью по его мокрой спине. — Доволен?       — А, может, снять запрет на заигрывания с чужими? — бормочет Антон.       Арс бьёт его по заднице.       Ага, конечно. Разбежался.       — Твоему парню сорок лет, имей совесть.       — Ты из меня её вытрахал. Пиздец. Арс. А мне понравилось. А…       — Больше так не делай, — устало отвечает Арсений, стягивая с себя грязный наполненный презерватив. Он держит его за резинку возле начала, брезгливо морща лицо и разглядывая, куда бы это добро положить.       Антон всё ещё немного подрагивающими руками натягивает на себя обратно одежду, чуть прислоняется задницей к столу, глядит на застывшего в тяжёлых думах Арсения, усмехается, головой качает и забирает причину его мучений.       Ну, одну по крайней мере.       И идёт к своей сумке. К счастью, у него там находится маленькая пачка влажных салфеток, лишающаяся сразу двух своих жительниц.       Арсений вытирает слегка проступивший на лбу пот, поправляет волосы и устало-грозным голосом спрашивает:       — Мы договорились?       — Конечно, — с ангельской улыбкой поворачивается к нему Антон.       Арсений медленно проводит языком по нижней губе. Потому что чувствует и видит в озорных и по-прежнему разнеженных недавним оргазмом зелёных глазках пиздёж. Вздыхает.       Ну ладно.